Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи на острые темы

Нескончаемое и тотальное ограбление

вкл. . Опубликовано в Полемика Просмотров: 2639

«Дорогой Томас Манн!

К Вам, наиболее чуткому и совестливому из германских писателей, обращаюсь я с этим словом глубокого возмущения и негодования на то, что может случиться непоправимое, позорное для Вашей родины, тяжкое и страшное — для моей. (...)

Дело идет о бесчестьи, которое падет на весь германский народ, если от его имени не раздастся властный и сдерживающий голос. (...)

На глазах всего мира Германию хотят сделать местом распродажи украденного у целого народа духовного богатства. (...)

Что случилось? Я не буду говорить от себя, я приведу слова немца Артура Геннига, только что напечатавшего послание президенту (Гинденбургу. — А. Н.): «6 и 7 ноября у Лепке состоится распродажа принадлежащих всему русскому народу невосстановимых бесценных художественных сокровищ. Правительства других культурных государств поступили разумно, отклонили предложения об устройстве в их странах такого расхищения русского национального богатства, расхищения, глубоко оскорбляющего всю национальную Россию. Германии суждено на глазах всего цивилизованного мира принять на себя такое поругание. Все мыслящие немцы должны самым резким образом протестовать против таких действий, вследствие чего я прошу Вас, господин президент, принять все зависящие от Вас меры к тому, чтобы запретить позорящие весь германский народ действия». (...)

Помогите же остановить падение чести в мире!

Иван Шмелев».

Письмо не прошло незамеченным.

В число множества сочувственно откликнувшихся на него газет не входил только голос нацистской «Фолькишир беобахтер», тогда уже имеющей весьма своеобразное понятие о чести и культуре: «Странно, однако, обращаться с подобными письмами к Томасу Манну. С каких пор этот интернациональный эстет может почитаться выразителем немецкого народного духа?» — вопрошала газета, ставя тем самым все точки над «и».

Что же происходило в эти дни у нас — в Москве, в Ленинграде? В газетах тех тревожных, сказать прямо — трагических для нашей культуры дней тщетно, конечно, искать хотя бы строку о тайно творимых делах. Но историю не всегда, как мы знаем, можно изучать по газетам. Нам удалось отыскать текст письма, ходившего тогда по рукам и, судя по всему, принадлежавшего людям, близким к музейным кругам. Вот это письмо:

«Мы не эмигранты. Мы советские граждане. Мы не враги своего государства, своей родины. Именно поэтому считаем своим долгом обратиться к общественному мнению Германии с протестом против того, что в ее пределах, на ее культурной почве, наше правительство собирается посягнуть на художественные сокровища России.

Из знаменитых хранилищ Эрмитажа, дворцов, картинных галерей, музеев и частных реквизированных собраний оно вывезло много драгоценных картин, гобеленов, художественной бронзы, мрамора, старинной мебели, золотых с эмалью и бриллиантами табакерок, и все это 6 — 7 ноября сего года продает с аукциона.

Это великая растрата национального достояния. Это — корыстными соображениями вызванное покушение на то, что в течение веков бережно и благоговейно собрано рядом русских поколений и что неотъемлемо принадлежит русскому народу.

Вы, германцы, так преданные культу родины, вы, так уважающие наследие предков, вы — хранители высоких традиций, вы — сами благородные создатели культуры — вы особенно поймете ту скорбь и горечь, какую должны испытывать мы — не имеющие права протестовать у себя на родине, когда беспомощно видим, как наши народные ценности, на которых лежит нетленная печать старины и красоты, идут с молотка.

Правительства меняются, народ остается.

Защитите, германцы, красоту дружественного вам народа!»

Подписей под этим письмом нет. Нет их, конечно, потому, что каждая могла стоить жизни, и никаких иллюзий на этот счет в те годы быть уже не могло — наступало время, когда от имени народа творились и более чудовищные акции...

Письмо советских граждан против действий терявшего доверие сталинского правительства прямой своей цели не достигло. Гинденбург дал понять, что не будет препятствовать аукциону, считая его частной сделкой. Однако крупнейшие антиквары Европы открыто заявили, что считают для себя позорным участие в распродаже отнятого у народа. В конечном счете реализована была лишь малая часть вещей, причем по ценам, значительно меньшим первоначально назначенных к торгам. Всего два примера: знаменитый гобелен «Похищение Европы» по рисунку Буше, объявленный в каталоге как «гвоздь» распродажи, вместо назначенных 150 000 марок пошел всего за 115 тысяч, а шесть брюссельских шпалер, исполненных в конце XVII века по Рубенсу и первоначально оцененных в двести тысяч, не принесли и половины. Однако это не помешало продолжению столь неудачно начатого «музейного экспорта».

Не смущенные обструкцией и ободренные позицией своего правительства, некоторые германские торговцы начали новые, но опять-таки тайные переговоры с «представителями высшего ранга» в Москве. Еще не успели сойти с газетных полос отголоски скандала, как на очередном аукционе Бернера появилась партия гравюр Дюрера, Рембрандта, редчайшие расцвеченные флорентийские гравюры XV века и множество рисунков старинных мастеров — Рубенса, Ватто, Буше, Рейсдаля — с печатями известных российских собраний.

Не место бы говорить здесь о ценах, но в данном случае именно цены на многое открывают глаза. Поэтому поясним: дюрерская серия «Страсти» приобретена английским коллекционером Кольнаги за 17 500 марок; он же — за 21 000 — купил пейзаж Рембрандта. «Портрет Елизаветы II» работы Франсуа Клуэ и «Венера» Буше «ушли» к американскому собирателю, с радостью, надо полагать, заплатившему за них 22 и 7 тысяч марок.

Что же касается царских коллекций, с ними вообще не церемонились, поскольку оные как бы и вовсе были лишены юридического статуса. Исторические реликвии, обладавшие зачастую высочайшими художественными достоинствами, всплывали на аукционах буквально сотнями. Так, на одном из них к распродаже предназначен был и подарок турецкого султана Екатерине II — два бинокля, усыпанные драгоценными камнями, причем в каталоге особо подчеркивалось наличие письма дарителя, в котором говорилось, что «с помощью этих биноклей императрица будет лучше видеть своих друзей по ту сторону Черного моря»...

Дальнейшую судьбу этих, как, впрочем, и множества других реликвий, установить не удалось. Однако хорошо известно, например, что двадцатичетырехдюймовая модель волжского парохода, изготовленная из золота, платины и серебра знаменитым ювелиром русского двора Карлом Фаберже и предназначенная в подарок царевичу Алексею по случаю 300-летия дома Романовых, минуя все кордоны, «уплыла» из России и, будучи проданной за одну четверть цены, заплаченной за нее Николаем II, «пришвартовалась» в одной из американских коллекций.

Надо полагать, мизерные цены, с одной стороны, вызванные обилием выброшенного на рынок «товара», с другой — начинавшимся уже экономическим кризисом, вовсе не смущали торговцев, если на одном из очередных аукционов пара золотых серег IV века до н. э. из скифского собрания Эрмитажа пошла... за 4,5 фунта стерлингов — обед в заурядном лондонском ресторане стоил дороже!..

Казалось бы, логика, не говоря уже об этике, подсказывает, что аукционы не имеют, в сущности, финансового смысла. Но безымянные торговцы, действующие под вывеской Наркомвнешторга, делают другой вывод: если здравый смысл, а равно и мораль препятствуют достижению цели, то нужно искать более покладистых посредников и менее щепетильных покупателей. Можно попробовать торговать и целыми коллекциями.

И вот спустя малое (после берлинского аукциона) время Наркомвнешторг доставляет новый ценный груз, на сей раз — в Стокгольм. Предшествовал этому событию неафишируемый, конечно, сговор с неким скандинавским антикваром Буковским, тайно посетившим Москву и оптом закупившим все исторические трофеи, взятые русскими войсками в боях со шведами. Груз заключал в себе знамена шведских полков, оружие 1709 года из знаменитой Шереметевской коллекции и — как добавок — все ценные подарки, преподнесенные шведскими королями русскому двору. Сначала, впрочем, сделка была предложена правительству Швеции. Оттуда последовал ответ: «То, что продано кровью, не! может быть куплено золотом. Вещам этим место в русских музеях».

А в русских музеях происходило! в те дни то, что почти не оставило следов в их архивах и только частично может быть восстановлено с помощью по крупицам собранных свидетельств. Но прежде придется рассказать о том, что такому обороту дела предшествовали события, начало которых обещало совсем иное продолжение.

На вопрос «С кем вы, мастера культуры?» могло быть два ответа. Но русская интеллигенция — равно как принявшая революцию, так и не принявшая ее — солидаризировалась в одном: культурное наследие: России неделимо, и о том, чтобы сохранить его в стране, двух мнений не существовало. Вот почему сразу после революции задумана была и силами интеллигенции началась беспримерная музейная работа.

Существует множество свидетельств этой поистине героической работы. Но в обширной нашей литературе не описан весьма показательный, на наш взгляд, случай, когда некий местный царек приказал сотрудникам музея в двадцать четыре часа перевести — куда угодно! — архив Павловского дворца, иначе он будет уничтожен. Гигантский архив, который, велся с 1771 года и представляющий собой огромную историческую ценность, пришлось переносить буквально на руках. Он был спасен. Спасен был таким же образом и архив Гатчинского дворца. Отметим, что в первые послеоктябрьские годы музеям было на кого опираться, — у власти стояли люди, в большинстве своем понимавшие, что значит культурное наследие.

19 сентября 1918 года вышел декрет о запрещении вывоза и продажи: за границу предметов особого художественного и исторического значения, имевший своим следствием и открытие для народа множества: особняков-музеев. Начиная с 1918 и по 1924 год в крупнейшие наши хранилища хлынул поток реквизированных коллекций. Чуть ли не ежедневно к музеям подкатывали охраняемые красноармейцами грузовики, с которых бережно сгружали обернутые в рогожу будущие экспонаты — картины, скульптуру, произведения декоративного искусства. Не известен ни один случай кражи, хотя через руки голодных и оборванных музейных работников проходили огромные ценности. Право преимущественного выбора было предоставлено Эрмитажу. Ему же переданы коллекции Зимнего, Мраморного, Аничкова, богатейшие коллекции Юсуповых, Шуваловых, Мятлевых. лучшие вещи из собраний Воейкова, Мусиной-Пушкиной, Бенкендорфа, Горчакова, Воронцовых.

Сейчас трудно вообразить себе, каким мог и должен был стать этот и без того выдающийся музей. Достаточно сказать, что в результате пополнения в Эрмитаже оказалась, в частности, самая большая и лучшая в мире коллекция Рембрандта, включавшая сорок две картины, большинство которых представляли шедевры великого голландца. Заметим еще, что в качестве филиала Эрмитажу был передан Строгановский! дворец с коллекцией живописи.

Но опередим события совсем на немного: очень скоро строгановская коллекция, — помимо многих десятков знаменитых картин, включавшая в себя редчайшие «Адама» и «Еву» Лукаса Кранаха, лучшие из лучших! портреты Ван Дейка, «Святое семейство» Андреа дель Сарто, превосходящее своими достоинствами творения великого итальянского мастера, украшающие Лувр, — строгановская коллекция пошла с молотка на одном из берлинских аукционов!..

Но вот вопрос, который давно уже пора задать: было ли это громом с ясного неба?

Нет!

Тому, чему станем мы свидетелями, почву подготавливали, начиная с трагического рубежа нашей истории — 1924 года. Теперь мы слишком хорошо знаем это сами, но знать следует и о том, что даже непримиримый враг Советов Уинстон Черчилль вынужден был признать: «Страшным несчастьем для России была смерть Ленина». Говорю это к тому, что, докапываясь сегодня до истоков многих наших трагедий, в том числе и той, о которой здесь речь, надо отдавать себе полный отчет в том, что и она — трагедия культурного нашего наследия — имеет тот же четкий временной рубеж. Именно с этого времени антиленинская культурная политика поднимает пары и набирает силу. В частности, музеи-особняки, такие, как Шуваловский и Юсуповский, созданные в первые советские годы решением Наркомпроса, с конца 1924 года начинают ликвидировать; провинциальные музеи, вставшие на ноги и расцветшие после Октября, снимают с баланса. Последствия не замедлили сказаться. На руководящих постах знаменитых музеев появляются люди с послужным списком особого рода. И не только в музеях. Вся культурная политика приобретает отныне формы, сегодняшним воображением неохватные и доходящие порой до чудовищного гротеска. Вот пример.

Во второй половине 20-х годов в Ленинградском театре поставили оперу «Садко» — с прекрасными исполнителями, в великолепных декорациях. Дальше генеральной дело, однако, не пошло: соответствующая комиссия установила, что Садко, «по существу, был буржуй, а, кроме того, в опере много фантастики, которая не соответствует требованиям нашего реалистического времени». Но, чтобы «спасти спектакль», высокая: комиссия предложила следующее: в картине на Ильмене, где Садко просыпается, на заднем плане нужно показать Волховстрой!..

Не из той «оперы», скажут, пример? Из той, из той самой, ибо речь идет об общей культурной политике, не миновавшей, конечно, и музейной работы. Далеко ходить не будем: в Третьяковской галерее, например, все картины разделены были на две четкие категории, из коих одна «свидетельствовала о бедности крестьян», другая — о «зверствах помещиков». Все остальное, выходившее за эти рамки, тоже можно исправить, «исходя из требований времени»: так, в одной из газет появилась статья, автор которой возмущался чрезмерным количеством портретов Екатерины II в музее. И что же? Из экспозиции стали убирать Боровиковского, Левицкого... А было это всего лишь началом планомерной работы: если выколотить из искусства его эстетические и духовные ценности, искусство можно превратить не только в пособие по политической экономии, но и просто в товар, которым торгуют на валютном рынке. Оставалось от слов перейти к делу.

Именно в эти годы и появляется в стране ведомство, смысл деятельности которого читатель поймет /из воспроизводимого здесь документа — рекламы, помещенной на обложке путеводителя по Транссибирской магистрали:

«Иностранцам, пребывающим в Ленинграде и Москве, интересно посещение магазинов-выставок конторы Наркомторга антиквариат.

На этих выставках сосредоточены большие собрания старинных оригиналов картин голландской, французской и немецкой школ. Имеется большая коллекция фарфора, как русского, так и иностранного, и большие собрания других предметов антикварно-художественного характера XV, XVI и XVII веков.

Имеются раскопанные предметы (скифское золото и проч.).

Большое количество древнерусских икон. Этот предмет древнерусской живописи еще мало изучен в Европе и Америке, но по своим достоинствам, тонкости работы, выразительности и мастерству стоит рядом с широко известными итальянскими примитивами».

Комментировать документ, полагаю, излишне, но сказать особо о последнем его абзаце все же следует.

Бывающих сегодня за рубежом поражает высокое качество и огромное количество русских икон, которые украшают музейные и частные собрания Запада, а ведь испокон веков иконы из России не вывозились. Как это произошло? В пояснение приведем не лишенную интереса подробность.

Был сделан простой подсчет: исходя из количества храмов, бывших в России до 1924 года, и беря за основу очень скромную цифру, что в каждом из них хранилась хотя бы сто икон, то, будучи поставленными вплотную одна к другой, как книги, эти иконы образовали бы линию в 300 километров. Сегодня она сократилась... до шести!

Далеки мы, конечно, от намерения записать за «Антиквариатом» все эти баснословные «294 километра» икон, — львиная доля потерь ложится на многолетнюю антирелигиозную вакханалию, уничтожившую десятки тысяч произведений древнерусской живописи, но то, что обретается сегодня в собраниях Запада, — результат бурной деятельности «Антиквариата». В жернова опричного этого ведомства попадали и люди. Часто — достойные.

Сознаюсь, с двойным чувством вынужден цитировать здесь документ, подписанный человеком, много сделавшим во благо русской культуры. Понимаю, что не вправе судить с плеча тех, кто открытым попыткам противостоять произволу предпочел свободу, — в этом, быть может, самая большая трагедия времени. Но понимаю также и то, что подобные документы неизмеримо больше говорят о времени, которое ломало и людей достойных. Этот подписан И. Э. Грабарем:

«Москва, 20 сентября 1928 г.

Служебная записка

В Госторг. Контора по скупке и продаже антикварных изделий.

Осведомившись о намерении Наркомторга поставить в широком масштабе дело реализации на западных рынках наших богатых иконных фондов, я, в качестве человека, всю жизнь занимающегося русским искусством и знающего его не только со стороны идеологической, но и со стороны представляемой им материальной ценности, позволю себе обратить внимание Наркомторга на следующие моменты, могущие ускользнуть от руководителей этим делом, но, с моей точки зрения, чрезвычайно важные для правильной постановки коммерческой стороны предприятия...»

Далее автор предлагает организовать выставку русских иконе Берлине, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, но следующий пункт «служебной записки» гласит:

«Выставка должна состоять как из экспонатов высшего музейного порядка, подлежащих возвращению обратно, так и из образцов высокого музейного значения, могущих быть по закрытии выставки реализованными».

И, наконец, прямо-таки «конструктивное» предложение:

«Для увеличения числа икон древнейших эпох, не имеющихся в государственных иконных фондах, следует купить их на частном рынке, на что достаточно ассигновать 10000 руб., которые принесут тройное количество, притом в валюте».

Что представляют собой для государства тридцать тысяч валютных рублей сравнительно с произведениями древнерусского искусства, говорить не стоит. Важно другое.

А важно то, что рыцари без страха и упрека все-таки были, и давали они о себе знать даже и в те тягчайшие для судеб нашей культуры годы. Вот выдержка из письма одного из самых выдающихся защитников национального нашего наследия — П. Д. Барановского, адресованного хранителю Вологодского музея И. В. Федышину:

«В Москве ходит слух, что Ваш музей имел смелость отказать в выдаче лучших икон своего собрания на выставку иконы за границей, которую устраивает Госторг... Задачей Госторга является не прославление русского искусства, а распродажа, и, конечно, лучших вещей. На эту точку зрения стал и ученый совет архитектурной секции реставрационных мастерских и подал свой протест в Главнауку. Не знаю, выйдет ли какой толк из этого протеста, но во всяком случае мы выполнили долг нашей совести... Мы все, музейщики и искусствоведы, сбиты с толку этой историей после 11 лет дружной совместной работы на пользу музейного строительства в Республике»...

Долг совести был выполнен. Практика отбора икон из музеев для продажи на валюту тем не менее продолжалась. Так, благодаря отметкам в инвентарных книгах того же Вологодского музея удалось установить, что из его фондов переданы в «Антиквариат» тридцать две иконы XVI — XVII веков. Для точности: была среди них и икона «Отечество», датированная XVI веком (инвентарный номер ВОКМ 2055). Инвентарные книги едва ли не всех других музеев расскажут об огромных масштабах разгрома, учиненного ведомством со столь изящным названием «Антиквариат».

Но всех грехов, а пуще — трагедий за одним этим ведомством не упрятать. Помимо «Антиквариата», национальными нашими ценностями напропалую распоряжались и высокопоставленные чиновники. А когда дело касалось очень высокопоставленных, то и домочадцы руку приложить не мешкали. Так, экспозицию великолепного музея жены бывшего американского посла в Москве, г-жи Пост, кроме скупленных через «Антиквариат» сотен русских художественных ценностей, украшают и две старинные, редчайшей работы вазы из государственных хранилищ — личный подарок Жемчужиной-Молотовой... Кстати, в том же собрании находится теперь и единственная вне России венчальная корона русских цариц, усыпанная бриллиантами... Ну пусть чиновные дарители не считали корону высоким произведением искусства и олицетворяла она собой ненавистное прошлое, но отказать ей в праве быть национальной исторической реликвией могли, конечно, только люди, к отечеству не причастные! Чему же тут удивляться?

А удивляться нужно, пожалуй, лишь тому, почему наши музеи продолжали подчиняться Наркомпросу и Главнауке, а не прямо, скажем, конторе «Антиквариата». Это «упущение» дела, впрочем, не меняло. Покровительствуемый свыше «Антиквариат» был исполнен отваги и действовал прямолинейно. На первом этапе музеям просто «спускался финансовый план», но при этом, правда, вещи на продажу предлагалось отбирать самим сотрудникам. Нетрудно догадаться, как стремились они отстоять лучшее, что, конечно, «Антиквариат» не устраивало, поскольку сразу же обнаружилась «политическая незрелость» всех, причастных к музейному делу. Тогда «Антиквариат» счел за благо роль эксперта взять на себя. Со всеми, разумеется, вытекающими отсюда последствиями.

Под категорию «не имеющих музейной ценности» сразу попали мебель, посуда, предметы обихода — словом, все, что представляет историческую ценность как свидетельства быта. Этот принцип проводился с варварской логикой: из ценнейшего царского сервиза оставлялись две тарелки — «для примера», остальное разбазаривалось по бросовым ценам, причем на толкучке дешевле было купить чашку XVII века, чем новую, обыкновенную. Покупателям с валютой, и крупной, — особые привилегии: так, в распоряжение жены американского банкира Отто Кана для путешествия по стране с целью скупки произведений искусства и старины предоставили царский поезд. Всего, что в багажном вагоне проследовало за пределы отечества, сегодня уже не счесть и не оплакать. И все же была это всего лишь подготовка к новой, большой волне «музейного экспорта». Велась она по всем канонам времени и начиналась из глубины.

Трудно объять сегодня, что имел в виду автор знаменитой фразы «кадры решают все», но именно в это время и появляются в наших музеях руководители, которые, как рассказывают современники, «искали плафоны не только на потолке, но и на стенах». Изданная несколько позже брошюра «Социалистическая реконструкция Эрмитажа», написанная новым и, конечно же, более покладистым, чем его предшественник, директором Б. В. Леграном, подводит некоторые итоги этой работы. Процитируем начало:

«В те годы Страна Советов проводила твердый курс на реконструкцию промышленности и сельского хозяйства, но по эрмитажному летосчислению, которое было в большом запоздании, время реконструкции музея на основе марксистско-ленинской теории (посмотрим дальше, что подразумевал автор под этим понятием? — А. Н.) еще не настало. Руководство музеем было предоставлено специалистам, не знакомым с мировоззрением пролетариата»...

Какой знакомый тон!.. Чуть ниже мы вернемся к сему «труду», несомненно внесшему свой «вклад» в музейное дело, а пока отметим: трескучая эта демагогия, оформившаяся в конечном счете в «установку», имела прямые последствия, известные в определенных сферах под названием «Эрмитажное дело». Далее будем ссылаться на газету «Вечерняя Москва» от 29 и 30 мая 1931 года.

С самого начала газета, как говорится, берет быка за рога, объявляя: «Комиссия по проверке Эрмитажа выяснила, что в числе сотрудников музея до самого последнего времени работали чуждые элементы».

Терминология куда как знакома! Не менее знакомы, впрочем, методы и потрясающая воображение логика, из коей следовало, что «руководители Эрмитажа поддерживали связь с белоэмигрантскими кругами, принимали на хранение в Эрмитаж коллекции бежавших белогвардейцев, покупали от бывших людей втридорога предметы, не имеющие ценности».

Прервем цитату, чтобы уточнить, о чем идет речь. О том ли, например, что, уезжая за границу с выставкой русского искусства, художник К. Сомов сдал на хранение в Эрмитаж бесценную свою коллекцию фарфора? Или о шедеврах искусства из собраний Юсуповых, Строгановых, Шереметевых, которые «чуждые элементы пытались удержать в стенах Эрмитажа»?..

Были ли другие «криминалы»? Были, читатель, были! Полное удовлетворение комиссия и невидимый режиссер, готовивший трагический этот спектакль, получили, когда в числе сотрудников Эрмитажа был, по словам газеты, «обнаружен сын бывшего министра народного просвещения, у которого найдены письма Николая II к его отцу»! Интересно только — что же должен был сделать владелец: сжечь их и спустить в канализацию или отнести «куда надо»? Но в первом случае история лишилась бы ценных свидетельств, во втором — владелец писем последовал бы не на запад, как экспонаты Эрмитажа, а далеко на восток, в северные его окраины.

Читать газету дальше жутковато — похоже, перед нами обвинительное заключение и приговор одновременно, хотя «по жанру» это был просто донос. А в самом деле, что могло ожидать сотрудника Эрмитажа А. Н. Кубе, исследователя и историка искусства, деятельность которого, утверждает газета, «была направлена на защиту религии и идеологии феодально-дворянской знати»? Что грозить должно было А. В. Головану, который, по словам той же газеты, «украл национализированную библиотеку Царского Села и с 1918 года хранил ее у себя»? Трудно, конечно, вообразить, как можно разместить царскосельскую библиотеку в квартире (пусть даже не «уплотненной», хотя в последнее поверить тоже невозможно)? Но о каком воображении идти может речь, если директор Эрмитажа, ученый-искусствовед Сергей Николаевич Тройницкий прямо, открытым текстом назван «вредителем»?! Мало того, что это он, Тройницкий, «способствовал уходу в белую эмиграцию членов группировки: Александра Бенуа, Макарова, Зилоти и др.», мало того, что он, продолжает газета, «ждал момента, когда Ленинград станет вольным городом», а пока, «прикрываясь лояльностью к советской власти, систематически вел антисоветскую, вредительскую политику, всеми силами сопротивляясь советизации Эрмитажа».

Чему на самом деле вместе с другими сотрудниками Эрмитажа сопротивлялся его — теперь уже бывший — директор? Из газеты нам этого не уразуметь, но, взяв в руки вышеупомянутую брошюру, поймем, что события разворачивались по железной логике времени.

В февральский день 1932 года на изысканном фасаде Эрмитажа появился плакат с совершенно непонятным современному человеку текстом: «Искусство эпохи разложения феодализма». И стоило отворить старинные двери музея, чтобы воочию увидеть суть его «реконструкции». Раздел экспозиции, содержащей итальянскую, голландскую, фламандскую и немецкую школы живописи, получил теперь новое название — «Искусство дворянства и ростовщической буржуазии». Вот только к ростовщикам или все-таки к дворянам отнесли тогда Леонардо, Рафаэля, Гольбейна, Рембрандта, Рубенса, Пуссена — этого сегодня уже не установить.

«Реконструкция» Эрмитажа шла между тем дальше. Гордость музея — всемирно известная коллекция камей с Артемидами, Аполлонами, блюда с изображением Силенов и Менад, великолепными орфическими и театральными сценами, — все это сопровождалось пояснительным текстом: «Пережитки античной идеологии в условиях раннефеодального общества Византии»...

Дальше, как говорится, ехать некуда. Шарахнулись бы мы в испуге сегодня от таких определений применительно к высочайшему проявлению человеческого гения — искусству, но тогда жила все-таки надежда, что несусветную эту дикость исправит время.

Однако не это было самым страшным. В музее творилось и то, что времени было уже не исправить. Зазвучала и в обиход входила зловещая рифма: «распродажа — Эрмитажа».

События приближались к своей кульминации.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе