Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи на острые темы

Нескончаемое и тотальное ограбление

вкл. . Опубликовано в Полемика Просмотров: 2988

Содержание материала

Вячеслав Родионов

Нескончаемое и тотальное ограбление

Преамбула:

Сегодня в нашей стране, вроде как, и нет государственной политики разбазаривания художественных ценностей из музеев страны. Все, словно бы, кануло в лету. Наоборот, люди из средств массовой информации узнают как добрые олигархи, ограбившие всю России, все её природные богатства и присвоившие народом созданный промышленный комплекс, вдруг «с помпой» преподносят проданные в 1920-1930 годы за бесценок, а теперь купленные за рубежом и переправленные в Россию, картину или эскизный рисунок, рукописи или яйцо Фаберже. А ведь это круговое ограбление русского народа: сначала продать за бесценок украденное у него, а потом опять же украденными у народа деньгами одарить зарубежного скупщика краденного. Бизнес, однако!

Но вот на фоне такой вот идиллической картины вдруг взрывается информация о кражах из фондов Эрмитажа многих экспонатов, две трети которых до сих пор не найдены.

Я как-то в 1970 годы был на квартире одного сотрудника Эрмитажа и видел там несколько принадлежавших музею ценнейших предметов искусства. Причем даже с инвентарными номерами. А если каждый сотрудник утащил к себе домой хоть один предмет, сколько их тогда было бы украдено.

По областям и весям снуют пронырливые «чичиковы», за бесценок скупающие у населения предметы старины, картины, драгоценности. Но это одна сторона медали. Есть и другая.

Вдруг я узнаю, что в Ростовской области, в других тоже, многие краеведческие музеи по распоряжению областного карликового Министерства культуры ликвидированы, а их фонды выведены из оборота. Воруй себе на пользу! Почему всё это происходит с нами, русскими, почему нас нещадно обворовывают уже целое столетие?

В качестве иллюстрации единого процесса ограбления культурной среды России, и замены её на космополитически-бездуховную, приведу две взаимосвязанные статьи. Одна моя, повествующая о порочной практике музеев страны (тогда ещё ССР, хотя с тех пор мало, что изменилось в России), а другая Алексея Николаева. Обе статьи написаны в конце 1980 годов, но, повторяю, не утратили своей актуальности. Думаю, что современному потребителю информации, построенной по образцу Гебельсовской, будет полезно ознакомиться с представляемыми статьями, которые и логически, и концептуально, и по конструкции механизма ограбления дополняют друг друга. Статьи взяты из моего личного архива, и я знаю, что по факту грабежа художественных ценностей большевиками существуют и другие публикации.

Главным виновником вывоза за рубеж, то есть грабежа художественных ценностей был давний английский агент – Анастас Иванович Микоян. Вот, что написал о нём Олег Платонов:

* * *

Вячеслав Родионов

Синдром сохранения

(журнальный вариант названия: «Среда обитания». ж-л Советский музей, №5 (115) - 1990. – С. 2-8.)

... Я прожил свои пятьдесят как многие мои сверстники. О доме детства писать нечего, это примитивная хибара середины прошлого века, построенная моими предками. Школа? В классах портреты вождей над доской, а в коридорах, в так называемом актовом зале ни картин, ни иных, кроме разбитого пианино, предметов культуры. Об «эстетике» армейских интерьеров говорить не приходится. Даже на кафедре искусствоведения Ленинградского университета обходились безо всякой художественной среды. В общежитии обстановка совсем спартанская; квартира - это ниша в стандартном доме, обставленная стандартной мебелью с правильными до тоски прямыми углами. Разговоры о типовых сооружениях наших городов стали общим местом. Скажем и о селе: совершенные в своей безликости дома в две шеренги вдоль дороги - что в Ростовской или Смоленской областях, что на Русском Севере. Там еще горше. Там из покинутых, а заодно и из живых деревянных вывозят «с целью сохранения» в так называемых заповедниках деревянного зодчества лучшие строения прошлого.

А сначала у живущих там людей отбирали старинные книги, потом иконы, потом храм; из естественного ряда улицы вырвали оригинальный дом, старую каланчу, часовню. Туристы с праздным любопытством обозревают псевдодеревни, а действительные хозяева лишаются возможности наследно владеть культурным достоянием своих предков. И все под благовидным предлогом «сохранения». Между тем деградация среды обитания прямо влияет на деградацию личности.

Кто был ничем…

Принято считать, что деформации, связанные с развитием культуры в РСФСР, начались лишь со второй половины 1920-х годов. Однако факт, что в структуру Наркомпроса был встроен Пролеткульт, говорит об ином: деформации, видимо, начались в сознании некоторых политических деятелей второго и третьего эшелонов (А. А. Богданов, В. Ф. Плетнев и друге) уже на заре организованного управления культурой. Как известно, Пролеткульт ориентировался на авангардизм, замешанный на отрицании предшествующей культуры, чуждой, как тогда говорили, пролетариату.

В последующие годы Пролеткульт не только выделился из состава Наркомпроса, но пронизал всю сферу культуры и активно действовал вплоть до своей ликвидации в 1932 году. Идеология Пролеткульта оказала существенное влияние на отношение общества к культурному достоянию прошлого, мы посейчас далеко еще не преодолели плачевного результата этой идеологии - всеобщего отчуждения от памятников истории и культуры, как движимых, так и недвижимых.

Едва ли нужны глубокие изыскания, чтобы понять: государство, строящееся на основе обобществленной собственности на средства производства и природные ресурсы, не могло не перенести этот принцип и на культурное достояние.

Обобществление началось с усадебных и частных коллекций, с собственности царской династии. Характерными особенностями этого процесса были вывоз в «центр» наиболее значимых ценностей и попустительство при «инвентаризации», в результате чего наблюдалось и уничтожение культурно-исторических ценностей.

В свою очередь уничтожение имело несколько оправдательных обоснований. Сознательное уничтожение объяснялось и до сих пор объясняется активной борьбой вульгарных атеистов с церквами, монастырями и всем, что в них находилось, а также просто тем, что предметы некуда деть или что-нибудь в этом роде. Уничтожение оправдывалось политикой экспроприации экспроприаторов; звучали призывы «отнестись с пониманием» к злобной реакции народа по отношению ко всему, что хоть в чем-то ассоциировалось с помещичьим и буржуазным миром. Сохранению как тень сопутствовало уничтожение. Кроме прочего, ценности просто расхищались[1].

Обобществление до сих пор способствует оскудению культурной среды.

По-видимому, сам Наркомпрос не особенно был заинтересован в сохранении этой среды; его, скорее, волновала проблема «единой» музейной сети, в которую и можно было затем уловить и упрятать обобществленные культурные ценности. Казалось бы, Наркомпрос действовал на основе декретов по учету и охране культурных ценностей. Но начавшаяся уже в те времена интерпретация ведомствами декретов давала порой результаты, прямо противоположные назначению этих документов.

Почти целый год велись работы по «инвентаризации» художественных и исторических ценностей, прежде чем были обнародованы подписанные В. И. Лениным основополагающие для музейного строительства декреты: «О запрещении вывоза и продажи за границу предметов особого художественного и исторического значения» (19 сентября 1918 г.) и «О регистрации, приеме на учет и охране памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений» (5 октября 1918 г.).

Однако действия названных декретов не смогли до конца упорядочить процессы сбора, инвентаризации и перераспределения исторических и художественных ценностей между различными музейными учреждениями как в центре, так и на местах. В силу этого возникла необходимость в новых правительственных постановлениях, которые и были изданы в 1923-1925 годах.

Практика обобществления привела к активному изъятию из среды бытования предметов культуры и складированию их в музейных хранилищах. Причем изъятие проводилось не только в усадьбах и храмах; в частности оно коснулось и антикварной торговли. Антиквариат прекрасно дополнял музейную систему и взаимодействовал с ней.

Вот что по этому поводу пишет Ю. Н. Жуков: «... в ноябре 1919 г. обследование всех антикварных и комиссионных магазинов закончилось. Результаты превзошли самые смелые ожидания. Только в хранилище музейного фонда, иными словами, произведений первой категории, было передано 22 139 предметов картины, фарфор, оружие, хрусталь, бронза, гравюры, ковры ... »[2].

Далее Ю. Н. Жуков приводит обобщенные данные: 1918 год принес 225 реквизированных коллекций, 1919-й - 75, а 1920-й только 18. Больше экспроприиpoвать уже было нечего.

И все же потрясают сегодня не эти цифры и действия, потрясает психология уполномоченных, рыскавших по столице от имени различных организаций. Комиссии Моссовета, противостоял подотдел столичной охраны памятников искусства и старины со своими районными представителями, а между ними действовала комиссия И. Э. Грабаря. Все эти «коллеги-конкуренты» изымали предметы культуры для своих организаций, будь то музейный фонд или районные (так называемые пролетарские) музеи.

Под звон фанфар

Создание «единой» музейной сети завершило процесс монополизации права собственности на культурное достояние. Теперь директивные органы могли распоряжаться им по своему усмотрению. Представляется, что с мифом о «сохранению» напрямую связаны и факты разбазаривания и распродажи за рубеж национальных художественных и культурных ценностей[3].

Интересно было бы знать, как и кем принимаются и принимались решения о распродаже? Почему и в недавнее время удавалось забрать из музейных фондов исторические и художественные ценности? Почему никакие декреты и законы об охране культурного достояния не срабатывали и не срабатывают? И почему ни на одном из этапов подготовки и проведения распродажи общественность не имеет возможности не только вмешаться, но лишена даже элементарной информации об этом? В том числе и очевидного права знать, за какой бесценок сбывает иконы нынешняя административная система управления культурой? Может быть, продолжается депортация культурных ценностей на второй волне авангардизма?

«Сколько же мы получили за продажу икон? - Это закрытая цифра, - объяснял С. М. Попов (бывший директор объединения им. Е. Вучетича - В. Р.), - но мы зарабатываем достаточно и собираемся и далее продавать иконы за границу»[4] .

Восточная мудрость гласит: сколько ни говори «халва», во рту сладко не станет. Сколько ни произноси бодрых лозунгов о том, что культура принадлежит народу, но если антиэстетична, внехудожественна среда обитания человека, если он не пользуется произведениями и предметами искусства и культуры, вряд ли удастся поднять его культурный уровень.

Безусловно, в лихолетье гражданской войны были люди, которые с искренним чувством спасали произведения искусства, предметы культуры от пожаров возмездия, от грабежей, от бездумного уничтожения. Сохранить для будущих поколений - таков был тогда лозунг. Но сегодня-то чем можно объяснить, например, прямо-таки бессмысленный акт изъятия из Ленинградского университета для Третьяковской галереи картины В. М. Орешникова «В. И. Ульянов (Ленин) сдает государственный экзамен в Петербургском университете»? Уверен, что картина могла бы оказать большее идеологическое и эстетическое воздействие, находясь в гуще жизни, а не в тесноте музейных залов, а то и в запаснике.

Не стану называть конкретный краеведческий музей, в котором окончательно утвердился в подозрениях по поводу синдрома сохранения - таких музеев повидал немало. В обширных подвалах фондохранилища прямо оторопь взяла - склад культурных и художественных ценностей действительно был большим. Чего там только не лежало: предметы быта разных времен, церковная утварь и ее фрагменты, деревянные статуи и художественное литье. Многое хранилось в нескольких экземплярах. Особенно поражала коллекция икон, шеренгами стоявших на стеллажах, и только торцы их были доступны для обозрения ... работникам музея, реставраторам и редким посетителям, попадавшим сюда по долгу службы. Масса предметов находилась в музейном заточении без объявленного «cpока» и права на «амнистию». А ведь любой культурный феномен, будь то картина, книга или статуя, только тогда и являются фактом культуры, когда находятся в контакте с человеком. Изъятый из оборота, он не более чем дерево, бумага, краски, камни.

- Какой резон во всем этом складе? - спросил я хранительницу.

- Вы что говорите! - воззрилась она на меня. - Мы обязаны все сохранить для будущих поколений. Потомки должны знать, каким богатством обладает наш современник.

- А разве наш современник всем этим обладает? - изумился уже я.

Незыблемо убеждение, что экспонаты в фондах надо сохранять для будущих поколений, однако несколько поколений успело . родиться, окончить учебу, воспитать своих детей, так никогда и не воспользовавшись сохраняемыми ценностями. Лишь из газет да журналов узнавали они о существовании некоторых из шедевров, а чаще пребывали в привычном неведении относительно якобы для них сбереженных богатств культуры. Между тем процесс подобного накопительства завидными темпами осуществляется и в наши дни.

Не могу привести конкретных данных, сколько накоплено предметов и ценностей во всех фондохранилищах страны. Но если взять их по какой-нибудь среднестатистической территории, они окажутся вполне представительными: только в музеях Вологодской области насчитывается около 550 тысяч единиц хранения, и каждый год фонды пополняются на девять тысяч единиц. Огромное богатство! Вряд ли кто толком осознает его культуротворный потенциал, а использование этого богатства ничтожно - всего лишь 5,6 процента включено в экспозиции. Однажды в телевизионном прямом эфире руководители Министерства культуры СССР назвали 6 процентов использования всех фондов страны. Так сколько же культурных ценностей под очень благовидным предлогом заботы о будущих поколениях исключено из культурного оборота? И надо ли дальше расценивать как безусловный прогресс непрекращающееся складирование предметов культуры?

Накопительство и рост музейных фондов вовсе не стихийный процесс. За всем этим стоит практика административного управления «единой» музейной сетью. Накопление фондов, как и количество посещений, преимущественно имеет значение лишь для решения внутримузейных проблем.

Поразительные сведения можно иногда почерпнуть из печати. Сообщают, скажем, что работники N-ского музея обнаружили в своих завалах исторический уникум, шедевр живописи, книжный раритет, пропавшую грамоту. Восторг журналистов, пишущих об этом, понятен: первым довелось сообщить о культурном феномене. Но восторг музейных работников - при чем же он здесь? Впору говорить о профессиональном браке, о хаосе в фондах, плохой организации музейного дела, но никак не о триумфе находок. Скоро, наверное, археологам совсем не обязательно будет ездить в дальние и ближние экспедиции, достаточно будет вести раскопки в фондохранилищах страны, чтобы делать открытия. Что же укрепляет желание не передавать экспонаты во временное пользование? Мало кому известны мытарства пензенского Музея одной картины, новой и, казалось бы, весьма перспективной формы пропаганды национального культурного достояния. Получение каждой картины из запасников центральных художественных музеев - поучительная история преодоления препон и преград, за которыми маячит синдром сохранения.

Имеющихся в стране культурных ценностей с лихвой бы хватило на эстетическое обустройство крайне скудной ныне культурной среды в городах и селах. Однако держатели хранилищ и складов скорее пойдут, образно говоря, на эшафот, чем позволят использовать резервную часть фондов не на своих музейных пространствах, а заодно могут кинуть в меня камень. Они быстро и вроде бы убедительно докажут, что нет никаких возможностей сохранять предметы культуры на местах их бытования, что они там погибнут. Часть истины в этих словах, безусловно, будет. Но неужели народ наш потерял чувство прекрасного и ему окончательно нельзя доверять принадлежащее ему же? Да нет, не это. Произошло смещение ценностных отношений значительной части самого населения к предметам культуры - от моральных к материальным.

Помню времена. когда на свалку выбрасывались вполне добротные предметы быта, мебель, образцы прикладного и ремесленного искусства, даже книги, потому что в глазах людей эти предметы теряли материальную ценность. Местные музеи взять их все сразу не могли. Антикварных магазинов не было. Комиссионные нацелились на дефицит и модный товар. Традиционные вещевые рынки, где чаще всего находили сбыт старые и старинные вещи, по неразумной воле были закрыты. Сама ситуация внушала людям простую мысль: предметы, в которых никто официально не заинтересован, потеряли материальную ценность, так зачем их беречь ...

Из плена догм

Было бы слишком самоуверенно давать универсальные советы по изменению сложившейся практики «сохранения». Дело это коллективного разума. Но убежден, что необходимо еще раз поставить вопрос о создании Национального фонда культурного достояния страны. Нужна общесоюзная организация, которая смогла бы иметь фондовый банк всех культурных и исторических ценностей, предметов быта прошлых лет, образцов народного творчества, движимых и недвижимых памятников, характеризующих непрерывные ряды общественного развития. Такой фондовый банк должен не только обладать базой данных, но и иметь возможность по каналам связи транслировать их вместе с изображением музейного предмета в любой конец страны, в любой хотя бы региональный музей. Убежден и в том, что уже сегодня надо бы решить вопрос о дублировании наиболее значимых с исторической и культурной точек зрения предметов с целью восполнения ими обедненной ныне среды обитания человека. Ведь сделал же Каслинский завод по старым моделям новые отливки, которые, как показала практика, вызвали у людей интерес и спрос. Думаю, что музеи - держатели коллекций каслинского художественного литья - от этого не пострадали. Иными словами, надо бы не только обеспечить более широкий показ музейных предметов в экспозициях, но и найти способы их отражения в окружающей человека среде.

Почему бы не ввести в действие процедуру использования охранных грамот, на основе которых часть экспонатов, особенно дублетного фонда, можно передать в пользование школам, домам культуры, библиотекам? Почему бы предметам культуры не окружать нас на работе, в домах отдыха? Я бы предложил и ... квартиру. Выявленный предмет ведь не обязательно забирать в фондохранилище, тем более, если подобные уже есть. Достаточно придать ему правовую защиту в форме охранной грамоты, оставив его на месте бытования.

Естественно, есть предметы, уникальность которых неоспорима, и потому они должны поступать в центральные или региональные хранилища. Но хорошо бы обязать законодательно восполнять среду, откуда изъят предмет или памятник, копией, сделать факсимильные экземпляры редких и рукописных книг, в свое время вывезенных в центры, и восполнить ими потери. Дорого это? Да, дорого. Ведь только уничтожение стоит дешево.

Прекрасна деятельность Советского фонда культуры - возврат культурных и художественных ценностей из-за рубежа на родину, прекрасна и задача популяризации личных коллекций. Но и Фонд подстерегает синдром сохранения: не начала бы еще одна организация активно изымать предметы из культурного оборота, взамен поставляя только новые памятники, новые музеи. Хотя они обществу, без сомнения, нужны. А достаточно распространить идею возврата культурных ценностей на внутрисоюзный уровень, и станет тогда деятельность Фонда не параллельной государственной, а самостоятельной и самоценной. Возврат культурных и художественных предметов на места их бытования или замена их копиями - этим же пока, к сожалению, немногие всерьез озабочены.

Не потому ли выявился синдром сохранения, что у нас нет концепции историко-культурного достояния нашего народа, нет механизма и действенных способов включения его в духовную жизнь общества? Не отсюда ли выводится живучий стереотип хранения ценностей для будущих поколений? А мы разве не будущие поколения, о которых пеклись на заре Советской власти? Не эти ли тенденции дают право работникам музеев, библиотек или архивов самим решать, что может быть показано или разрешено к пользованию людям, а что нет? Не потому ли столь силен цеховой подход к оценке культурного достояния? Музеи занимаются движимыми предметами и их не интересуют проблемы недвижимых памятников, если только музей сам не живет в таком памятнике. Те, кто занимается проблемами памятников истории и культуры, открещиваются от памятников науки и техники.

Музейное дело развивается все еще слишком корпоративно, часто вне зависимости от социального развития общества. А ведь по сути максимальное вовлечение культурного достояния и информации о нем в культурный оборот - дело общественно значимое. Дело, нацеленное на воспоминание о будущем.

* * *

Грабёж

Николаев Алексей. «Смена», №1472, Сентябрь 1988

«...Тем более поразительной может показаться картина Сандро Боттичелли (1447 — 1510) «Поклонение волхвов», если к ней обратиться сразу после изучения строгой, монотонной фрески «блаженного» фра Беато. И, во-первых, самая композиция этого «Поклонения волхвов». Главные действующие лица — мадонна и младенец — не занимают первых мест, как на прежних иконах. Художник отодвинул их в глубину для того, чтобы дать волю своему пристрастию к светскому великолепию. Весь первый план занят свитой волхвов, зелеными, желтыми, розовыми, голубыми красками их одежд. Младший из «святых королей» одет совсем по тогдашней моде, в щеголеватый бархатный кафтан с откидными рукавами. С правой стороны внимание привлечено красивой группой белых коней, конюхов и пажей; слева надвигается роскошный поезд. Рядом с этой данью светскому духу времени идут разрешения чисто формальных задач. Уже в начале века были найдены основные правила перспективы... и с тех пор художники любили в своих картинах изумлять зрителей мастерством, с которым они передавали сокращения предметов на расстояниях, простор и даль. Средняя руина на нашей картине (с прелестными деталями, указывающими на изучение античной архитектуры) дает, даже для избалованного современного глаза, иллюзию рельефности и глубины. Еще замечательнее в этой картине пейзаж: поля и леса слева, плоские холмы, дорога, вьющаяся по берегу озера, отдельные деревья справа; наконец легкий тихий весенний тон небосклона, на котором так нежно делится позлащенная догорающей зарей развалина...

В картине царит мягкое, грустное настроение — исповедальни, горькая прелесть покаяния и чистая радость очищения. Характерно, что Боттичелли не счел нужным при этом окружить центральные фигуры ореолами. Мистическая приподнятость настроения вызывается не внешними средствами, а лишь проникновением художника в самое существо изображаемого».

Александр Бенуа

* * *

Осенним утром 1932 года в подъезд Эрмитажа с Дворцовой набережной вошел человек в форме командира (так называли тогда офицеров) ОГПУ. Он попросил вызвать хранителя отдела Востока И. А. Орбели. Иосиф Абгарович был занят, спустился его помощник, молодой сотрудник Б. Б. Пиотровский. Однако посетитель был вежлив, но настойчив: ему нужен Орбели лично. Когда вскоре тот вышел, пришедший вручил ему большого формата, плотный, под сургучными печатями пакет, в правом верхнем углу которого стоял гриф Ленинградского ОГПУ. Козырнув, командир удалился.

В кабинете хранителя пакет вскрыли. Под ним был второй — меньшего размера, тоже под сургучом, но с грифом ОГПУ Москвы. Третьим оказался обыкновенный почтовый конверт без марки, с именем адресата, который и обнаружил в нем сложенный вчетверо клетчатый листок из отрывного блокнота с написанным от руки текстом:

«Уважаемый товарищ Орбели!

Письмо Ваше от 25.10 получил. Проверка показала, что заявки Антиквариата не обоснованы.

В связи с этим соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг и его экспортные органы не трогать сектор Востока Эрмитажа.

Думаю, что можно считать вопрос исчерпанным.

С глубоким уважением

И. Сталин»

Что же предшествовало державному «не трогать» и можно ли было «считать вопрос исчерпанным»? Об этом пойдет речь в нашей хронике. Но вернемся немного назад.

В феврале 1927 года в Лондон был доставлен странный груз. Из маркировки на прочно сбитых, хорошо упакованных ящиках можно было понять, что в Англию груз шел кружным путем, через европейские страны. Завеса таинственности немного приоткрылась, когда в один день все видные антиквары получили приглашение осмотреть партию предназначенных к распродаже произведений искусства. Каталог заключал в себе четыреста пятьдесят предметов, среди которых значились картины итальянских, голландских, французских художников XVII — XVIII веков, старинные гобелены и ювелирные изделия мастеров прошлого. Поражали, однако, цены — настолько низкие, что не могли не вызвать подозрений даже у видавших виды торговцев. Но самым удивительным было то, что продавцы категорически отказывались сообщить, откуда эти ценности явились в Лондон. В ответ на вопросы они неожиданно предлагали... сбавить цену. Впрочем, знатоки с удивлением обнаруживали, что многие вещи еще недавно принадлежали коллекциям Эрмитажа, Михайловского, Гатчинского дворцов и другим музеям России. Торгпредство, однако, упорно отвергало такие слухи, что в конечном счете сослужило службу, крайне нежелательную, — сомнительное происхождение вещей довело цены до абсурдно низких, большинство предметов не было распродано и осело у посредников до лучших, как выяснится позже, времен.

При всей экстравагантности события нельзя сказать, что распродажа из знаменитых государственных коллекций, знаменующая, в сущности, совершенно новую эпоху на международном антикварном рынке, произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Скорее она вызвала недоумение, а поскольку упорно сохраняемая таинственность в подобных акциях успеха никогда не гарантировала, аукцион, мягко говоря, провалился. Последнее обстоятельство было, впрочем, учтено, и тогда «впечатление разорвавшейся бомбы» не заставило себя ждать.

Произошло это осенью 1928 года в Берлине, когда стало известно, что на Курфюрстенштрассе, в доме масонского общества, антикварной фирмой Рудольфа Лепке будет произведен аукцион произведений искусства... «из русских музеев».

Роскошно изданный каталог сомнений на этот раз не оставлял. Изумление вызвал, правда, некий пассаж составителей, где, с явным намерением обойти острые углы, говорилось о том, что «государственные собрания в России так обогатились за счет частных коллекций, что эта продажа не нанесет музеям значительного ущерба». Между тем каталог состоял из четырехсот сорока семи номеров, под которыми значились имена Тинторетто, Ванлоо, Г. Робера, Греза; были в этом перечне «Царство Флоры» Яна Брейгеля, знаменитый портрет сына Рембрандта работы его ученика Николаса Маса... Неуместно ставить здесь «и т.д.», но список долог и в чудовищной своей убедительности неотразим. Это не помешало, однако, составителям каталога договориться до того, что «такое начинание послужит мостом, соединяющим народы в совместной культурной работе, которая была прервана великой войной» (!).

Говорить о цинизме этого утверждения не стоит — он очевиден. Скажем о другом: ни торговцы, ни их посредники не ожидали, что «открытость» и роскошная реклама «аукциона с поднятым забралом» будут иметь последствия, прямо противоположные тем, на которые они рассчитывали: в Париже, Лондоне, Амстердаме намеченные одновременно с берлинским аукционы распродажи русских национальных ценностей под давлением общественного мнения были пресечены. Оставалась Германия, взявшая на себя неблаговидную роль маклера, что, в свою очередь, вызвало новую волну возмущения: большинство газет называло вещи своими именами. Во многих из них появилось открытое письмо жившего в Париже известного русского писателя Ивана Шмелева, адресованное Томасу Манну:

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе