Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи на острые темы

Нескончаемое и тотальное ограбление

вкл. . Опубликовано в Полемика Просмотров: 2565

События разворачивались так, что все предыдущее тайные, полутайные или совсем открытые аукционы на Западе, разбазаривание через «Антиквариат», царственные дары чиновников высшего ранга, багажные вагоны, уходившие в Европу, морские транспорты, груженные музейными ценностями и швартовавшиеся в портах другого континента, склады и магазины «сокровищ из России» по обе стороны океана — все это могло показаться теперь интермедиями драмы, которая начиналась за плотно закрытым занавесом.

Слухам отказывались верить; даже падкие до сенсаций западные газеты подвергали их сомнению. Так случилось, когда проник в печать разговор между известным французским коллекционером и неким лондонским торговцем, который предлагал «доставить любую из эрмитажных картин». Раскрыв альбом с изображением лучших наших Рафаэлей, Тицианов, Рембрандтов, он хлопнул по нему ладонью: «Выбирайте!»

Но невероятные слухи все более походили на правду. В январе 1931 года «Тайме» напечатала письмо в редакцию профессора истории искусств Лондонского университета Танкреда Борениуса. Эксперт одного из самых крупных антикварно-аукционных домов, Борениус, «счел нужным открыто заявить» о появлении в Европе шести первоклассных картин Эрмитажа. Однако английская газета, известная своей осторожностью в информации, предложила торгпредству в Лондоне опровергнуть свое сообщение. Предложение осталось без ответа.

Вскоре факт появления эрмитажных картин в Европе подтвердила парижская «Гренгуар»; назван был даже посредник — антикварная фирма Кнедлер. «Если наше сообщение не верно, — писала газета, — мы будем рады возможности его исправить». Опровержения не последовало и на этот раз.

Слухи приобретали уже ту устойчивость, когда люди известного склада не упускают шанса «войти в дело». Параллельно с европейскими, только с еще большей мобильностью, разворачивались события за океаном. Синдикат американских антикваров дал своему представителю в Москве телеграмму, в которой прямо говорилось о реальной заинтересованности в приобретении лучших картин Эрмитажа и содержалось предложение начать действовать.

Представителя синдиката не нужно было учить дипломатическим тонкостям. «Время — деньги», — решил он и в тот же день с телеграммой в руках явился в кабинет директора «Антиквариата».

— Что! — воскликнул тот. — Продавать сокровища Эрмитажа?! Какая дикая мысль!!

Но оказалось, поверенный синдиката был готов к такому обороту дела. Во всяком случае, он не поспешил откланяться, и, поскольку после гневно-удивленного восклицания ему указали не на дверь, а на кресло, воспользовавшись последним, выдержал паузу.

Она была продолжительной. Директор «Антиквариата» быстро ходил по кабинету, по-видимому, стараясь унять охватившее его негодование. Наконец он остановился и сказал неожиданно спокойным голосом:

— Если вашим друзьям в Америке угодно будет сделать предложение, то мы, конечно, передадим его соответствующим инстанциям. Решать будут там.

Телеграмма, содержащая суть разговора в «Антиквариате», была отправлена в Америку немедленно. Ответ не заставил себя ждать: синдикат тотчас телеграфировал список сорока шедевров Эрмитажа, которые намерен приобрести. Среди названных — Леонардо да Винчи, Рафаэль, Ван Эйк, Рубенс... Короче: за все сорок картин синдикат предлагает пять миллионов долларов.

Сумма несколько озадачивала. Как вспоминал потом представитель синдиката, он подумал тогда, что с таким же успехом можно было предложить десять долларов за Рембрандта. Однако не нашел достаточных причин, чтобы не довести текст телеграммы до сведения одного из заместителей наркома. Эффект был примерно тот же:

— Да они что, считают нас за детей?! Разве мы не знаем, почем продаются такие картины в Париже, Лондоне, Нью-Йорке?! Если они серьезно заинтересованы, то пусть и делают серьезные предложения!

Трудно сказать, по какому случаю на столе хозяина этого кабинета оказался вдруг каталог Эрмитажа, но, открыв его на странице с воспроизведением «Мадонны Бенуа» Леонардо да Винчи, он стукнул по нему кулаком:

— Да одна эта картина стоит пять миллионов золотых рублей!

Поверенный синдиката быстро смекнул: это 2,6 миллиона долларов. Пока же оставалось тратить доллары на еще одну телеграмму в Америку. Ответ был более чем четким: «Конкретно предлагаем за Леонардо да Винчи 2 000 000 долларов».

Поскольку запрошенная цена на этот раз не очень превышала предложенную, можно было постучаться в кабинет повыше.

Нижеследующий, как, впрочем, и предыдущий, разговор воспроизводим по воспоминаниям его участника, который, опять-таки с телеграммой в руках, явился к Микояну.

— Намерения у нас серьезные, — сказал нарком, но, улыбнувшись, добавил: — Конечно, в один прекрасный день революция произойдет и у вас, и тогда мы заберем картину назад. Так что, по существу, мы вам ее передаем- лишь во временное пользование.

Была ли это шутка, сказать сейчас не решимся. Что же касается цены, Микоян, конечно, не шутил — он был тверд: пять миллионов золотых рублей, и ни копейки меньше.

Коса нашла на камень — ответ на очередную телеграмму последствий уже не. имел: к двум миллионам долларов синдикат не соглашался прибавить ни цента.

Трудно сказать, чем бы кончился торг за Леонардо, если бы в это самое время не приоткрылась завеса над тайной, до сих пор тщательно охраняемой. Выяснилось, что некое частное лицо уже покупает картины Эрмитажа!.. Лицо, правда, оказалось не совсем частным, и хотя покупало оно картины в личную собственность, но являлось не кем иным, как министром финансов Соединенных Штатов Эндрю Меллоном.

Обнаружив это и несмотря на внушительный статус, синдикат дал задний ход. И вот почему.

Министр финансов Меллон, пересидевший на этом посту трех президентов, фигура особенная. Получив в наследство несколько миллионов долларов, он превратил их в одно из крупнейших состояний Америки — третье по счету. Как никто другой из миллиардеров, Меллон обладал качествами, которых соперники боялись не без оснований. Так, начав борьбу с Пенсильванским Стандарт-Ойл, он буквально переломил хребет этому любимому детищу Рокфеллера. Сухой, подтянутый, сдержанный и крайне скупой на интервью, миллиардер был известен, быть может, единственным проникшим в печать афоризмом: «Чтобы утвердить за собой победу, нет необходимости быть грубым с людьми». Возможно, небезынтересную черту к портрету добавит и факт, прямо связанный с нашей темой.

В 1931 году Меллон прибыл в Европу с целью, широко афишируемой прессой, — «убедить Англию принять участие в бойкоте СССР». Другая, сохраняемая в глубочайшей тайне, как выяснилось позже, заключалась в том, что из Европы было удобнее вести переговоры о личных интересах со страной, к бойкоту которой он призывал.

В то самое время, когда Меллон «уламывал» Англию бойкотировать СССР, личный его секретарь отправился в Ленинград с миссией несколько иного рода. По залам Эрмитажа, закрытым на этот час для публики, секретаря Меллона сопровождала группа «искусствоведов» из Внешторга. Впрочем, вот как он сам об этом вспоминает: «Меня провели по всему Эрмитажу и заявили: «Мы продаем все — любое в любом музее. Выбирайте, что вам интереснее». «Понятно, я выбрал для Меллона, что считал лучшим».

Собеседник, передавший этот разговор, спросил:

— Как не стыдно такому лицу, как Меллон, приобретать русские сокровища, продаваемые из-под полы и втайне от народа?

— Что же тут стыдного? Если бы не купил мой патрон, купили бы все равно другие.

Отдадим должное откровенности, как, впрочем, и изысканному вкусу секретаря, — он действительно выбрал лучшее!

К горькому рубежу подошла наша хроника. Приходится называть, хотя и далеко не полный список того, что ушло из Эрмитажа, — только в одну коллекцию Меллона. Ушло навсегда:

«Благовещение» Яна Ван Эйка (инв. № 443) — единственная картина великого мастера, бывшая в нашей стране;

из четырех Рафаэлей — два лучших: «Мадонна Альба» и «Святой Георгий» (№№ 38, 39);

«Поклонение волхвов» Боттичелли (№ 3) — один из самых изумительных колористических шедевров великого мастера;

триптих Перуджино с «Распятием» в средней части (№ 1666) — лучшая станковая картина итальянского живописца;

«Венера с зеркалом» Тициана (№ 99), — считавшаяся наиболее драгоценным перлом Эрмитажа;

эскиз Веласкеса к «Портрету папы Иннокентия X» (№ 418), тот самый, о котором говорят, что, увидев свое изображение, папа воскликнул: «Это слишком правдиво!»

два из четырех, несомненно, лучших творений Халса — «Портрет сына художника» и «Портрет веселого офицера» (№№ 770, 773);

загадочная «Девушка с метлой» и знаменитейший портрет, так называемый «Ян Собесский» (№№ 826, 811) Рембрандта;

«Елена Фоурмен» Рубенса (№ 576) — изумительнейший по психологической глубине и колориту портрет второй жены художника;

«Лорд Филипп Уортон» (№616) Ван Дейка — лучший из лучших портретов фламандского мастера. Список этот — этот мартиролог! — пополнивший коллекцию американского миллиардера, далек, увы, от завершения. Когда-нибудь полный список этих жертв времени воспроизведут специалисты, а пока об этой трагедии русской культуры в нашей печати не сказано ни единым словом.

Отметим и другое. Если большинство буржуазных правительств смотрело на эти события сквозь пальцы и предпочитало молчание, то голос общественного мнения звучал громко и определенно. Сообщения о распродажах Эрмитажа печатались изо дня в день на первых полосах, причем комментарии были более чем конкретны. Одна из парижских газет, в частности, писала: «Мы вправе удивляться тому, что богатейший министр правительства, охотно дающего другим уроки добродетели и даже не признающего СССР, позволяет себе для обогащения своих коллекций купить сокровища, отнятые у народа».

Но закончим с Меллоном. В мае 1933 года департамент полиции США назначил расследование финансовой деятельности министра. Обнаружилось, что он скрывал от фиска действительные размеры своих доходов и не уплатил налога в размере многих миллионов долларов. Но, зная законы страны, по которым филантропия освобождает от наказания, Меллон нашел способ выйти из положения: он пожертвовал Национальной галерее в Вашингтоне свою 50-миллионную коллекцию картин. Согласно закону, это собрание, оставаясь в частном владении, было бы обложено налогом в 32 362 000 долларов, причем их следовало уплатить наличными. Так что переданная в Национальную галерею коллекция оставила кругленькую эту сумму в кармане миллиардера.

Судить, однако, чужих миллиардеров не входит в задачу этой хроники — наша трагедия разыгрывалась не за океаном и оказывала себя уже не интермедиями, а целыми актами.

Грозной комиссии «Антиквариата», еще недавно «спускавшей» в Эрмитаж предписания такого рода: «Выделить картин на три миллиона золотых рублей», теперь уже не было надобности себя утруждать. Машина . была запущена на полный ход. Собиратели с миллионами, антиквары-перекупщики, пользуясь каталогом галереи и заранее сговариваясь о цене с «соответствующими инстанциями», начали просто выписывать шедевры Эрмитажа, как выписывают нынче барахло по каталогам универсальных магазинов: «пришлите «Диану» Гудона», «Вышлите «Пир Клеопатры» Тьеполо»...

Простейшим этим операциям предшествовала, правда, небольшая формальность: директора Эрмитажа вызывали к начальству, где и отдавали устный приказ выдать такую-то картину. Как рассказывал автору хорошо запомнивший страшное это время академик Б. Б. Пиотровский, картины исчезали ночью — как люди. По ночам к.подъезду Эрмитажа подкатывали машины, похожие на те, в которых увозили тогда людей. На другой день на месте, где красовалась известная всему миру картина Рембрандта «Жена Пентефрия обвиняет Иосифа» (№ 794), появлялась табличка: «Картина взята на реставрацию»; на месте, где вчера еще светился, играл перламутром красок шедевр Ватто «Влюбленный меццетен» (№ 1503), — другая: «Картина снята для фотографирования». А в скором времени в Чикаго открывается выставка «Век прогресса», экспозицию которой украшают обе эти картины — только одна принадлежит фирме Кнедлер, вторая — музею «Метрополитен»...

Рецензируя «незабываемую» эту выставку, один французский критик, между прочим, писал: «Да будет позволено выразить сожаление, что при распродаже Эрмитажа Франция не фигурировала среди покупателей. Ни Луврский музей, ни министры, ни управляющие ведомством изящных искусств об этом не подумали... В России есть еще картины Ватто, да будет это известно. Я уверен, что, если правительство испросит у палаты кредит в 10 миллионов франков, дабы мы могли войти в их владение, это предложение будет встречено с одобрением». И вряд ли приходится в этом сомневаться — почва была подготовлена.

Эрмитаж жил «новой» жизнью периода «реконструкции». На заседаниях музейного комитета, которые вел теперь представитель нового руководства, всерьез обсуждался вопрос: считать ли Ватто «аристократическим» или только «буржуазным» художником. Сейчас, конечно, трудно представить себе, что проект выставки XVII века был провален только потому, что представитель «сверху» заявил:

— Помилуйте, у вас там Людовик XIV! Уберите Людовика, и мы разрешим выставку!..

(Прерывая хронику, автор берет себе место в скобках, чтобы вспомнить не такое давнее, а из собственного опыта тепленькое еще времечко, когда нашему брату журналисту твердили: «Давайте, побольше давайте об охране памятников! Только никаких куполов, никаких церквей!..» Стыдно, а выкручивались.) Но продолжим о давнем. В 1932 году помощник хранителя Лувра побывал в наших музеях. Вот что он писал по возвращении в Париж: «Сезанн великолепно представлен; над его картинами, однако, красуется такое объявление: «Дебюты французского империализма». В двух музеях я видел по зале Пикассо. В каждом из них было написано: «Зала буржуазной гнили».

Привожу невероятные эти свидетельства как доказательство полного пренебрежения к культуре того, кто ею заправлял, готовя почву преступлению, не замедлившему сказаться. Самое время ответить на вопрос: кем именно она готовилась?

В начале нашей хроники впервые опубликован ответ Сталина на письмо И. А. Орбели. История его многое объясняет.

Новый директор Эрмитажа Б. В. Легран, человек, разжалованный в руководители крупнейшего музея мира, но по роду прежних своих занятий все-таки близкий к «верхам», знавший «ходы», посоветовал тогдашнему хранителю отдела Востока Орбели написать Сталину. Мотивировал он это тем, что «вождь перестал доверять партийцам», а письмо беспартийного Орбели, которое он, Легран, вручит своему другу Енукидзе для передачи Сталину, дойдет и возымеет действие — в отличие от других писем, не единожды посылавшихся сотрудниками Эрмитажа в этот адрес, но оставленных без ответа, если не считать, конечно, последствий, о которых рассказано выше.

Как знаем мы теперь, Сталин писал ответ в самый разгар «музейного экспорта», но, говоря, «что можно считать вопрос исчерпанным», вождь, по своему обыкновению, лукавил: фраза о том, что «соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг не трогать сектор Востока Эрмитажа», была, в сущности, издевкой — вакханалия распродажи картин продолжалась.

Уже после письма Сталина Эрмитаж навсегда покинул шедевр Рембрандта «Отречение апостола Петра» (№ 799). Спустя полгода Мельбурнская галерея заполучила в свою собственность одну из самых блистательных картин Тьеполо — «Пир Клеопатры» (№ 317), а вслед за ним — через год — из Эрмитажа навсегда ушел редчайший по своим достоинствам так называемый «Татищевский складень» — «Распятие» и «Страшный суд» — (№ 444) кисти Губерта Ван Эйка. Единственная в России работа великого этого мастера украшает теперь экспозицию музея «Метрополитен» в Нью-Йорке.

В 1933 году губительная волна распродаж ударила и по выдающемуся, известному всему миру собранию Музея Нового Западного искусства. В тот год мы потеряли знаменитый «Портрет жены художника» Сезанна и один из первейших шедевров Ван Гога «Ночное кафе»...

Настало, однако, время расставить все точки над «i». Но, назвав поименно виновников преступления, мы все-таки не ответим на вопрос: кто они? Одного перечня здесь мало — нужен социально-психологический портрет. Начнем с очевидного.

Самая мысль о возможности «музейного экспорта» могла, конечно, прийти в голову людям, совершенно свободным от культурных и национальных традиций, — «что он Гекубе иль ему Гекуба?». Вершить же такие дела было по силам только очень высоким чинам. Насколько высоким, говорит тот факт, что все попытки Луначарского воспрепятствовать распродаже оказались тщетны: наркому просвещения противостоял более могущественный нарком — Внешторга. И тем не менее масштабы преступления таковы, что замкнуть его пределами одного, пусть и могущественного этого ведомства было бы противоестественно — игра шла по крупной, и все нити тянулись к фигуре номер один.

Допустим, что «лучший друг физкультурников» имел весьма смутное представление о Рафаэле и Тициане, но, читая хотя бы газеты, «лучший друг моряков» не мог упустить множества появившихся в те дни сообщений о том, например, что транспорт с партией картин голландских мастеров на выставку в Лондон сопровождали два эсминца. Из одного такого факта «корифею наук» нетрудно было уразуметь, на чем можно сорвать куш. Учтем здесь и то обстоятельство, что к началу 30-х годов «гению всех времен и народов» почти уже некому было доказывать макиавеллиев тезис, что цель оправдывает средства — оставленное им окружение в этом не сомневалось, а всяким Луначарским с их «нравственными комплексами» и не понявшим что к чему музейным интеллигентам можно для начала строго указать на великую цель — «стране нужна иностранная техника». Именно так. поставил вопрос властитель осиротевшей по смерти Ленина страны и, не рассчитывая больше на пеньку и бруснику, решил, что лошадью, которая вывезет тяжкий воз индустриализации и коллективизации, должно стать культурное достояние России.

В этом «деянии» в полной мере проявилась хваленая дальновидность «великого стратега». А то, что отторгнутые территории можно вернуть, концессии — выкупить, разрушенное хозяйство — восстановить, а нового Эрмитажа создать нельзя, — не входило в сферу его умозаключений. Так удивляться ли, что не смущало Сталина и то, что несколько чудовищным способом добытых миллионов почти ничего не значат в государственном бюджете, а мистическую свою манию сплошной коллективизации можно насытить иным путем?

В самом деле, была ли альтернатива получить «фордзоны», не разоряя Эрмитажа? Была, и не одна.

На проходившем в те же годы в Ленинграде пушном аукционе американская фирма заключила с Внешторгом договор о поставке пушнины на десять миллионов долларов, что мы очень скоро и без ущерба национальному достоянию выполнили.

Но, допустим, Сталин считал приличнее решить валютную проблему с помощью изящных искусств. В таком случае не мог он не быть осведомлен, что также нуждавшейся в валюте Германии в то же самое время предложили пополнить казну с помощью культурного достояния, однако не в ущерб ему: консорциум крупнейших антикваров в Париже предоставлял Германии возможность получить миллиард франков под залог некоторых картин из музеев Берлина, Дрездена, Мюнхена, Кельна. Картины всего лишь должны быть перевезены во Францию, выставлены в специальном помещении, а по выплате долга возвращены обратно...

Зная все это, можно ли было решиться на разгром величайшего музея мира в своей собственной стране?! Но тогда придется поставить и второй вопрос: мог ли иначе поступить человек, обезглавивший свою собственную армию накануне войны, неизбежность которой ясна была каждому?..

От таких вопросов и ответов на них никуда не денешься. Но не сомневаюсь, что и после этого поучительного экскурса в историю и несмотря на логику очевидного, будут читатели, которые подумают: «А стоит ли лягать мертвого льва?» Но весь вопрос, однако, в том: а был ли лев?.. С этой легендой пора бы покончить навсегда. Неужели, зная сегодня даже далеко не все, содеянное Сталиным, можно сомневаться, что если это и был лев, то уже отведавший человечины? Иначе не объяснишь полное пренебрежение ко всему, что имеет человеческую и духовную ценность. Не объяснишь иначе и маниакальные склонности доводить до абсурда все без исключения — и сплошную коллективизацию, и «реконструкцию» культуры. Как бы кто ни хотел повернуть дело иначе, львиная доля вины за разгром Эрмитажа — на нем, ибо при той структуре власти и той политике, которую вел Сталин, он был единственным, кто мог это дозволить. И если доводить логическую цепочку до конца, нужно будет признать: жертвами сталинизма стали не только миллионы человеческих жизней и судеб, но и поруганные, разрушенные и выброшенные за пределы страны памятники нашей культуры.

Но покончим со Сталиным — дальнейшая судьба нашего культурного наследия требует внимания и сегодня. И хотя трагедия кончилась — будем надеяться, навсегда, — драмы нет-нет, но разыгрываются на многострадальной сцене нашей культуры. Масштаб не тот, но все же, все же...

В конце 50-х годов из Третьяковской галереи — в дар парижскому театру «Комеди Франсез» — ушел один из лучших окских пейзажей Поленова. Кто знал, поахали-поохали, пресса, занятая сверх головы проблемой кукурузы, такому «пустяку» внимания, конечно, не уделила. Как, впрочем, и другому факту, имевшему место в 1973 году.

На переговоры по поводу соглашения об обмене минеральными удобрениями в Москву приехал американский промышленник. Между делами он был приглашен на встречу с тогдашним министром культуры Е. А. Фурцевой. — У меня есть для вас сюрприз, — сказала министр. — Мы узнали, что в вашей коллекции нет картин Казимира Малевича. Мы выбрали картину, которую сотрудники Третьяковской галереи считают одной из лучших работ периода супрематизма, и Советское правительство просит принять ее в дар.

Так вспоминает этот монолог один из участников достопамятного события. Вспомним и мы, что ему предшествовало.

А сначала вопрос стоял так: где взять Малевича? Конечно же, в Русском музее, который обладает великолепной коллекцией этого выдающегося мастера русского авангарда. И в Ленинград последовал звонок из Министерства культуры СССР, еще точнее — из Управления изобразительным искусством и охраны памятников (заметим — «охраны»!) — прислать в Москву картину Малевича. Директор Русского музея Василий Алексеевич Пушкарев категорически отказал.

— Тогда будет приказ! — сказало Управление.

— Приказ будет выполнять другой директор! — ответил Пушкарев.

Отпор был решительным, и приказа не последовало. Но Пушкареву этого не забыли — напомнят в свое время. А пока более сговорчивым оказалось руководство Третьяковской галереи: «Супрематическая архитектоника», 1914 г. (инв. № 11968), оставив в собственности Третьяковки рентгенограмму картины и один негатив, навсегда покинула галерею. Приказ о проведении этой акции подписал заместитель министра культуры СССР В. И. Попов.

В 1975 году в Англии, у частного лица, обнаруживаются важные для нас архивные документы. Где взять валюту? Вечный этот для Министерства культуры вопрос опять-таки решает Малевич: правда, действуют от его имени другие. Как — это тоже интересно.

В Ленинград звонит начальник того же Управления. А. Г. Халтурин и говорит, что министерству «для сравнения и атрибуционных изысканий» необходимы две лучшие картины Малевича. Ну если для атрибуции и сравнения, думает Пушкарев, придется послать. Однако, как он сам заметил, на всякого мудреца довольно простоты, и послал в Москву две, но совсем не лучшие картины Малевича. А между тем карточки на действительно лучшие работы художника Пушкарев изымает из инвентарной картотеки, а сами картины переселяет в особую комнату, на двери которой вешает амбарный замок и табличку «Ход на чердак».

Как и следовало ожидать, присланные в Москву картины министерство не удовлетворили. Потому, заподозрив «умысел», Халтурин посылает в Русский музей комиссию из трех человек с наказом самим отобрать лучшее из имеющегося. Комиссия работает добросовестно, тщательно обследует фонды, но, естественно, не обратив внимания на обшарпанную дверь с амбарным замком и табличкой «Ход на чердак», не находит ничего лучше присланного. Правда, вспоминает Пушкарев, председатель комиссии, уезжая, многозначительно улыбнулась...

Директора Русского музея не удалось взять ни на испуг, ни измором, однако эта история не прошла ему даром: защитив Малевича от рук министерства и сохранив картины в галерее, из Русского музея Пушкареву в конечном счете пришлось уйти.

Что же касается лучшей работы Малевича, министерство и на этот раз отыскало ее в Третьяковской галерее. Там отстаивать сокровища оказалось некому: по приказу, подписанному очередным заместителем, картина «Динамический супрематизм», 1916 г. (инв. № 11967) ушла в Англию, в частную коллекцию...

Но и здесь не можем поставить мы точку, чтобы завершить горькую нашу хронику, — она продолжается, все более приближаясь к дням нынешним.

В начале этого года закупочной комиссии Министерства культуры «приглянулся» старинный столовый сервиз, вывезенный, кстати сказать, в те самые годы из России. Что ж, пора бы начать и выкупать — грехи-то хоть и давние, а не чужие. К тому же владелец изъявил желание продать. Где взять валюту? — главный и, похоже, нескончаемый вопрос в этом ведомстве. Спросить, правда, хочется: куда уходит та, каковую в количествах весьма изрядных поставляют ему Госконцерт, балет и пр.?.. «Не дает ответа!» Но ближе к делу: где взять? Малевич изрядно поредел, до Кандинского руки пока вроде бы не дошли, в частных коллекциях так просто не возьмешь — времена не те; а вот есть у нас Родченко, хоть и не из самых первых, а любой западный музей приобрести не откажется... Понятно, не отказался и владелец старинного русского сервиза. На том и порешили: поменять, что тотчас же, без волокиты, и свершилось — такие дела делать надо быстро и, как памятники сносить, тишком. И то сказать: много развелось нынче защитников. На той же комиссии, из задних, правда, рядов вопросец был задан прямо-таки «провокационный»:

— А где мы возьмем валюту через десять лет, чтобы выкупить Родченко обратно?..

Вопрос, понятно, остался без ответа, и спросивший, как нам известно, работает пока на прежнем месте — «гласность, товарищи, гласность!» Слово, оно, конечно, сегодня не наказуемо, да только по-прежнему прислушиваются к нему редко. К этому — стоило бы: через десять лет валюты этой самой — на выкуп — потребуется куда больше, чем сегодня. По подсчетам издающегося в США антикварного справочника, цены на произведения искусства, только начиная с 1946 и по 1976 год, поднялись на 975 процентов!.. Что же дальше? И о чем в таком случае думают сегодня те, от кого это зависит? Или десять лет представляются им сроком вполне достаточным, чтобы сменить руководящее кресло на пенсионный покой? Так ведь и у них есть дети!..

И, наконец, последнее, чего упустить никак нельзя.

Аукцион Сотбис в Москве прошел в июле. Газеты по свежим следам его приветствовали, дружно отметив как будто бы и не вызывающую сомнений полезность мероприятия. Правда, полезность эта расшифровывалась как-то туманно, что-то осталось недоговоренным. И не случайно уже месяц спустя раздались отрезвляющие первый ажиотаж голоса, принадлежащие — что очень важно — людям двух разных поколений. Так, Евг. Евтушенко писал в «Литературной газете»: «С одной стороны, хорошо, что русскую живопись увидят в других странах, что молодые художники благодаря этому деньгопаду с капиталистического неба смогут дальше спокойно работать, не суетясь ради поденщины. Но все-таки кошки скребли у меня на сердце.

Почему мы сами не могли у себя купить эти картины? Все это опять пахнет национальным самоворовством».

Весьма примечательное и заставляющее задуматься замечание сделал академик Дмитрий Сергеевич Лихачев: «И у меня аукцион Сотбис вызвал протест, крайний протест, как и разъяснение в «Советской культуре», что благодаря таким аукционам за рубежом лучше будут знать наше искусство. Продавать Удальцову в то время, когда Советский фонд культуры получает ее из-за границы в дар? Да нам дарить ничего не будут после этого!»

Итак, первый аукцион, пусть и не давняя, но уже история — время подвести хотя бы некоторые итоги.

Не место тут касаться весьма странного, на наш взгляд, распределения доходов, из которого следует, что шестьдесят процентов выручки получает владелец, десять — фирма, устроившая аукцион, и тридцать — Министерство культуры, имеющее к проданным вещам более чем сомнительное отношение, поскольку принадлежат они частным лицам. Не жирно ли — тридцать процентов в валюте за аренду помещения и не похоже ли это на лишенные всякой логики ведомственные поборы, столь процветавшие в прежние годы?.. Но это, так сказать, побочная тема. Важно другое.

Коммерческий обмен произведениями искусства необходим, но только в том случае, когда речь идет действительно об обмене и только современных мастеров. С этим можно — не без известных, конечно, оговорок — согласиться. Однако, как мы знаем, в числе проданных были и неповторимые уже мастера русского авангарда, вошедшие в хрестоматии мирового искусства. Были здесь также и произведения молодых наших живописцев, тех самых, которые еще недавно продавали свои картины иностранцам только потому, что нашим музеям запрещалось покупать их даже за символическую цену. Так вот, не будем ли мы кусать локти, что и новые их произведения — теперь уже с помощью аукциона на родине — уходят в те же далекие адреса? Это первое. Не менее важно и второе.

Аукцион, как известно, предполагает широкие и равные возможности участия в нем. Отсюда вопрос: а стоило ли вообще проводить аукцион Сотбис в Москве, если среди покупателей не было ни одного представителя наших музеев и все объявленное к продаже, естественно, без конкурентной борьбы, снова ушло за отеческие наши пределы? Посмотреть, как это происходит? Что ни говори, это тот случай, когда обидно быть только зрителем. А ведь те самые тридцать процентов валюты, «за так» попавшие в бездонный карман Министерства культуры, вполне могли бы — с того же самого аукциона — пополнить коллекции и Русского музея, и Третьяковской галереи, которые, как известно, находятся под эгидой опять-таки того же самого министерства! Вопросы, вопросы...

И хотя мы твердо уверены, что на следующем аукционе в Москве дело не дойдет до Рафаэля и Тициана и все, о чем рассказано в нашей хронике, будем мы вспоминать как страшный сон, ставить полновесную точку пока рано...


[1] В целях борьбы с расхищениями 5 ноября 1990 г. был опубликован циркуляр ВЧК «Меры против расхищения», обязавший все местные ЧК активизировать свою работу протии хищения народного достояния. См.: ЦГА РСФСР, ф. 2307, оп. 3, д.2. л.18.

[2] Жуков Ю. Н. Сохраненные революцией. Охрана памятников, истории и культуры в Москве в 1917-1921 годах. М., Моск. рабочий, 1985, с. 144-145.

[3] См. статью: Николаев А. Грабёж. Журнал «Смена».

[4] Сов. Культура, 1989, 14 февр.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе