Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи на острые темы

Нескончаемое и тотальное ограбление

вкл. . Опубликовано в Полемика Просмотров: 3009

Содержание материала

Вячеслав Родионов

Нескончаемое и тотальное ограбление

Преамбула:

Сегодня в нашей стране, вроде как, и нет государственной политики разбазаривания художественных ценностей из музеев страны. Все, словно бы, кануло в лету. Наоборот, люди из средств массовой информации узнают как добрые олигархи, ограбившие всю России, все её природные богатства и присвоившие народом созданный промышленный комплекс, вдруг «с помпой» преподносят проданные в 1920-1930 годы за бесценок, а теперь купленные за рубежом и переправленные в Россию, картину или эскизный рисунок, рукописи или яйцо Фаберже. А ведь это круговое ограбление русского народа: сначала продать за бесценок украденное у него, а потом опять же украденными у народа деньгами одарить зарубежного скупщика краденного. Бизнес, однако!

Но вот на фоне такой вот идиллической картины вдруг взрывается информация о кражах из фондов Эрмитажа многих экспонатов, две трети которых до сих пор не найдены.

Я как-то в 1970 годы был на квартире одного сотрудника Эрмитажа и видел там несколько принадлежавших музею ценнейших предметов искусства. Причем даже с инвентарными номерами. А если каждый сотрудник утащил к себе домой хоть один предмет, сколько их тогда было бы украдено.

По областям и весям снуют пронырливые «чичиковы», за бесценок скупающие у населения предметы старины, картины, драгоценности. Но это одна сторона медали. Есть и другая.

Вдруг я узнаю, что в Ростовской области, в других тоже, многие краеведческие музеи по распоряжению областного карликового Министерства культуры ликвидированы, а их фонды выведены из оборота. Воруй себе на пользу! Почему всё это происходит с нами, русскими, почему нас нещадно обворовывают уже целое столетие?

В качестве иллюстрации единого процесса ограбления культурной среды России, и замены её на космополитически-бездуховную, приведу две взаимосвязанные статьи. Одна моя, повествующая о порочной практике музеев страны (тогда ещё ССР, хотя с тех пор мало, что изменилось в России), а другая Алексея Николаева. Обе статьи написаны в конце 1980 годов, но, повторяю, не утратили своей актуальности. Думаю, что современному потребителю информации, построенной по образцу Гебельсовской, будет полезно ознакомиться с представляемыми статьями, которые и логически, и концептуально, и по конструкции механизма ограбления дополняют друг друга. Статьи взяты из моего личного архива, и я знаю, что по факту грабежа художественных ценностей большевиками существуют и другие публикации.

Главным виновником вывоза за рубеж, то есть грабежа художественных ценностей был давний английский агент – Анастас Иванович Микоян. Вот, что написал о нём Олег Платонов:

* * *

Вячеслав Родионов

Синдром сохранения

(журнальный вариант названия: «Среда обитания». ж-л Советский музей, №5 (115) - 1990. – С. 2-8.)

... Я прожил свои пятьдесят как многие мои сверстники. О доме детства писать нечего, это примитивная хибара середины прошлого века, построенная моими предками. Школа? В классах портреты вождей над доской, а в коридорах, в так называемом актовом зале ни картин, ни иных, кроме разбитого пианино, предметов культуры. Об «эстетике» армейских интерьеров говорить не приходится. Даже на кафедре искусствоведения Ленинградского университета обходились безо всякой художественной среды. В общежитии обстановка совсем спартанская; квартира - это ниша в стандартном доме, обставленная стандартной мебелью с правильными до тоски прямыми углами. Разговоры о типовых сооружениях наших городов стали общим местом. Скажем и о селе: совершенные в своей безликости дома в две шеренги вдоль дороги - что в Ростовской или Смоленской областях, что на Русском Севере. Там еще горше. Там из покинутых, а заодно и из живых деревянных вывозят «с целью сохранения» в так называемых заповедниках деревянного зодчества лучшие строения прошлого.

А сначала у живущих там людей отбирали старинные книги, потом иконы, потом храм; из естественного ряда улицы вырвали оригинальный дом, старую каланчу, часовню. Туристы с праздным любопытством обозревают псевдодеревни, а действительные хозяева лишаются возможности наследно владеть культурным достоянием своих предков. И все под благовидным предлогом «сохранения». Между тем деградация среды обитания прямо влияет на деградацию личности.

Кто был ничем…

Принято считать, что деформации, связанные с развитием культуры в РСФСР, начались лишь со второй половины 1920-х годов. Однако факт, что в структуру Наркомпроса был встроен Пролеткульт, говорит об ином: деформации, видимо, начались в сознании некоторых политических деятелей второго и третьего эшелонов (А. А. Богданов, В. Ф. Плетнев и друге) уже на заре организованного управления культурой. Как известно, Пролеткульт ориентировался на авангардизм, замешанный на отрицании предшествующей культуры, чуждой, как тогда говорили, пролетариату.

В последующие годы Пролеткульт не только выделился из состава Наркомпроса, но пронизал всю сферу культуры и активно действовал вплоть до своей ликвидации в 1932 году. Идеология Пролеткульта оказала существенное влияние на отношение общества к культурному достоянию прошлого, мы посейчас далеко еще не преодолели плачевного результата этой идеологии - всеобщего отчуждения от памятников истории и культуры, как движимых, так и недвижимых.

Едва ли нужны глубокие изыскания, чтобы понять: государство, строящееся на основе обобществленной собственности на средства производства и природные ресурсы, не могло не перенести этот принцип и на культурное достояние.

Обобществление началось с усадебных и частных коллекций, с собственности царской династии. Характерными особенностями этого процесса были вывоз в «центр» наиболее значимых ценностей и попустительство при «инвентаризации», в результате чего наблюдалось и уничтожение культурно-исторических ценностей.

В свою очередь уничтожение имело несколько оправдательных обоснований. Сознательное уничтожение объяснялось и до сих пор объясняется активной борьбой вульгарных атеистов с церквами, монастырями и всем, что в них находилось, а также просто тем, что предметы некуда деть или что-нибудь в этом роде. Уничтожение оправдывалось политикой экспроприации экспроприаторов; звучали призывы «отнестись с пониманием» к злобной реакции народа по отношению ко всему, что хоть в чем-то ассоциировалось с помещичьим и буржуазным миром. Сохранению как тень сопутствовало уничтожение. Кроме прочего, ценности просто расхищались[1].

Обобществление до сих пор способствует оскудению культурной среды.

По-видимому, сам Наркомпрос не особенно был заинтересован в сохранении этой среды; его, скорее, волновала проблема «единой» музейной сети, в которую и можно было затем уловить и упрятать обобществленные культурные ценности. Казалось бы, Наркомпрос действовал на основе декретов по учету и охране культурных ценностей. Но начавшаяся уже в те времена интерпретация ведомствами декретов давала порой результаты, прямо противоположные назначению этих документов.

Почти целый год велись работы по «инвентаризации» художественных и исторических ценностей, прежде чем были обнародованы подписанные В. И. Лениным основополагающие для музейного строительства декреты: «О запрещении вывоза и продажи за границу предметов особого художественного и исторического значения» (19 сентября 1918 г.) и «О регистрации, приеме на учет и охране памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений» (5 октября 1918 г.).

Однако действия названных декретов не смогли до конца упорядочить процессы сбора, инвентаризации и перераспределения исторических и художественных ценностей между различными музейными учреждениями как в центре, так и на местах. В силу этого возникла необходимость в новых правительственных постановлениях, которые и были изданы в 1923-1925 годах.

Практика обобществления привела к активному изъятию из среды бытования предметов культуры и складированию их в музейных хранилищах. Причем изъятие проводилось не только в усадьбах и храмах; в частности оно коснулось и антикварной торговли. Антиквариат прекрасно дополнял музейную систему и взаимодействовал с ней.

Вот что по этому поводу пишет Ю. Н. Жуков: «... в ноябре 1919 г. обследование всех антикварных и комиссионных магазинов закончилось. Результаты превзошли самые смелые ожидания. Только в хранилище музейного фонда, иными словами, произведений первой категории, было передано 22 139 предметов картины, фарфор, оружие, хрусталь, бронза, гравюры, ковры ... »[2].

Далее Ю. Н. Жуков приводит обобщенные данные: 1918 год принес 225 реквизированных коллекций, 1919-й - 75, а 1920-й только 18. Больше экспроприиpoвать уже было нечего.

И все же потрясают сегодня не эти цифры и действия, потрясает психология уполномоченных, рыскавших по столице от имени различных организаций. Комиссии Моссовета, противостоял подотдел столичной охраны памятников искусства и старины со своими районными представителями, а между ними действовала комиссия И. Э. Грабаря. Все эти «коллеги-конкуренты» изымали предметы культуры для своих организаций, будь то музейный фонд или районные (так называемые пролетарские) музеи.

Под звон фанфар

Создание «единой» музейной сети завершило процесс монополизации права собственности на культурное достояние. Теперь директивные органы могли распоряжаться им по своему усмотрению. Представляется, что с мифом о «сохранению» напрямую связаны и факты разбазаривания и распродажи за рубеж национальных художественных и культурных ценностей[3].

Интересно было бы знать, как и кем принимаются и принимались решения о распродаже? Почему и в недавнее время удавалось забрать из музейных фондов исторические и художественные ценности? Почему никакие декреты и законы об охране культурного достояния не срабатывали и не срабатывают? И почему ни на одном из этапов подготовки и проведения распродажи общественность не имеет возможности не только вмешаться, но лишена даже элементарной информации об этом? В том числе и очевидного права знать, за какой бесценок сбывает иконы нынешняя административная система управления культурой? Может быть, продолжается депортация культурных ценностей на второй волне авангардизма?

«Сколько же мы получили за продажу икон? - Это закрытая цифра, - объяснял С. М. Попов (бывший директор объединения им. Е. Вучетича - В. Р.), - но мы зарабатываем достаточно и собираемся и далее продавать иконы за границу»[4] .

Восточная мудрость гласит: сколько ни говори «халва», во рту сладко не станет. Сколько ни произноси бодрых лозунгов о том, что культура принадлежит народу, но если антиэстетична, внехудожественна среда обитания человека, если он не пользуется произведениями и предметами искусства и культуры, вряд ли удастся поднять его культурный уровень.

Безусловно, в лихолетье гражданской войны были люди, которые с искренним чувством спасали произведения искусства, предметы культуры от пожаров возмездия, от грабежей, от бездумного уничтожения. Сохранить для будущих поколений - таков был тогда лозунг. Но сегодня-то чем можно объяснить, например, прямо-таки бессмысленный акт изъятия из Ленинградского университета для Третьяковской галереи картины В. М. Орешникова «В. И. Ульянов (Ленин) сдает государственный экзамен в Петербургском университете»? Уверен, что картина могла бы оказать большее идеологическое и эстетическое воздействие, находясь в гуще жизни, а не в тесноте музейных залов, а то и в запаснике.

Не стану называть конкретный краеведческий музей, в котором окончательно утвердился в подозрениях по поводу синдрома сохранения - таких музеев повидал немало. В обширных подвалах фондохранилища прямо оторопь взяла - склад культурных и художественных ценностей действительно был большим. Чего там только не лежало: предметы быта разных времен, церковная утварь и ее фрагменты, деревянные статуи и художественное литье. Многое хранилось в нескольких экземплярах. Особенно поражала коллекция икон, шеренгами стоявших на стеллажах, и только торцы их были доступны для обозрения ... работникам музея, реставраторам и редким посетителям, попадавшим сюда по долгу службы. Масса предметов находилась в музейном заточении без объявленного «cpока» и права на «амнистию». А ведь любой культурный феномен, будь то картина, книга или статуя, только тогда и являются фактом культуры, когда находятся в контакте с человеком. Изъятый из оборота, он не более чем дерево, бумага, краски, камни.

- Какой резон во всем этом складе? - спросил я хранительницу.

- Вы что говорите! - воззрилась она на меня. - Мы обязаны все сохранить для будущих поколений. Потомки должны знать, каким богатством обладает наш современник.

- А разве наш современник всем этим обладает? - изумился уже я.

Незыблемо убеждение, что экспонаты в фондах надо сохранять для будущих поколений, однако несколько поколений успело . родиться, окончить учебу, воспитать своих детей, так никогда и не воспользовавшись сохраняемыми ценностями. Лишь из газет да журналов узнавали они о существовании некоторых из шедевров, а чаще пребывали в привычном неведении относительно якобы для них сбереженных богатств культуры. Между тем процесс подобного накопительства завидными темпами осуществляется и в наши дни.

Не могу привести конкретных данных, сколько накоплено предметов и ценностей во всех фондохранилищах страны. Но если взять их по какой-нибудь среднестатистической территории, они окажутся вполне представительными: только в музеях Вологодской области насчитывается около 550 тысяч единиц хранения, и каждый год фонды пополняются на девять тысяч единиц. Огромное богатство! Вряд ли кто толком осознает его культуротворный потенциал, а использование этого богатства ничтожно - всего лишь 5,6 процента включено в экспозиции. Однажды в телевизионном прямом эфире руководители Министерства культуры СССР назвали 6 процентов использования всех фондов страны. Так сколько же культурных ценностей под очень благовидным предлогом заботы о будущих поколениях исключено из культурного оборота? И надо ли дальше расценивать как безусловный прогресс непрекращающееся складирование предметов культуры?

Накопительство и рост музейных фондов вовсе не стихийный процесс. За всем этим стоит практика административного управления «единой» музейной сетью. Накопление фондов, как и количество посещений, преимущественно имеет значение лишь для решения внутримузейных проблем.

Поразительные сведения можно иногда почерпнуть из печати. Сообщают, скажем, что работники N-ского музея обнаружили в своих завалах исторический уникум, шедевр живописи, книжный раритет, пропавшую грамоту. Восторг журналистов, пишущих об этом, понятен: первым довелось сообщить о культурном феномене. Но восторг музейных работников - при чем же он здесь? Впору говорить о профессиональном браке, о хаосе в фондах, плохой организации музейного дела, но никак не о триумфе находок. Скоро, наверное, археологам совсем не обязательно будет ездить в дальние и ближние экспедиции, достаточно будет вести раскопки в фондохранилищах страны, чтобы делать открытия. Что же укрепляет желание не передавать экспонаты во временное пользование? Мало кому известны мытарства пензенского Музея одной картины, новой и, казалось бы, весьма перспективной формы пропаганды национального культурного достояния. Получение каждой картины из запасников центральных художественных музеев - поучительная история преодоления препон и преград, за которыми маячит синдром сохранения.

Имеющихся в стране культурных ценностей с лихвой бы хватило на эстетическое обустройство крайне скудной ныне культурной среды в городах и селах. Однако держатели хранилищ и складов скорее пойдут, образно говоря, на эшафот, чем позволят использовать резервную часть фондов не на своих музейных пространствах, а заодно могут кинуть в меня камень. Они быстро и вроде бы убедительно докажут, что нет никаких возможностей сохранять предметы культуры на местах их бытования, что они там погибнут. Часть истины в этих словах, безусловно, будет. Но неужели народ наш потерял чувство прекрасного и ему окончательно нельзя доверять принадлежащее ему же? Да нет, не это. Произошло смещение ценностных отношений значительной части самого населения к предметам культуры - от моральных к материальным.

Помню времена. когда на свалку выбрасывались вполне добротные предметы быта, мебель, образцы прикладного и ремесленного искусства, даже книги, потому что в глазах людей эти предметы теряли материальную ценность. Местные музеи взять их все сразу не могли. Антикварных магазинов не было. Комиссионные нацелились на дефицит и модный товар. Традиционные вещевые рынки, где чаще всего находили сбыт старые и старинные вещи, по неразумной воле были закрыты. Сама ситуация внушала людям простую мысль: предметы, в которых никто официально не заинтересован, потеряли материальную ценность, так зачем их беречь ...

Из плена догм

Было бы слишком самоуверенно давать универсальные советы по изменению сложившейся практики «сохранения». Дело это коллективного разума. Но убежден, что необходимо еще раз поставить вопрос о создании Национального фонда культурного достояния страны. Нужна общесоюзная организация, которая смогла бы иметь фондовый банк всех культурных и исторических ценностей, предметов быта прошлых лет, образцов народного творчества, движимых и недвижимых памятников, характеризующих непрерывные ряды общественного развития. Такой фондовый банк должен не только обладать базой данных, но и иметь возможность по каналам связи транслировать их вместе с изображением музейного предмета в любой конец страны, в любой хотя бы региональный музей. Убежден и в том, что уже сегодня надо бы решить вопрос о дублировании наиболее значимых с исторической и культурной точек зрения предметов с целью восполнения ими обедненной ныне среды обитания человека. Ведь сделал же Каслинский завод по старым моделям новые отливки, которые, как показала практика, вызвали у людей интерес и спрос. Думаю, что музеи - держатели коллекций каслинского художественного литья - от этого не пострадали. Иными словами, надо бы не только обеспечить более широкий показ музейных предметов в экспозициях, но и найти способы их отражения в окружающей человека среде.

Почему бы не ввести в действие процедуру использования охранных грамот, на основе которых часть экспонатов, особенно дублетного фонда, можно передать в пользование школам, домам культуры, библиотекам? Почему бы предметам культуры не окружать нас на работе, в домах отдыха? Я бы предложил и ... квартиру. Выявленный предмет ведь не обязательно забирать в фондохранилище, тем более, если подобные уже есть. Достаточно придать ему правовую защиту в форме охранной грамоты, оставив его на месте бытования.

Естественно, есть предметы, уникальность которых неоспорима, и потому они должны поступать в центральные или региональные хранилища. Но хорошо бы обязать законодательно восполнять среду, откуда изъят предмет или памятник, копией, сделать факсимильные экземпляры редких и рукописных книг, в свое время вывезенных в центры, и восполнить ими потери. Дорого это? Да, дорого. Ведь только уничтожение стоит дешево.

Прекрасна деятельность Советского фонда культуры - возврат культурных и художественных ценностей из-за рубежа на родину, прекрасна и задача популяризации личных коллекций. Но и Фонд подстерегает синдром сохранения: не начала бы еще одна организация активно изымать предметы из культурного оборота, взамен поставляя только новые памятники, новые музеи. Хотя они обществу, без сомнения, нужны. А достаточно распространить идею возврата культурных ценностей на внутрисоюзный уровень, и станет тогда деятельность Фонда не параллельной государственной, а самостоятельной и самоценной. Возврат культурных и художественных предметов на места их бытования или замена их копиями - этим же пока, к сожалению, немногие всерьез озабочены.

Не потому ли выявился синдром сохранения, что у нас нет концепции историко-культурного достояния нашего народа, нет механизма и действенных способов включения его в духовную жизнь общества? Не отсюда ли выводится живучий стереотип хранения ценностей для будущих поколений? А мы разве не будущие поколения, о которых пеклись на заре Советской власти? Не эти ли тенденции дают право работникам музеев, библиотек или архивов самим решать, что может быть показано или разрешено к пользованию людям, а что нет? Не потому ли столь силен цеховой подход к оценке культурного достояния? Музеи занимаются движимыми предметами и их не интересуют проблемы недвижимых памятников, если только музей сам не живет в таком памятнике. Те, кто занимается проблемами памятников истории и культуры, открещиваются от памятников науки и техники.

Музейное дело развивается все еще слишком корпоративно, часто вне зависимости от социального развития общества. А ведь по сути максимальное вовлечение культурного достояния и информации о нем в культурный оборот - дело общественно значимое. Дело, нацеленное на воспоминание о будущем.

* * *

Грабёж

Николаев Алексей. «Смена», №1472, Сентябрь 1988

«...Тем более поразительной может показаться картина Сандро Боттичелли (1447 — 1510) «Поклонение волхвов», если к ней обратиться сразу после изучения строгой, монотонной фрески «блаженного» фра Беато. И, во-первых, самая композиция этого «Поклонения волхвов». Главные действующие лица — мадонна и младенец — не занимают первых мест, как на прежних иконах. Художник отодвинул их в глубину для того, чтобы дать волю своему пристрастию к светскому великолепию. Весь первый план занят свитой волхвов, зелеными, желтыми, розовыми, голубыми красками их одежд. Младший из «святых королей» одет совсем по тогдашней моде, в щеголеватый бархатный кафтан с откидными рукавами. С правой стороны внимание привлечено красивой группой белых коней, конюхов и пажей; слева надвигается роскошный поезд. Рядом с этой данью светскому духу времени идут разрешения чисто формальных задач. Уже в начале века были найдены основные правила перспективы... и с тех пор художники любили в своих картинах изумлять зрителей мастерством, с которым они передавали сокращения предметов на расстояниях, простор и даль. Средняя руина на нашей картине (с прелестными деталями, указывающими на изучение античной архитектуры) дает, даже для избалованного современного глаза, иллюзию рельефности и глубины. Еще замечательнее в этой картине пейзаж: поля и леса слева, плоские холмы, дорога, вьющаяся по берегу озера, отдельные деревья справа; наконец легкий тихий весенний тон небосклона, на котором так нежно делится позлащенная догорающей зарей развалина...

В картине царит мягкое, грустное настроение — исповедальни, горькая прелесть покаяния и чистая радость очищения. Характерно, что Боттичелли не счел нужным при этом окружить центральные фигуры ореолами. Мистическая приподнятость настроения вызывается не внешними средствами, а лишь проникновением художника в самое существо изображаемого».

Александр Бенуа

* * *

Осенним утром 1932 года в подъезд Эрмитажа с Дворцовой набережной вошел человек в форме командира (так называли тогда офицеров) ОГПУ. Он попросил вызвать хранителя отдела Востока И. А. Орбели. Иосиф Абгарович был занят, спустился его помощник, молодой сотрудник Б. Б. Пиотровский. Однако посетитель был вежлив, но настойчив: ему нужен Орбели лично. Когда вскоре тот вышел, пришедший вручил ему большого формата, плотный, под сургучными печатями пакет, в правом верхнем углу которого стоял гриф Ленинградского ОГПУ. Козырнув, командир удалился.

В кабинете хранителя пакет вскрыли. Под ним был второй — меньшего размера, тоже под сургучом, но с грифом ОГПУ Москвы. Третьим оказался обыкновенный почтовый конверт без марки, с именем адресата, который и обнаружил в нем сложенный вчетверо клетчатый листок из отрывного блокнота с написанным от руки текстом:

«Уважаемый товарищ Орбели!

Письмо Ваше от 25.10 получил. Проверка показала, что заявки Антиквариата не обоснованы.

В связи с этим соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг и его экспортные органы не трогать сектор Востока Эрмитажа.

Думаю, что можно считать вопрос исчерпанным.

С глубоким уважением

И. Сталин»

Что же предшествовало державному «не трогать» и можно ли было «считать вопрос исчерпанным»? Об этом пойдет речь в нашей хронике. Но вернемся немного назад.

В феврале 1927 года в Лондон был доставлен странный груз. Из маркировки на прочно сбитых, хорошо упакованных ящиках можно было понять, что в Англию груз шел кружным путем, через европейские страны. Завеса таинственности немного приоткрылась, когда в один день все видные антиквары получили приглашение осмотреть партию предназначенных к распродаже произведений искусства. Каталог заключал в себе четыреста пятьдесят предметов, среди которых значились картины итальянских, голландских, французских художников XVII — XVIII веков, старинные гобелены и ювелирные изделия мастеров прошлого. Поражали, однако, цены — настолько низкие, что не могли не вызвать подозрений даже у видавших виды торговцев. Но самым удивительным было то, что продавцы категорически отказывались сообщить, откуда эти ценности явились в Лондон. В ответ на вопросы они неожиданно предлагали... сбавить цену. Впрочем, знатоки с удивлением обнаруживали, что многие вещи еще недавно принадлежали коллекциям Эрмитажа, Михайловского, Гатчинского дворцов и другим музеям России. Торгпредство, однако, упорно отвергало такие слухи, что в конечном счете сослужило службу, крайне нежелательную, — сомнительное происхождение вещей довело цены до абсурдно низких, большинство предметов не было распродано и осело у посредников до лучших, как выяснится позже, времен.

При всей экстравагантности события нельзя сказать, что распродажа из знаменитых государственных коллекций, знаменующая, в сущности, совершенно новую эпоху на международном антикварном рынке, произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Скорее она вызвала недоумение, а поскольку упорно сохраняемая таинственность в подобных акциях успеха никогда не гарантировала, аукцион, мягко говоря, провалился. Последнее обстоятельство было, впрочем, учтено, и тогда «впечатление разорвавшейся бомбы» не заставило себя ждать.

Произошло это осенью 1928 года в Берлине, когда стало известно, что на Курфюрстенштрассе, в доме масонского общества, антикварной фирмой Рудольфа Лепке будет произведен аукцион произведений искусства... «из русских музеев».

Роскошно изданный каталог сомнений на этот раз не оставлял. Изумление вызвал, правда, некий пассаж составителей, где, с явным намерением обойти острые углы, говорилось о том, что «государственные собрания в России так обогатились за счет частных коллекций, что эта продажа не нанесет музеям значительного ущерба». Между тем каталог состоял из четырехсот сорока семи номеров, под которыми значились имена Тинторетто, Ванлоо, Г. Робера, Греза; были в этом перечне «Царство Флоры» Яна Брейгеля, знаменитый портрет сына Рембрандта работы его ученика Николаса Маса... Неуместно ставить здесь «и т.д.», но список долог и в чудовищной своей убедительности неотразим. Это не помешало, однако, составителям каталога договориться до того, что «такое начинание послужит мостом, соединяющим народы в совместной культурной работе, которая была прервана великой войной» (!).

Говорить о цинизме этого утверждения не стоит — он очевиден. Скажем о другом: ни торговцы, ни их посредники не ожидали, что «открытость» и роскошная реклама «аукциона с поднятым забралом» будут иметь последствия, прямо противоположные тем, на которые они рассчитывали: в Париже, Лондоне, Амстердаме намеченные одновременно с берлинским аукционы распродажи русских национальных ценностей под давлением общественного мнения были пресечены. Оставалась Германия, взявшая на себя неблаговидную роль маклера, что, в свою очередь, вызвало новую волну возмущения: большинство газет называло вещи своими именами. Во многих из них появилось открытое письмо жившего в Париже известного русского писателя Ивана Шмелева, адресованное Томасу Манну:


«Дорогой Томас Манн!

К Вам, наиболее чуткому и совестливому из германских писателей, обращаюсь я с этим словом глубокого возмущения и негодования на то, что может случиться непоправимое, позорное для Вашей родины, тяжкое и страшное — для моей. (...)

Дело идет о бесчестьи, которое падет на весь германский народ, если от его имени не раздастся властный и сдерживающий голос. (...)

На глазах всего мира Германию хотят сделать местом распродажи украденного у целого народа духовного богатства. (...)

Что случилось? Я не буду говорить от себя, я приведу слова немца Артура Геннига, только что напечатавшего послание президенту (Гинденбургу. — А. Н.): «6 и 7 ноября у Лепке состоится распродажа принадлежащих всему русскому народу невосстановимых бесценных художественных сокровищ. Правительства других культурных государств поступили разумно, отклонили предложения об устройстве в их странах такого расхищения русского национального богатства, расхищения, глубоко оскорбляющего всю национальную Россию. Германии суждено на глазах всего цивилизованного мира принять на себя такое поругание. Все мыслящие немцы должны самым резким образом протестовать против таких действий, вследствие чего я прошу Вас, господин президент, принять все зависящие от Вас меры к тому, чтобы запретить позорящие весь германский народ действия». (...)

Помогите же остановить падение чести в мире!

Иван Шмелев».

Письмо не прошло незамеченным.

В число множества сочувственно откликнувшихся на него газет не входил только голос нацистской «Фолькишир беобахтер», тогда уже имеющей весьма своеобразное понятие о чести и культуре: «Странно, однако, обращаться с подобными письмами к Томасу Манну. С каких пор этот интернациональный эстет может почитаться выразителем немецкого народного духа?» — вопрошала газета, ставя тем самым все точки над «и».

Что же происходило в эти дни у нас — в Москве, в Ленинграде? В газетах тех тревожных, сказать прямо — трагических для нашей культуры дней тщетно, конечно, искать хотя бы строку о тайно творимых делах. Но историю не всегда, как мы знаем, можно изучать по газетам. Нам удалось отыскать текст письма, ходившего тогда по рукам и, судя по всему, принадлежавшего людям, близким к музейным кругам. Вот это письмо:

«Мы не эмигранты. Мы советские граждане. Мы не враги своего государства, своей родины. Именно поэтому считаем своим долгом обратиться к общественному мнению Германии с протестом против того, что в ее пределах, на ее культурной почве, наше правительство собирается посягнуть на художественные сокровища России.

Из знаменитых хранилищ Эрмитажа, дворцов, картинных галерей, музеев и частных реквизированных собраний оно вывезло много драгоценных картин, гобеленов, художественной бронзы, мрамора, старинной мебели, золотых с эмалью и бриллиантами табакерок, и все это 6 — 7 ноября сего года продает с аукциона.

Это великая растрата национального достояния. Это — корыстными соображениями вызванное покушение на то, что в течение веков бережно и благоговейно собрано рядом русских поколений и что неотъемлемо принадлежит русскому народу.

Вы, германцы, так преданные культу родины, вы, так уважающие наследие предков, вы — хранители высоких традиций, вы — сами благородные создатели культуры — вы особенно поймете ту скорбь и горечь, какую должны испытывать мы — не имеющие права протестовать у себя на родине, когда беспомощно видим, как наши народные ценности, на которых лежит нетленная печать старины и красоты, идут с молотка.

Правительства меняются, народ остается.

Защитите, германцы, красоту дружественного вам народа!»

Подписей под этим письмом нет. Нет их, конечно, потому, что каждая могла стоить жизни, и никаких иллюзий на этот счет в те годы быть уже не могло — наступало время, когда от имени народа творились и более чудовищные акции...

Письмо советских граждан против действий терявшего доверие сталинского правительства прямой своей цели не достигло. Гинденбург дал понять, что не будет препятствовать аукциону, считая его частной сделкой. Однако крупнейшие антиквары Европы открыто заявили, что считают для себя позорным участие в распродаже отнятого у народа. В конечном счете реализована была лишь малая часть вещей, причем по ценам, значительно меньшим первоначально назначенных к торгам. Всего два примера: знаменитый гобелен «Похищение Европы» по рисунку Буше, объявленный в каталоге как «гвоздь» распродажи, вместо назначенных 150 000 марок пошел всего за 115 тысяч, а шесть брюссельских шпалер, исполненных в конце XVII века по Рубенсу и первоначально оцененных в двести тысяч, не принесли и половины. Однако это не помешало продолжению столь неудачно начатого «музейного экспорта».

Не смущенные обструкцией и ободренные позицией своего правительства, некоторые германские торговцы начали новые, но опять-таки тайные переговоры с «представителями высшего ранга» в Москве. Еще не успели сойти с газетных полос отголоски скандала, как на очередном аукционе Бернера появилась партия гравюр Дюрера, Рембрандта, редчайшие расцвеченные флорентийские гравюры XV века и множество рисунков старинных мастеров — Рубенса, Ватто, Буше, Рейсдаля — с печатями известных российских собраний.

Не место бы говорить здесь о ценах, но в данном случае именно цены на многое открывают глаза. Поэтому поясним: дюрерская серия «Страсти» приобретена английским коллекционером Кольнаги за 17 500 марок; он же — за 21 000 — купил пейзаж Рембрандта. «Портрет Елизаветы II» работы Франсуа Клуэ и «Венера» Буше «ушли» к американскому собирателю, с радостью, надо полагать, заплатившему за них 22 и 7 тысяч марок.

Что же касается царских коллекций, с ними вообще не церемонились, поскольку оные как бы и вовсе были лишены юридического статуса. Исторические реликвии, обладавшие зачастую высочайшими художественными достоинствами, всплывали на аукционах буквально сотнями. Так, на одном из них к распродаже предназначен был и подарок турецкого султана Екатерине II — два бинокля, усыпанные драгоценными камнями, причем в каталоге особо подчеркивалось наличие письма дарителя, в котором говорилось, что «с помощью этих биноклей императрица будет лучше видеть своих друзей по ту сторону Черного моря»...

Дальнейшую судьбу этих, как, впрочем, и множества других реликвий, установить не удалось. Однако хорошо известно, например, что двадцатичетырехдюймовая модель волжского парохода, изготовленная из золота, платины и серебра знаменитым ювелиром русского двора Карлом Фаберже и предназначенная в подарок царевичу Алексею по случаю 300-летия дома Романовых, минуя все кордоны, «уплыла» из России и, будучи проданной за одну четверть цены, заплаченной за нее Николаем II, «пришвартовалась» в одной из американских коллекций.

Надо полагать, мизерные цены, с одной стороны, вызванные обилием выброшенного на рынок «товара», с другой — начинавшимся уже экономическим кризисом, вовсе не смущали торговцев, если на одном из очередных аукционов пара золотых серег IV века до н. э. из скифского собрания Эрмитажа пошла... за 4,5 фунта стерлингов — обед в заурядном лондонском ресторане стоил дороже!..

Казалось бы, логика, не говоря уже об этике, подсказывает, что аукционы не имеют, в сущности, финансового смысла. Но безымянные торговцы, действующие под вывеской Наркомвнешторга, делают другой вывод: если здравый смысл, а равно и мораль препятствуют достижению цели, то нужно искать более покладистых посредников и менее щепетильных покупателей. Можно попробовать торговать и целыми коллекциями.

И вот спустя малое (после берлинского аукциона) время Наркомвнешторг доставляет новый ценный груз, на сей раз — в Стокгольм. Предшествовал этому событию неафишируемый, конечно, сговор с неким скандинавским антикваром Буковским, тайно посетившим Москву и оптом закупившим все исторические трофеи, взятые русскими войсками в боях со шведами. Груз заключал в себе знамена шведских полков, оружие 1709 года из знаменитой Шереметевской коллекции и — как добавок — все ценные подарки, преподнесенные шведскими королями русскому двору. Сначала, впрочем, сделка была предложена правительству Швеции. Оттуда последовал ответ: «То, что продано кровью, не! может быть куплено золотом. Вещам этим место в русских музеях».

А в русских музеях происходило! в те дни то, что почти не оставило следов в их архивах и только частично может быть восстановлено с помощью по крупицам собранных свидетельств. Но прежде придется рассказать о том, что такому обороту дела предшествовали события, начало которых обещало совсем иное продолжение.

На вопрос «С кем вы, мастера культуры?» могло быть два ответа. Но русская интеллигенция — равно как принявшая революцию, так и не принявшая ее — солидаризировалась в одном: культурное наследие: России неделимо, и о том, чтобы сохранить его в стране, двух мнений не существовало. Вот почему сразу после революции задумана была и силами интеллигенции началась беспримерная музейная работа.

Существует множество свидетельств этой поистине героической работы. Но в обширной нашей литературе не описан весьма показательный, на наш взгляд, случай, когда некий местный царек приказал сотрудникам музея в двадцать четыре часа перевести — куда угодно! — архив Павловского дворца, иначе он будет уничтожен. Гигантский архив, который, велся с 1771 года и представляющий собой огромную историческую ценность, пришлось переносить буквально на руках. Он был спасен. Спасен был таким же образом и архив Гатчинского дворца. Отметим, что в первые послеоктябрьские годы музеям было на кого опираться, — у власти стояли люди, в большинстве своем понимавшие, что значит культурное наследие.

19 сентября 1918 года вышел декрет о запрещении вывоза и продажи: за границу предметов особого художественного и исторического значения, имевший своим следствием и открытие для народа множества: особняков-музеев. Начиная с 1918 и по 1924 год в крупнейшие наши хранилища хлынул поток реквизированных коллекций. Чуть ли не ежедневно к музеям подкатывали охраняемые красноармейцами грузовики, с которых бережно сгружали обернутые в рогожу будущие экспонаты — картины, скульптуру, произведения декоративного искусства. Не известен ни один случай кражи, хотя через руки голодных и оборванных музейных работников проходили огромные ценности. Право преимущественного выбора было предоставлено Эрмитажу. Ему же переданы коллекции Зимнего, Мраморного, Аничкова, богатейшие коллекции Юсуповых, Шуваловых, Мятлевых. лучшие вещи из собраний Воейкова, Мусиной-Пушкиной, Бенкендорфа, Горчакова, Воронцовых.

Сейчас трудно вообразить себе, каким мог и должен был стать этот и без того выдающийся музей. Достаточно сказать, что в результате пополнения в Эрмитаже оказалась, в частности, самая большая и лучшая в мире коллекция Рембрандта, включавшая сорок две картины, большинство которых представляли шедевры великого голландца. Заметим еще, что в качестве филиала Эрмитажу был передан Строгановский! дворец с коллекцией живописи.

Но опередим события совсем на немного: очень скоро строгановская коллекция, — помимо многих десятков знаменитых картин, включавшая в себя редчайшие «Адама» и «Еву» Лукаса Кранаха, лучшие из лучших! портреты Ван Дейка, «Святое семейство» Андреа дель Сарто, превосходящее своими достоинствами творения великого итальянского мастера, украшающие Лувр, — строгановская коллекция пошла с молотка на одном из берлинских аукционов!..

Но вот вопрос, который давно уже пора задать: было ли это громом с ясного неба?

Нет!

Тому, чему станем мы свидетелями, почву подготавливали, начиная с трагического рубежа нашей истории — 1924 года. Теперь мы слишком хорошо знаем это сами, но знать следует и о том, что даже непримиримый враг Советов Уинстон Черчилль вынужден был признать: «Страшным несчастьем для России была смерть Ленина». Говорю это к тому, что, докапываясь сегодня до истоков многих наших трагедий, в том числе и той, о которой здесь речь, надо отдавать себе полный отчет в том, что и она — трагедия культурного нашего наследия — имеет тот же четкий временной рубеж. Именно с этого времени антиленинская культурная политика поднимает пары и набирает силу. В частности, музеи-особняки, такие, как Шуваловский и Юсуповский, созданные в первые советские годы решением Наркомпроса, с конца 1924 года начинают ликвидировать; провинциальные музеи, вставшие на ноги и расцветшие после Октября, снимают с баланса. Последствия не замедлили сказаться. На руководящих постах знаменитых музеев появляются люди с послужным списком особого рода. И не только в музеях. Вся культурная политика приобретает отныне формы, сегодняшним воображением неохватные и доходящие порой до чудовищного гротеска. Вот пример.

Во второй половине 20-х годов в Ленинградском театре поставили оперу «Садко» — с прекрасными исполнителями, в великолепных декорациях. Дальше генеральной дело, однако, не пошло: соответствующая комиссия установила, что Садко, «по существу, был буржуй, а, кроме того, в опере много фантастики, которая не соответствует требованиям нашего реалистического времени». Но, чтобы «спасти спектакль», высокая: комиссия предложила следующее: в картине на Ильмене, где Садко просыпается, на заднем плане нужно показать Волховстрой!..

Не из той «оперы», скажут, пример? Из той, из той самой, ибо речь идет об общей культурной политике, не миновавшей, конечно, и музейной работы. Далеко ходить не будем: в Третьяковской галерее, например, все картины разделены были на две четкие категории, из коих одна «свидетельствовала о бедности крестьян», другая — о «зверствах помещиков». Все остальное, выходившее за эти рамки, тоже можно исправить, «исходя из требований времени»: так, в одной из газет появилась статья, автор которой возмущался чрезмерным количеством портретов Екатерины II в музее. И что же? Из экспозиции стали убирать Боровиковского, Левицкого... А было это всего лишь началом планомерной работы: если выколотить из искусства его эстетические и духовные ценности, искусство можно превратить не только в пособие по политической экономии, но и просто в товар, которым торгуют на валютном рынке. Оставалось от слов перейти к делу.

Именно в эти годы и появляется в стране ведомство, смысл деятельности которого читатель поймет /из воспроизводимого здесь документа — рекламы, помещенной на обложке путеводителя по Транссибирской магистрали:

«Иностранцам, пребывающим в Ленинграде и Москве, интересно посещение магазинов-выставок конторы Наркомторга антиквариат.

На этих выставках сосредоточены большие собрания старинных оригиналов картин голландской, французской и немецкой школ. Имеется большая коллекция фарфора, как русского, так и иностранного, и большие собрания других предметов антикварно-художественного характера XV, XVI и XVII веков.

Имеются раскопанные предметы (скифское золото и проч.).

Большое количество древнерусских икон. Этот предмет древнерусской живописи еще мало изучен в Европе и Америке, но по своим достоинствам, тонкости работы, выразительности и мастерству стоит рядом с широко известными итальянскими примитивами».

Комментировать документ, полагаю, излишне, но сказать особо о последнем его абзаце все же следует.

Бывающих сегодня за рубежом поражает высокое качество и огромное количество русских икон, которые украшают музейные и частные собрания Запада, а ведь испокон веков иконы из России не вывозились. Как это произошло? В пояснение приведем не лишенную интереса подробность.

Был сделан простой подсчет: исходя из количества храмов, бывших в России до 1924 года, и беря за основу очень скромную цифру, что в каждом из них хранилась хотя бы сто икон, то, будучи поставленными вплотную одна к другой, как книги, эти иконы образовали бы линию в 300 километров. Сегодня она сократилась... до шести!

Далеки мы, конечно, от намерения записать за «Антиквариатом» все эти баснословные «294 километра» икон, — львиная доля потерь ложится на многолетнюю антирелигиозную вакханалию, уничтожившую десятки тысяч произведений древнерусской живописи, но то, что обретается сегодня в собраниях Запада, — результат бурной деятельности «Антиквариата». В жернова опричного этого ведомства попадали и люди. Часто — достойные.

Сознаюсь, с двойным чувством вынужден цитировать здесь документ, подписанный человеком, много сделавшим во благо русской культуры. Понимаю, что не вправе судить с плеча тех, кто открытым попыткам противостоять произволу предпочел свободу, — в этом, быть может, самая большая трагедия времени. Но понимаю также и то, что подобные документы неизмеримо больше говорят о времени, которое ломало и людей достойных. Этот подписан И. Э. Грабарем:

«Москва, 20 сентября 1928 г.

Служебная записка

В Госторг. Контора по скупке и продаже антикварных изделий.

Осведомившись о намерении Наркомторга поставить в широком масштабе дело реализации на западных рынках наших богатых иконных фондов, я, в качестве человека, всю жизнь занимающегося русским искусством и знающего его не только со стороны идеологической, но и со стороны представляемой им материальной ценности, позволю себе обратить внимание Наркомторга на следующие моменты, могущие ускользнуть от руководителей этим делом, но, с моей точки зрения, чрезвычайно важные для правильной постановки коммерческой стороны предприятия...»

Далее автор предлагает организовать выставку русских иконе Берлине, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, но следующий пункт «служебной записки» гласит:

«Выставка должна состоять как из экспонатов высшего музейного порядка, подлежащих возвращению обратно, так и из образцов высокого музейного значения, могущих быть по закрытии выставки реализованными».

И, наконец, прямо-таки «конструктивное» предложение:

«Для увеличения числа икон древнейших эпох, не имеющихся в государственных иконных фондах, следует купить их на частном рынке, на что достаточно ассигновать 10000 руб., которые принесут тройное количество, притом в валюте».

Что представляют собой для государства тридцать тысяч валютных рублей сравнительно с произведениями древнерусского искусства, говорить не стоит. Важно другое.

А важно то, что рыцари без страха и упрека все-таки были, и давали они о себе знать даже и в те тягчайшие для судеб нашей культуры годы. Вот выдержка из письма одного из самых выдающихся защитников национального нашего наследия — П. Д. Барановского, адресованного хранителю Вологодского музея И. В. Федышину:

«В Москве ходит слух, что Ваш музей имел смелость отказать в выдаче лучших икон своего собрания на выставку иконы за границей, которую устраивает Госторг... Задачей Госторга является не прославление русского искусства, а распродажа, и, конечно, лучших вещей. На эту точку зрения стал и ученый совет архитектурной секции реставрационных мастерских и подал свой протест в Главнауку. Не знаю, выйдет ли какой толк из этого протеста, но во всяком случае мы выполнили долг нашей совести... Мы все, музейщики и искусствоведы, сбиты с толку этой историей после 11 лет дружной совместной работы на пользу музейного строительства в Республике»...

Долг совести был выполнен. Практика отбора икон из музеев для продажи на валюту тем не менее продолжалась. Так, благодаря отметкам в инвентарных книгах того же Вологодского музея удалось установить, что из его фондов переданы в «Антиквариат» тридцать две иконы XVI — XVII веков. Для точности: была среди них и икона «Отечество», датированная XVI веком (инвентарный номер ВОКМ 2055). Инвентарные книги едва ли не всех других музеев расскажут об огромных масштабах разгрома, учиненного ведомством со столь изящным названием «Антиквариат».

Но всех грехов, а пуще — трагедий за одним этим ведомством не упрятать. Помимо «Антиквариата», национальными нашими ценностями напропалую распоряжались и высокопоставленные чиновники. А когда дело касалось очень высокопоставленных, то и домочадцы руку приложить не мешкали. Так, экспозицию великолепного музея жены бывшего американского посла в Москве, г-жи Пост, кроме скупленных через «Антиквариат» сотен русских художественных ценностей, украшают и две старинные, редчайшей работы вазы из государственных хранилищ — личный подарок Жемчужиной-Молотовой... Кстати, в том же собрании находится теперь и единственная вне России венчальная корона русских цариц, усыпанная бриллиантами... Ну пусть чиновные дарители не считали корону высоким произведением искусства и олицетворяла она собой ненавистное прошлое, но отказать ей в праве быть национальной исторической реликвией могли, конечно, только люди, к отечеству не причастные! Чему же тут удивляться?

А удивляться нужно, пожалуй, лишь тому, почему наши музеи продолжали подчиняться Наркомпросу и Главнауке, а не прямо, скажем, конторе «Антиквариата». Это «упущение» дела, впрочем, не меняло. Покровительствуемый свыше «Антиквариат» был исполнен отваги и действовал прямолинейно. На первом этапе музеям просто «спускался финансовый план», но при этом, правда, вещи на продажу предлагалось отбирать самим сотрудникам. Нетрудно догадаться, как стремились они отстоять лучшее, что, конечно, «Антиквариат» не устраивало, поскольку сразу же обнаружилась «политическая незрелость» всех, причастных к музейному делу. Тогда «Антиквариат» счел за благо роль эксперта взять на себя. Со всеми, разумеется, вытекающими отсюда последствиями.

Под категорию «не имеющих музейной ценности» сразу попали мебель, посуда, предметы обихода — словом, все, что представляет историческую ценность как свидетельства быта. Этот принцип проводился с варварской логикой: из ценнейшего царского сервиза оставлялись две тарелки — «для примера», остальное разбазаривалось по бросовым ценам, причем на толкучке дешевле было купить чашку XVII века, чем новую, обыкновенную. Покупателям с валютой, и крупной, — особые привилегии: так, в распоряжение жены американского банкира Отто Кана для путешествия по стране с целью скупки произведений искусства и старины предоставили царский поезд. Всего, что в багажном вагоне проследовало за пределы отечества, сегодня уже не счесть и не оплакать. И все же была это всего лишь подготовка к новой, большой волне «музейного экспорта». Велась она по всем канонам времени и начиналась из глубины.

Трудно объять сегодня, что имел в виду автор знаменитой фразы «кадры решают все», но именно в это время и появляются в наших музеях руководители, которые, как рассказывают современники, «искали плафоны не только на потолке, но и на стенах». Изданная несколько позже брошюра «Социалистическая реконструкция Эрмитажа», написанная новым и, конечно же, более покладистым, чем его предшественник, директором Б. В. Леграном, подводит некоторые итоги этой работы. Процитируем начало:

«В те годы Страна Советов проводила твердый курс на реконструкцию промышленности и сельского хозяйства, но по эрмитажному летосчислению, которое было в большом запоздании, время реконструкции музея на основе марксистско-ленинской теории (посмотрим дальше, что подразумевал автор под этим понятием? — А. Н.) еще не настало. Руководство музеем было предоставлено специалистам, не знакомым с мировоззрением пролетариата»...

Какой знакомый тон!.. Чуть ниже мы вернемся к сему «труду», несомненно внесшему свой «вклад» в музейное дело, а пока отметим: трескучая эта демагогия, оформившаяся в конечном счете в «установку», имела прямые последствия, известные в определенных сферах под названием «Эрмитажное дело». Далее будем ссылаться на газету «Вечерняя Москва» от 29 и 30 мая 1931 года.

С самого начала газета, как говорится, берет быка за рога, объявляя: «Комиссия по проверке Эрмитажа выяснила, что в числе сотрудников музея до самого последнего времени работали чуждые элементы».

Терминология куда как знакома! Не менее знакомы, впрочем, методы и потрясающая воображение логика, из коей следовало, что «руководители Эрмитажа поддерживали связь с белоэмигрантскими кругами, принимали на хранение в Эрмитаж коллекции бежавших белогвардейцев, покупали от бывших людей втридорога предметы, не имеющие ценности».

Прервем цитату, чтобы уточнить, о чем идет речь. О том ли, например, что, уезжая за границу с выставкой русского искусства, художник К. Сомов сдал на хранение в Эрмитаж бесценную свою коллекцию фарфора? Или о шедеврах искусства из собраний Юсуповых, Строгановых, Шереметевых, которые «чуждые элементы пытались удержать в стенах Эрмитажа»?..

Были ли другие «криминалы»? Были, читатель, были! Полное удовлетворение комиссия и невидимый режиссер, готовивший трагический этот спектакль, получили, когда в числе сотрудников Эрмитажа был, по словам газеты, «обнаружен сын бывшего министра народного просвещения, у которого найдены письма Николая II к его отцу»! Интересно только — что же должен был сделать владелец: сжечь их и спустить в канализацию или отнести «куда надо»? Но в первом случае история лишилась бы ценных свидетельств, во втором — владелец писем последовал бы не на запад, как экспонаты Эрмитажа, а далеко на восток, в северные его окраины.

Читать газету дальше жутковато — похоже, перед нами обвинительное заключение и приговор одновременно, хотя «по жанру» это был просто донос. А в самом деле, что могло ожидать сотрудника Эрмитажа А. Н. Кубе, исследователя и историка искусства, деятельность которого, утверждает газета, «была направлена на защиту религии и идеологии феодально-дворянской знати»? Что грозить должно было А. В. Головану, который, по словам той же газеты, «украл национализированную библиотеку Царского Села и с 1918 года хранил ее у себя»? Трудно, конечно, вообразить, как можно разместить царскосельскую библиотеку в квартире (пусть даже не «уплотненной», хотя в последнее поверить тоже невозможно)? Но о каком воображении идти может речь, если директор Эрмитажа, ученый-искусствовед Сергей Николаевич Тройницкий прямо, открытым текстом назван «вредителем»?! Мало того, что это он, Тройницкий, «способствовал уходу в белую эмиграцию членов группировки: Александра Бенуа, Макарова, Зилоти и др.», мало того, что он, продолжает газета, «ждал момента, когда Ленинград станет вольным городом», а пока, «прикрываясь лояльностью к советской власти, систематически вел антисоветскую, вредительскую политику, всеми силами сопротивляясь советизации Эрмитажа».

Чему на самом деле вместе с другими сотрудниками Эрмитажа сопротивлялся его — теперь уже бывший — директор? Из газеты нам этого не уразуметь, но, взяв в руки вышеупомянутую брошюру, поймем, что события разворачивались по железной логике времени.

В февральский день 1932 года на изысканном фасаде Эрмитажа появился плакат с совершенно непонятным современному человеку текстом: «Искусство эпохи разложения феодализма». И стоило отворить старинные двери музея, чтобы воочию увидеть суть его «реконструкции». Раздел экспозиции, содержащей итальянскую, голландскую, фламандскую и немецкую школы живописи, получил теперь новое название — «Искусство дворянства и ростовщической буржуазии». Вот только к ростовщикам или все-таки к дворянам отнесли тогда Леонардо, Рафаэля, Гольбейна, Рембрандта, Рубенса, Пуссена — этого сегодня уже не установить.

«Реконструкция» Эрмитажа шла между тем дальше. Гордость музея — всемирно известная коллекция камей с Артемидами, Аполлонами, блюда с изображением Силенов и Менад, великолепными орфическими и театральными сценами, — все это сопровождалось пояснительным текстом: «Пережитки античной идеологии в условиях раннефеодального общества Византии»...

Дальше, как говорится, ехать некуда. Шарахнулись бы мы в испуге сегодня от таких определений применительно к высочайшему проявлению человеческого гения — искусству, но тогда жила все-таки надежда, что несусветную эту дикость исправит время.

Однако не это было самым страшным. В музее творилось и то, что времени было уже не исправить. Зазвучала и в обиход входила зловещая рифма: «распродажа — Эрмитажа».

События приближались к своей кульминации.


События разворачивались так, что все предыдущее тайные, полутайные или совсем открытые аукционы на Западе, разбазаривание через «Антиквариат», царственные дары чиновников высшего ранга, багажные вагоны, уходившие в Европу, морские транспорты, груженные музейными ценностями и швартовавшиеся в портах другого континента, склады и магазины «сокровищ из России» по обе стороны океана — все это могло показаться теперь интермедиями драмы, которая начиналась за плотно закрытым занавесом.

Слухам отказывались верить; даже падкие до сенсаций западные газеты подвергали их сомнению. Так случилось, когда проник в печать разговор между известным французским коллекционером и неким лондонским торговцем, который предлагал «доставить любую из эрмитажных картин». Раскрыв альбом с изображением лучших наших Рафаэлей, Тицианов, Рембрандтов, он хлопнул по нему ладонью: «Выбирайте!»

Но невероятные слухи все более походили на правду. В январе 1931 года «Тайме» напечатала письмо в редакцию профессора истории искусств Лондонского университета Танкреда Борениуса. Эксперт одного из самых крупных антикварно-аукционных домов, Борениус, «счел нужным открыто заявить» о появлении в Европе шести первоклассных картин Эрмитажа. Однако английская газета, известная своей осторожностью в информации, предложила торгпредству в Лондоне опровергнуть свое сообщение. Предложение осталось без ответа.

Вскоре факт появления эрмитажных картин в Европе подтвердила парижская «Гренгуар»; назван был даже посредник — антикварная фирма Кнедлер. «Если наше сообщение не верно, — писала газета, — мы будем рады возможности его исправить». Опровержения не последовало и на этот раз.

Слухи приобретали уже ту устойчивость, когда люди известного склада не упускают шанса «войти в дело». Параллельно с европейскими, только с еще большей мобильностью, разворачивались события за океаном. Синдикат американских антикваров дал своему представителю в Москве телеграмму, в которой прямо говорилось о реальной заинтересованности в приобретении лучших картин Эрмитажа и содержалось предложение начать действовать.

Представителя синдиката не нужно было учить дипломатическим тонкостям. «Время — деньги», — решил он и в тот же день с телеграммой в руках явился в кабинет директора «Антиквариата».

— Что! — воскликнул тот. — Продавать сокровища Эрмитажа?! Какая дикая мысль!!

Но оказалось, поверенный синдиката был готов к такому обороту дела. Во всяком случае, он не поспешил откланяться, и, поскольку после гневно-удивленного восклицания ему указали не на дверь, а на кресло, воспользовавшись последним, выдержал паузу.

Она была продолжительной. Директор «Антиквариата» быстро ходил по кабинету, по-видимому, стараясь унять охватившее его негодование. Наконец он остановился и сказал неожиданно спокойным голосом:

— Если вашим друзьям в Америке угодно будет сделать предложение, то мы, конечно, передадим его соответствующим инстанциям. Решать будут там.

Телеграмма, содержащая суть разговора в «Антиквариате», была отправлена в Америку немедленно. Ответ не заставил себя ждать: синдикат тотчас телеграфировал список сорока шедевров Эрмитажа, которые намерен приобрести. Среди названных — Леонардо да Винчи, Рафаэль, Ван Эйк, Рубенс... Короче: за все сорок картин синдикат предлагает пять миллионов долларов.

Сумма несколько озадачивала. Как вспоминал потом представитель синдиката, он подумал тогда, что с таким же успехом можно было предложить десять долларов за Рембрандта. Однако не нашел достаточных причин, чтобы не довести текст телеграммы до сведения одного из заместителей наркома. Эффект был примерно тот же:

— Да они что, считают нас за детей?! Разве мы не знаем, почем продаются такие картины в Париже, Лондоне, Нью-Йорке?! Если они серьезно заинтересованы, то пусть и делают серьезные предложения!

Трудно сказать, по какому случаю на столе хозяина этого кабинета оказался вдруг каталог Эрмитажа, но, открыв его на странице с воспроизведением «Мадонны Бенуа» Леонардо да Винчи, он стукнул по нему кулаком:

— Да одна эта картина стоит пять миллионов золотых рублей!

Поверенный синдиката быстро смекнул: это 2,6 миллиона долларов. Пока же оставалось тратить доллары на еще одну телеграмму в Америку. Ответ был более чем четким: «Конкретно предлагаем за Леонардо да Винчи 2 000 000 долларов».

Поскольку запрошенная цена на этот раз не очень превышала предложенную, можно было постучаться в кабинет повыше.

Нижеследующий, как, впрочем, и предыдущий, разговор воспроизводим по воспоминаниям его участника, который, опять-таки с телеграммой в руках, явился к Микояну.

— Намерения у нас серьезные, — сказал нарком, но, улыбнувшись, добавил: — Конечно, в один прекрасный день революция произойдет и у вас, и тогда мы заберем картину назад. Так что, по существу, мы вам ее передаем- лишь во временное пользование.

Была ли это шутка, сказать сейчас не решимся. Что же касается цены, Микоян, конечно, не шутил — он был тверд: пять миллионов золотых рублей, и ни копейки меньше.

Коса нашла на камень — ответ на очередную телеграмму последствий уже не. имел: к двум миллионам долларов синдикат не соглашался прибавить ни цента.

Трудно сказать, чем бы кончился торг за Леонардо, если бы в это самое время не приоткрылась завеса над тайной, до сих пор тщательно охраняемой. Выяснилось, что некое частное лицо уже покупает картины Эрмитажа!.. Лицо, правда, оказалось не совсем частным, и хотя покупало оно картины в личную собственность, но являлось не кем иным, как министром финансов Соединенных Штатов Эндрю Меллоном.

Обнаружив это и несмотря на внушительный статус, синдикат дал задний ход. И вот почему.

Министр финансов Меллон, пересидевший на этом посту трех президентов, фигура особенная. Получив в наследство несколько миллионов долларов, он превратил их в одно из крупнейших состояний Америки — третье по счету. Как никто другой из миллиардеров, Меллон обладал качествами, которых соперники боялись не без оснований. Так, начав борьбу с Пенсильванским Стандарт-Ойл, он буквально переломил хребет этому любимому детищу Рокфеллера. Сухой, подтянутый, сдержанный и крайне скупой на интервью, миллиардер был известен, быть может, единственным проникшим в печать афоризмом: «Чтобы утвердить за собой победу, нет необходимости быть грубым с людьми». Возможно, небезынтересную черту к портрету добавит и факт, прямо связанный с нашей темой.

В 1931 году Меллон прибыл в Европу с целью, широко афишируемой прессой, — «убедить Англию принять участие в бойкоте СССР». Другая, сохраняемая в глубочайшей тайне, как выяснилось позже, заключалась в том, что из Европы было удобнее вести переговоры о личных интересах со страной, к бойкоту которой он призывал.

В то самое время, когда Меллон «уламывал» Англию бойкотировать СССР, личный его секретарь отправился в Ленинград с миссией несколько иного рода. По залам Эрмитажа, закрытым на этот час для публики, секретаря Меллона сопровождала группа «искусствоведов» из Внешторга. Впрочем, вот как он сам об этом вспоминает: «Меня провели по всему Эрмитажу и заявили: «Мы продаем все — любое в любом музее. Выбирайте, что вам интереснее». «Понятно, я выбрал для Меллона, что считал лучшим».

Собеседник, передавший этот разговор, спросил:

— Как не стыдно такому лицу, как Меллон, приобретать русские сокровища, продаваемые из-под полы и втайне от народа?

— Что же тут стыдного? Если бы не купил мой патрон, купили бы все равно другие.

Отдадим должное откровенности, как, впрочем, и изысканному вкусу секретаря, — он действительно выбрал лучшее!

К горькому рубежу подошла наша хроника. Приходится называть, хотя и далеко не полный список того, что ушло из Эрмитажа, — только в одну коллекцию Меллона. Ушло навсегда:

«Благовещение» Яна Ван Эйка (инв. № 443) — единственная картина великого мастера, бывшая в нашей стране;

из четырех Рафаэлей — два лучших: «Мадонна Альба» и «Святой Георгий» (№№ 38, 39);

«Поклонение волхвов» Боттичелли (№ 3) — один из самых изумительных колористических шедевров великого мастера;

триптих Перуджино с «Распятием» в средней части (№ 1666) — лучшая станковая картина итальянского живописца;

«Венера с зеркалом» Тициана (№ 99), — считавшаяся наиболее драгоценным перлом Эрмитажа;

эскиз Веласкеса к «Портрету папы Иннокентия X» (№ 418), тот самый, о котором говорят, что, увидев свое изображение, папа воскликнул: «Это слишком правдиво!»

два из четырех, несомненно, лучших творений Халса — «Портрет сына художника» и «Портрет веселого офицера» (№№ 770, 773);

загадочная «Девушка с метлой» и знаменитейший портрет, так называемый «Ян Собесский» (№№ 826, 811) Рембрандта;

«Елена Фоурмен» Рубенса (№ 576) — изумительнейший по психологической глубине и колориту портрет второй жены художника;

«Лорд Филипп Уортон» (№616) Ван Дейка — лучший из лучших портретов фламандского мастера. Список этот — этот мартиролог! — пополнивший коллекцию американского миллиардера, далек, увы, от завершения. Когда-нибудь полный список этих жертв времени воспроизведут специалисты, а пока об этой трагедии русской культуры в нашей печати не сказано ни единым словом.

Отметим и другое. Если большинство буржуазных правительств смотрело на эти события сквозь пальцы и предпочитало молчание, то голос общественного мнения звучал громко и определенно. Сообщения о распродажах Эрмитажа печатались изо дня в день на первых полосах, причем комментарии были более чем конкретны. Одна из парижских газет, в частности, писала: «Мы вправе удивляться тому, что богатейший министр правительства, охотно дающего другим уроки добродетели и даже не признающего СССР, позволяет себе для обогащения своих коллекций купить сокровища, отнятые у народа».

Но закончим с Меллоном. В мае 1933 года департамент полиции США назначил расследование финансовой деятельности министра. Обнаружилось, что он скрывал от фиска действительные размеры своих доходов и не уплатил налога в размере многих миллионов долларов. Но, зная законы страны, по которым филантропия освобождает от наказания, Меллон нашел способ выйти из положения: он пожертвовал Национальной галерее в Вашингтоне свою 50-миллионную коллекцию картин. Согласно закону, это собрание, оставаясь в частном владении, было бы обложено налогом в 32 362 000 долларов, причем их следовало уплатить наличными. Так что переданная в Национальную галерею коллекция оставила кругленькую эту сумму в кармане миллиардера.

Судить, однако, чужих миллиардеров не входит в задачу этой хроники — наша трагедия разыгрывалась не за океаном и оказывала себя уже не интермедиями, а целыми актами.

Грозной комиссии «Антиквариата», еще недавно «спускавшей» в Эрмитаж предписания такого рода: «Выделить картин на три миллиона золотых рублей», теперь уже не было надобности себя утруждать. Машина . была запущена на полный ход. Собиратели с миллионами, антиквары-перекупщики, пользуясь каталогом галереи и заранее сговариваясь о цене с «соответствующими инстанциями», начали просто выписывать шедевры Эрмитажа, как выписывают нынче барахло по каталогам универсальных магазинов: «пришлите «Диану» Гудона», «Вышлите «Пир Клеопатры» Тьеполо»...

Простейшим этим операциям предшествовала, правда, небольшая формальность: директора Эрмитажа вызывали к начальству, где и отдавали устный приказ выдать такую-то картину. Как рассказывал автору хорошо запомнивший страшное это время академик Б. Б. Пиотровский, картины исчезали ночью — как люди. По ночам к.подъезду Эрмитажа подкатывали машины, похожие на те, в которых увозили тогда людей. На другой день на месте, где красовалась известная всему миру картина Рембрандта «Жена Пентефрия обвиняет Иосифа» (№ 794), появлялась табличка: «Картина взята на реставрацию»; на месте, где вчера еще светился, играл перламутром красок шедевр Ватто «Влюбленный меццетен» (№ 1503), — другая: «Картина снята для фотографирования». А в скором времени в Чикаго открывается выставка «Век прогресса», экспозицию которой украшают обе эти картины — только одна принадлежит фирме Кнедлер, вторая — музею «Метрополитен»...

Рецензируя «незабываемую» эту выставку, один французский критик, между прочим, писал: «Да будет позволено выразить сожаление, что при распродаже Эрмитажа Франция не фигурировала среди покупателей. Ни Луврский музей, ни министры, ни управляющие ведомством изящных искусств об этом не подумали... В России есть еще картины Ватто, да будет это известно. Я уверен, что, если правительство испросит у палаты кредит в 10 миллионов франков, дабы мы могли войти в их владение, это предложение будет встречено с одобрением». И вряд ли приходится в этом сомневаться — почва была подготовлена.

Эрмитаж жил «новой» жизнью периода «реконструкции». На заседаниях музейного комитета, которые вел теперь представитель нового руководства, всерьез обсуждался вопрос: считать ли Ватто «аристократическим» или только «буржуазным» художником. Сейчас, конечно, трудно представить себе, что проект выставки XVII века был провален только потому, что представитель «сверху» заявил:

— Помилуйте, у вас там Людовик XIV! Уберите Людовика, и мы разрешим выставку!..

(Прерывая хронику, автор берет себе место в скобках, чтобы вспомнить не такое давнее, а из собственного опыта тепленькое еще времечко, когда нашему брату журналисту твердили: «Давайте, побольше давайте об охране памятников! Только никаких куполов, никаких церквей!..» Стыдно, а выкручивались.) Но продолжим о давнем. В 1932 году помощник хранителя Лувра побывал в наших музеях. Вот что он писал по возвращении в Париж: «Сезанн великолепно представлен; над его картинами, однако, красуется такое объявление: «Дебюты французского империализма». В двух музеях я видел по зале Пикассо. В каждом из них было написано: «Зала буржуазной гнили».

Привожу невероятные эти свидетельства как доказательство полного пренебрежения к культуре того, кто ею заправлял, готовя почву преступлению, не замедлившему сказаться. Самое время ответить на вопрос: кем именно она готовилась?

В начале нашей хроники впервые опубликован ответ Сталина на письмо И. А. Орбели. История его многое объясняет.

Новый директор Эрмитажа Б. В. Легран, человек, разжалованный в руководители крупнейшего музея мира, но по роду прежних своих занятий все-таки близкий к «верхам», знавший «ходы», посоветовал тогдашнему хранителю отдела Востока Орбели написать Сталину. Мотивировал он это тем, что «вождь перестал доверять партийцам», а письмо беспартийного Орбели, которое он, Легран, вручит своему другу Енукидзе для передачи Сталину, дойдет и возымеет действие — в отличие от других писем, не единожды посылавшихся сотрудниками Эрмитажа в этот адрес, но оставленных без ответа, если не считать, конечно, последствий, о которых рассказано выше.

Как знаем мы теперь, Сталин писал ответ в самый разгар «музейного экспорта», но, говоря, «что можно считать вопрос исчерпанным», вождь, по своему обыкновению, лукавил: фраза о том, что «соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг не трогать сектор Востока Эрмитажа», была, в сущности, издевкой — вакханалия распродажи картин продолжалась.

Уже после письма Сталина Эрмитаж навсегда покинул шедевр Рембрандта «Отречение апостола Петра» (№ 799). Спустя полгода Мельбурнская галерея заполучила в свою собственность одну из самых блистательных картин Тьеполо — «Пир Клеопатры» (№ 317), а вслед за ним — через год — из Эрмитажа навсегда ушел редчайший по своим достоинствам так называемый «Татищевский складень» — «Распятие» и «Страшный суд» — (№ 444) кисти Губерта Ван Эйка. Единственная в России работа великого этого мастера украшает теперь экспозицию музея «Метрополитен» в Нью-Йорке.

В 1933 году губительная волна распродаж ударила и по выдающемуся, известному всему миру собранию Музея Нового Западного искусства. В тот год мы потеряли знаменитый «Портрет жены художника» Сезанна и один из первейших шедевров Ван Гога «Ночное кафе»...

Настало, однако, время расставить все точки над «i». Но, назвав поименно виновников преступления, мы все-таки не ответим на вопрос: кто они? Одного перечня здесь мало — нужен социально-психологический портрет. Начнем с очевидного.

Самая мысль о возможности «музейного экспорта» могла, конечно, прийти в голову людям, совершенно свободным от культурных и национальных традиций, — «что он Гекубе иль ему Гекуба?». Вершить же такие дела было по силам только очень высоким чинам. Насколько высоким, говорит тот факт, что все попытки Луначарского воспрепятствовать распродаже оказались тщетны: наркому просвещения противостоял более могущественный нарком — Внешторга. И тем не менее масштабы преступления таковы, что замкнуть его пределами одного, пусть и могущественного этого ведомства было бы противоестественно — игра шла по крупной, и все нити тянулись к фигуре номер один.

Допустим, что «лучший друг физкультурников» имел весьма смутное представление о Рафаэле и Тициане, но, читая хотя бы газеты, «лучший друг моряков» не мог упустить множества появившихся в те дни сообщений о том, например, что транспорт с партией картин голландских мастеров на выставку в Лондон сопровождали два эсминца. Из одного такого факта «корифею наук» нетрудно было уразуметь, на чем можно сорвать куш. Учтем здесь и то обстоятельство, что к началу 30-х годов «гению всех времен и народов» почти уже некому было доказывать макиавеллиев тезис, что цель оправдывает средства — оставленное им окружение в этом не сомневалось, а всяким Луначарским с их «нравственными комплексами» и не понявшим что к чему музейным интеллигентам можно для начала строго указать на великую цель — «стране нужна иностранная техника». Именно так. поставил вопрос властитель осиротевшей по смерти Ленина страны и, не рассчитывая больше на пеньку и бруснику, решил, что лошадью, которая вывезет тяжкий воз индустриализации и коллективизации, должно стать культурное достояние России.

В этом «деянии» в полной мере проявилась хваленая дальновидность «великого стратега». А то, что отторгнутые территории можно вернуть, концессии — выкупить, разрушенное хозяйство — восстановить, а нового Эрмитажа создать нельзя, — не входило в сферу его умозаключений. Так удивляться ли, что не смущало Сталина и то, что несколько чудовищным способом добытых миллионов почти ничего не значат в государственном бюджете, а мистическую свою манию сплошной коллективизации можно насытить иным путем?

В самом деле, была ли альтернатива получить «фордзоны», не разоряя Эрмитажа? Была, и не одна.

На проходившем в те же годы в Ленинграде пушном аукционе американская фирма заключила с Внешторгом договор о поставке пушнины на десять миллионов долларов, что мы очень скоро и без ущерба национальному достоянию выполнили.

Но, допустим, Сталин считал приличнее решить валютную проблему с помощью изящных искусств. В таком случае не мог он не быть осведомлен, что также нуждавшейся в валюте Германии в то же самое время предложили пополнить казну с помощью культурного достояния, однако не в ущерб ему: консорциум крупнейших антикваров в Париже предоставлял Германии возможность получить миллиард франков под залог некоторых картин из музеев Берлина, Дрездена, Мюнхена, Кельна. Картины всего лишь должны быть перевезены во Францию, выставлены в специальном помещении, а по выплате долга возвращены обратно...

Зная все это, можно ли было решиться на разгром величайшего музея мира в своей собственной стране?! Но тогда придется поставить и второй вопрос: мог ли иначе поступить человек, обезглавивший свою собственную армию накануне войны, неизбежность которой ясна была каждому?..

От таких вопросов и ответов на них никуда не денешься. Но не сомневаюсь, что и после этого поучительного экскурса в историю и несмотря на логику очевидного, будут читатели, которые подумают: «А стоит ли лягать мертвого льва?» Но весь вопрос, однако, в том: а был ли лев?.. С этой легендой пора бы покончить навсегда. Неужели, зная сегодня даже далеко не все, содеянное Сталиным, можно сомневаться, что если это и был лев, то уже отведавший человечины? Иначе не объяснишь полное пренебрежение ко всему, что имеет человеческую и духовную ценность. Не объяснишь иначе и маниакальные склонности доводить до абсурда все без исключения — и сплошную коллективизацию, и «реконструкцию» культуры. Как бы кто ни хотел повернуть дело иначе, львиная доля вины за разгром Эрмитажа — на нем, ибо при той структуре власти и той политике, которую вел Сталин, он был единственным, кто мог это дозволить. И если доводить логическую цепочку до конца, нужно будет признать: жертвами сталинизма стали не только миллионы человеческих жизней и судеб, но и поруганные, разрушенные и выброшенные за пределы страны памятники нашей культуры.

Но покончим со Сталиным — дальнейшая судьба нашего культурного наследия требует внимания и сегодня. И хотя трагедия кончилась — будем надеяться, навсегда, — драмы нет-нет, но разыгрываются на многострадальной сцене нашей культуры. Масштаб не тот, но все же, все же...

В конце 50-х годов из Третьяковской галереи — в дар парижскому театру «Комеди Франсез» — ушел один из лучших окских пейзажей Поленова. Кто знал, поахали-поохали, пресса, занятая сверх головы проблемой кукурузы, такому «пустяку» внимания, конечно, не уделила. Как, впрочем, и другому факту, имевшему место в 1973 году.

На переговоры по поводу соглашения об обмене минеральными удобрениями в Москву приехал американский промышленник. Между делами он был приглашен на встречу с тогдашним министром культуры Е. А. Фурцевой. — У меня есть для вас сюрприз, — сказала министр. — Мы узнали, что в вашей коллекции нет картин Казимира Малевича. Мы выбрали картину, которую сотрудники Третьяковской галереи считают одной из лучших работ периода супрематизма, и Советское правительство просит принять ее в дар.

Так вспоминает этот монолог один из участников достопамятного события. Вспомним и мы, что ему предшествовало.

А сначала вопрос стоял так: где взять Малевича? Конечно же, в Русском музее, который обладает великолепной коллекцией этого выдающегося мастера русского авангарда. И в Ленинград последовал звонок из Министерства культуры СССР, еще точнее — из Управления изобразительным искусством и охраны памятников (заметим — «охраны»!) — прислать в Москву картину Малевича. Директор Русского музея Василий Алексеевич Пушкарев категорически отказал.

— Тогда будет приказ! — сказало Управление.

— Приказ будет выполнять другой директор! — ответил Пушкарев.

Отпор был решительным, и приказа не последовало. Но Пушкареву этого не забыли — напомнят в свое время. А пока более сговорчивым оказалось руководство Третьяковской галереи: «Супрематическая архитектоника», 1914 г. (инв. № 11968), оставив в собственности Третьяковки рентгенограмму картины и один негатив, навсегда покинула галерею. Приказ о проведении этой акции подписал заместитель министра культуры СССР В. И. Попов.

В 1975 году в Англии, у частного лица, обнаруживаются важные для нас архивные документы. Где взять валюту? Вечный этот для Министерства культуры вопрос опять-таки решает Малевич: правда, действуют от его имени другие. Как — это тоже интересно.

В Ленинград звонит начальник того же Управления. А. Г. Халтурин и говорит, что министерству «для сравнения и атрибуционных изысканий» необходимы две лучшие картины Малевича. Ну если для атрибуции и сравнения, думает Пушкарев, придется послать. Однако, как он сам заметил, на всякого мудреца довольно простоты, и послал в Москву две, но совсем не лучшие картины Малевича. А между тем карточки на действительно лучшие работы художника Пушкарев изымает из инвентарной картотеки, а сами картины переселяет в особую комнату, на двери которой вешает амбарный замок и табличку «Ход на чердак».

Как и следовало ожидать, присланные в Москву картины министерство не удовлетворили. Потому, заподозрив «умысел», Халтурин посылает в Русский музей комиссию из трех человек с наказом самим отобрать лучшее из имеющегося. Комиссия работает добросовестно, тщательно обследует фонды, но, естественно, не обратив внимания на обшарпанную дверь с амбарным замком и табличкой «Ход на чердак», не находит ничего лучше присланного. Правда, вспоминает Пушкарев, председатель комиссии, уезжая, многозначительно улыбнулась...

Директора Русского музея не удалось взять ни на испуг, ни измором, однако эта история не прошла ему даром: защитив Малевича от рук министерства и сохранив картины в галерее, из Русского музея Пушкареву в конечном счете пришлось уйти.

Что же касается лучшей работы Малевича, министерство и на этот раз отыскало ее в Третьяковской галерее. Там отстаивать сокровища оказалось некому: по приказу, подписанному очередным заместителем, картина «Динамический супрематизм», 1916 г. (инв. № 11967) ушла в Англию, в частную коллекцию...

Но и здесь не можем поставить мы точку, чтобы завершить горькую нашу хронику, — она продолжается, все более приближаясь к дням нынешним.

В начале этого года закупочной комиссии Министерства культуры «приглянулся» старинный столовый сервиз, вывезенный, кстати сказать, в те самые годы из России. Что ж, пора бы начать и выкупать — грехи-то хоть и давние, а не чужие. К тому же владелец изъявил желание продать. Где взять валюту? — главный и, похоже, нескончаемый вопрос в этом ведомстве. Спросить, правда, хочется: куда уходит та, каковую в количествах весьма изрядных поставляют ему Госконцерт, балет и пр.?.. «Не дает ответа!» Но ближе к делу: где взять? Малевич изрядно поредел, до Кандинского руки пока вроде бы не дошли, в частных коллекциях так просто не возьмешь — времена не те; а вот есть у нас Родченко, хоть и не из самых первых, а любой западный музей приобрести не откажется... Понятно, не отказался и владелец старинного русского сервиза. На том и порешили: поменять, что тотчас же, без волокиты, и свершилось — такие дела делать надо быстро и, как памятники сносить, тишком. И то сказать: много развелось нынче защитников. На той же комиссии, из задних, правда, рядов вопросец был задан прямо-таки «провокационный»:

— А где мы возьмем валюту через десять лет, чтобы выкупить Родченко обратно?..

Вопрос, понятно, остался без ответа, и спросивший, как нам известно, работает пока на прежнем месте — «гласность, товарищи, гласность!» Слово, оно, конечно, сегодня не наказуемо, да только по-прежнему прислушиваются к нему редко. К этому — стоило бы: через десять лет валюты этой самой — на выкуп — потребуется куда больше, чем сегодня. По подсчетам издающегося в США антикварного справочника, цены на произведения искусства, только начиная с 1946 и по 1976 год, поднялись на 975 процентов!.. Что же дальше? И о чем в таком случае думают сегодня те, от кого это зависит? Или десять лет представляются им сроком вполне достаточным, чтобы сменить руководящее кресло на пенсионный покой? Так ведь и у них есть дети!..

И, наконец, последнее, чего упустить никак нельзя.

Аукцион Сотбис в Москве прошел в июле. Газеты по свежим следам его приветствовали, дружно отметив как будто бы и не вызывающую сомнений полезность мероприятия. Правда, полезность эта расшифровывалась как-то туманно, что-то осталось недоговоренным. И не случайно уже месяц спустя раздались отрезвляющие первый ажиотаж голоса, принадлежащие — что очень важно — людям двух разных поколений. Так, Евг. Евтушенко писал в «Литературной газете»: «С одной стороны, хорошо, что русскую живопись увидят в других странах, что молодые художники благодаря этому деньгопаду с капиталистического неба смогут дальше спокойно работать, не суетясь ради поденщины. Но все-таки кошки скребли у меня на сердце.

Почему мы сами не могли у себя купить эти картины? Все это опять пахнет национальным самоворовством».

Весьма примечательное и заставляющее задуматься замечание сделал академик Дмитрий Сергеевич Лихачев: «И у меня аукцион Сотбис вызвал протест, крайний протест, как и разъяснение в «Советской культуре», что благодаря таким аукционам за рубежом лучше будут знать наше искусство. Продавать Удальцову в то время, когда Советский фонд культуры получает ее из-за границы в дар? Да нам дарить ничего не будут после этого!»

Итак, первый аукцион, пусть и не давняя, но уже история — время подвести хотя бы некоторые итоги.

Не место тут касаться весьма странного, на наш взгляд, распределения доходов, из которого следует, что шестьдесят процентов выручки получает владелец, десять — фирма, устроившая аукцион, и тридцать — Министерство культуры, имеющее к проданным вещам более чем сомнительное отношение, поскольку принадлежат они частным лицам. Не жирно ли — тридцать процентов в валюте за аренду помещения и не похоже ли это на лишенные всякой логики ведомственные поборы, столь процветавшие в прежние годы?.. Но это, так сказать, побочная тема. Важно другое.

Коммерческий обмен произведениями искусства необходим, но только в том случае, когда речь идет действительно об обмене и только современных мастеров. С этим можно — не без известных, конечно, оговорок — согласиться. Однако, как мы знаем, в числе проданных были и неповторимые уже мастера русского авангарда, вошедшие в хрестоматии мирового искусства. Были здесь также и произведения молодых наших живописцев, тех самых, которые еще недавно продавали свои картины иностранцам только потому, что нашим музеям запрещалось покупать их даже за символическую цену. Так вот, не будем ли мы кусать локти, что и новые их произведения — теперь уже с помощью аукциона на родине — уходят в те же далекие адреса? Это первое. Не менее важно и второе.

Аукцион, как известно, предполагает широкие и равные возможности участия в нем. Отсюда вопрос: а стоило ли вообще проводить аукцион Сотбис в Москве, если среди покупателей не было ни одного представителя наших музеев и все объявленное к продаже, естественно, без конкурентной борьбы, снова ушло за отеческие наши пределы? Посмотреть, как это происходит? Что ни говори, это тот случай, когда обидно быть только зрителем. А ведь те самые тридцать процентов валюты, «за так» попавшие в бездонный карман Министерства культуры, вполне могли бы — с того же самого аукциона — пополнить коллекции и Русского музея, и Третьяковской галереи, которые, как известно, находятся под эгидой опять-таки того же самого министерства! Вопросы, вопросы...

И хотя мы твердо уверены, что на следующем аукционе в Москве дело не дойдет до Рафаэля и Тициана и все, о чем рассказано в нашей хронике, будем мы вспоминать как страшный сон, ставить полновесную точку пока рано...


[1] В целях борьбы с расхищениями 5 ноября 1990 г. был опубликован циркуляр ВЧК «Меры против расхищения», обязавший все местные ЧК активизировать свою работу протии хищения народного достояния. См.: ЦГА РСФСР, ф. 2307, оп. 3, д.2. л.18.

[2] Жуков Ю. Н. Сохраненные революцией. Охрана памятников, истории и культуры в Москве в 1917-1921 годах. М., Моск. рабочий, 1985, с. 144-145.

[3] См. статью: Николаев А. Грабёж. Журнал «Смена».

[4] Сов. Культура, 1989, 14 февр.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе