Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по общекультурным вопросам

Царю не подобает. - Сергей Оленкин

вкл. . Опубликовано в Культура Просмотров: 5284

Сергей Олёнкин

- Вовочка, не ходи на дискотеку, оглохнешь!
- Спасибо, мама, я уже пообедал!

Это было бы так просто, если бы речь могла идти только о пении. Кружок этнографического пения? Запросто: пришёл, встал и пой. Есть слова, есть ноты. И те и другие народные. Какие ещё могут быть проблемы? Как рожено, так и хожено.

Чаще всего именно так и происходит. Идут мастерские РФС, мастера твердят науку, а бабка с дедкой на хуторе всё перепутали. Если ближе к делу: не говорят ли мастера на языке, которого многие из учеников не понимают. Сидят ученики все пять дней со странным выражением лицу: и понять хочется, и спросить неудобно,- а ну как засмеют. (Кроме, конечно, тех, кто сразу и «чисто конкретно» определяет это как опасность беззаботности своего существования). И мастера в вопросах преподнесения «основ языка» тоже как-то не слишком активны. Да и тема мало разработана и разработке поддаётся с трудом.

О чём всё-таки речь? Как объяснить взрослым новичкам (и «старичкам», которые внезапно стали взрослыми) смысл происходящего? Существует ли убедительная мотивировка тем немалым затратам времени и энергии, на которые они обрекают себя, начав (или продолжив) занятия.

- Гражданин, вы разве не видите написано: «Не курить!»
- А я надписям не верю.
- Это почему?
- Да вот иду я вчера вдоль забора, а там написано: «...». (Уж извините – прим. авт). Я пощупал, а там доски!

Маленькое наблюдение: те кто пришёл в студию будучи в сознательном возрасте, по самостоятельно принятому решению, и остался, не бросил, в таких мотивировках как правило не нуждается. Они знают для чего они этим занимаются, другое дело, что не всяко слово в строку пишется. Таких людей увы мало. За двенадцать лет работы я могу пересчитать их на пальцах одной руки. Конечно, с ними легко, они всё понимают с полуслова. Большинство моих знакомых, однако (может быть у Вас по-другому?), страдают фатальной и труднопреодолимой зависимостью: заборы предпочитают не щупать - написано, значит так и есть. А о роде наших с вами занятий, сами понимаете, на заборах написано всякого. В системе современной бытовой, жизненной ... не знаю как её правильней назвать, мифологии сколь-нибудь серьёзного места этому роду не определено.

А ведь мифология дело нешуточное. И почему не определено? Может быть потому, что никто ещё достаточно ясно и убедительно не сказал, чем мы, собственно, занимаемся? Если просто пением, то трудно объяснить непосвящённым некоторые нюансы наших технологий. В самом деле, и так «трудно мне поётся ... голос мой и сух и груб», а тут ещё заставляют петь как деревенские дедушка и бабушка. Да ну вас!

В общем, как видно «роман столь серьёзен - придётся начать с конца». Или с середины, с боку, но не с начала – с него не получается. Мне хочется «подсесть к «столу» и процитировать: «Совместное исполнительство, когда растворяешься в народной песне, захватывает. Создаётся иллюзия полной сопричастности к тому утраченному миру». (Вестник РФС, 1, 2001, стр.54). У меня лично никаких иллюзий не создаётся. То, что сопричастность имеет место – это не иллюзия, а часть реальности, причём на мой взгляд не главная. А то получится что поём мы исключительно в ностальгическом порыве: общество товарищей-меланхоликов воздыхает о потерянном рае. Если уж удалось «раствориться», то это радость и счастье, и тоже не иллюзорные, а настоящие. Если, конечно, удалось – думаю и в «утраченном мире» было так же. Но даже эта радость, очень важная, нам это только награда за труд, а главное всё же в чём-то другом.

Итак, радость как награда за трудами достигнутую сопричастность. Не к мифическому золотому веку, безвозвратно утраченному, а к живой «лаборатории счастья» путь к которой для нас лежит через немалый труд. Однако «что взял, отдай, что видел – выдай...», иначе «пир не долго будет длиться».

Ещё цитата (там же): «...наша современная жизнь полностью противостоит традиционному укладу. Мне видятся два выхода из этого психологического тупика. Первый требует изменения образа жизни, сознания, окружения, но у многих ли найдутся силы ...? Второй путь предполагает поиск адекватной мотивации и новых форм существования традиционной песни в современном мире».

Что тупик этот чисто психологический это точно, но выход мне видится всё же один потому, что «адекватной мотивацией» и «новой формой» как раз и является «изменение образа жизни, сознания ...». Ну, а сил уж сколько Бог дал.

Насчёт противостояния нашей современной жизни традиционному укладу - вопрос сложный. На мой взгляд, уж совсем принципиально не противостоит. Например вызывает большие сомнения противопоставления культуры современного города как культуры «нетрадиционного типа» собственно «традиционной культуре». По-моему у нас просто традиции разные. Например, естественный конфликт между поколениями в «традиционной культуре» статистически разрешается однозначно – дети вынужденно (потому, что так положено или потому, что подвергнут резкой критике), а иногда может быть и осознанно подчиняются родителям. У нас же, опять-таки по той же статистике, чаще наоборот. Например, если родитель носит на голове петушиный гребень зелёного цвета и кольцо в носу, и требует того же от своего чада, то вероятнее всего последнее обреется налысо и вместо кольца засунет перо совсем в другое место. Причём оба элемента «иммиджа» к традиции не имеют никакого отношения, традиционным будет неподчинение сына папе. Традиция эта в нашем обществе обросла множеством священных текстов: «о правах и свободах», «о самоопределении личности» и т.д. И главное, многие из них давно стали чистой правдой, и без них мы уже не можем – страшно. Структура отвердела.

И традиционную культуру (как нашу, так и ту) не стоит идеализировать, потому как за это многих из нас в качестве каженников, или ещё кого, там просто изолировали бы и подвергли длительному и, скорее всего, чрезвычайно экзотическому лечению, возможно с применением того же кольца, пера и петушиного гребня. И неизвестно, чем бы это всё кончилось. И правильно, – излишняя идеализация вещь совершенно бесполезная, а то и вовсе вредная. Что толку «стремиться к той культуре, к которой к сожалению не принадлежим» (там же)?

То же можно сказать и по поводу «единственной возможности нормального состояния душевно и духовно здорового человека... только в традиционной культуре»(стр.54). Ну что ж, будем «рубить дубы на гробы». Другого выхода не остаётся.

Однако выход всё же вроде как бы нащупывается: «приходя к этой культуре ... открывать для себя целый мир и ... осваивать его как цельность» (стр.53) - вот без этого нам просто не выжить.

«Хочешь увидеть дом, выйди из дома».

Действительно, мы все, городские жители, уже являемся носителями одной культурной традиции – традиции современного индустриального города. Эта традиция имеет свои корни и пути развития. Логика этого развития подчинена своим закономерностям. Наверное на её пути запрограмированы точки расцветов, кризисов и падений. Очевидно, что традиция эта находится в фазе большого кризиса, который тем или иным образом сказывается на жизни каждого из нас. Возможно правы те, кто говорит, что традиция эта давно работает на самоуничтожение (и на уничтожение её носителей?). Но не менее очевидно, что каждый из нас находится в поле её действия и ежедневно, ежеминутно выполняет её указания. В большинстве случаев мы этого не осознаём, ибо бессознательность есть суть любой традиции. Традиция как относительно замкнутая система стремится сохранить равновесие и сопротивляется осознанию, как больной человек (под диктовку болезни) сопротивляется исцелению. Совершенно естественно в таких условиях возникновение таких явлений, как движение фольклорных ансамблей, потому, что это есть не что иное, как попытка найти выход из тупика. И логика этого поиска ясна: для того, чтобы получить возможность что-то изменить, надо увидеть, понять, осознать. А если верить Бернарду Шоу, - хочешь увидеть дом, выйди из дома.

С этой точки зрения становятся понятными увлечения культурами Востока, Африки, Латинской Америки, да чем угодно лишь бы «выйти». И совершенно очевидно, что эти увлечения не могут дать желаемого результата по простой причине: в основе своей они совершенно неосознанны и носят характер бегства от себя, бегства от проблем, решить которые не представляется возможным. (То, что это действительно так, скажет любой, соприкаснувшийся хоть немного с «восточной тусовкой», если у него, конечно, нет своего интереса этого не говорить). Кроме того это бегство в тридевятое царство, где говорят на чужом языке (а чужой язык понять невозможно), а потому заклинания не работают и все сокровища мгновенно превращаются в угли, стоит лишь к ним прикоснуться.

Вообще страх перед самим собой это черта, присущая жителю большого современного города. При этом во всём остальном он может быть совершенно бесстрашен. («В большом городе буря видит человека лучше ...», - кажется, Поль Элюар). Я был знаком с молодым рижским старовером (совершенно неформальным, соблюдающим все правила, предписываемые уставом, мыслящим в традиции Гребенщиковцев), который позволял себе увлекаться авангардным кино, читать эротическую литературу и слушать самые крутые образцы металлического рока; он даже сам сочинял и записывал композиции. При этом он равнодушно соглашался с тем, что всё это не что иное, как сатанизм, такое обвинение не призводило на него ровно никакого впечатления. Однако он бледнел при звуках календарных обрядовых песен и пугался энергии, звучащей в пении казаков. Почему они казались ему опасными? Потому, что любая часть всегда содержит целое. Он слышал в этих песнях самого себя со всеми проблемами, которые он чувствовал, и от решения которых пытался скрыться. Эта мысль пришла мне в голову уже тогда, происходило это много лет назад, теперь же в её справедливости я ещё более уверился. «Я призван к жизни кровью всех рождений и всех смертей...». Мы знаем всё о начале и о конце, но предпочитаем сами себе в этом не признаваться. Однажды к нам на репетицию пришла девушка. Она испуганно просидела два часа в углу и на вопрос, понравилось ли ей, ответила: «Мне страшно». Подобное мне приходилось слышать не раз.

Итак, мы ищем выход и даже нашли его, но, судя по всему, ещё не поняли этого. Мы зашли в тупик, попытались найти выход и нашли его. Выход в том состоянии, «когда есть внутреннее движение, ощущение себя в другом мире, а ежели это отсутствует, всё остальное – бессмысленно»(стр. 53) Постоянное внутреннее движение между двумя мирами, постоянный диалог, сравнение и самоосознание на основе этого сравнения. Ведь мы куда-то движемся, нас куда-то движут. Куда? Туда ли, куда сулят? И откуда мы движемся, и насколько уже велик сдвиг? Нам что-то говорят и нам необходимо отвечать. Внятно, убедительно. Ведь мы правы, но часто молчим как виноватые или не можем сказать, потому, что недопоняли, недоосознали, недоразобрались.

- Что-то не нравится мне этот Паваротти!
- А ты его слышал?!
- Да нет, мне сосед напел.

Мы владеем уникальной возможностью диалога. Диалог этот должен бы звучать в каждом, ибо он необходимое условие развития. Должен, но не звучит. Звучит монолог. Диалог труден и нелицеприятен, чреват многими обидными открытиями, жертвами и трудами. Кроме того, место встречи неизвестно и даже скрывается, а когда таковая всё же происходит... «В мир приходит гений не тешить, а мешать», а тем более такой гений; и то, что претензии его серьёзны и справедливы, чувствует каждый, если только он ещё способен что-то чувствовать.

Если бы речь могла идти только о пении. Если нет диалога, «внутреннего движения, ощущения себя в другом мире», конечно, не только лишь для создания приятной иллюзии, то «всё остальное - бессмысленно». «Ведь количество выученных кадрилей и песен не переходит в принципиально иное качество» (стр.54). Но этнографическая песня (настоящая конечно, не та, что дурак-сосед нам-дуракам напел) содержит гигантское количество информации. Её источник – различия певческих традиций, этнографической и нашей, городской. В чём же это различие? Во-первых, в различии материала и певческих технологий: роли дыхания, способов извлечения звука, отношения к певческому времени (ритм, темп, расстановка акцентов и т.д.). Во-вторых различия мировоззренческого характера, они-то зачастую характер материала и технологию обуславливают. Ту же информацию даёт танец и любой другой факт народной культуры. Если диалог начался, если вдруг возникло «ощущение себя в другом мире», появляется возможность увидеть и тот мир, в котором мы живём, и себя в этом мире. Собственно с этого момента и начинается самоосознание.

Восприятие произведения искусства тоже сопровождается диалогом. Но тайное чтение Данте под одеялом, при свете электрического фонарика, когда даже воздух не нужен, – это сон, ведь тело спит, а дух странствует. Кроме того наше «я» такое странствие ни к чему не обязывает. Можно сделать выводы, но действия оставить на потом. Чаще всего они отставляются навсегда. Да, собственно, и выводов можно не делать. Просто приятная экскурсия по кругам Ада. В нашем случае диалог идёт на границе куда уж более телесной реальности с одной стороны, и ирреальности «сновидения» с другой. Если «не приснится», то не поймёшь, если поймёшь, но ничего не предпримешь, то ничему не научишься, ничего не изменишь, а вот тогда... Первое, с чем сталкиваешься – с сильнейшим ощущением несвободы. Действительно, что такое «я» и где та грань, что отделяет его от чар, которыми мир окутывает нас с детства? Теперь диалога не остановить, в противном случае вы – грешник, и не пытайтесь скрыться. «Во многих премудростях многие печали». Впрочем в наше время привычно быть грешником, даже легко, для того и чары.

Мы уже являемся носителями одной культурной традиции. Она давно работает на самоуничтожение. Традицию эту в нас впихивают с детства, не спрашивая, хотим мы этого или нет. Наше «я» подменено, и мы не знаем об этом. Подкидыш в маске гневного божка, подобно генералу Пентагона, ведёт войну «за свой образ жизни, который, - по его мнению, - стоит того, чтобы отдать за него жизнь». Диалог трудная и долгая вещь. Большего мы пока не потянем. Царю не подобает велеть солнцу садиться на востоке. Это подорвёт его авторитет.

Параллельно бесконечный ряд вопросов: когда это пелось, зачем, как это понять, что это означает сейчас, почему сейчас этого нет, что лучше, то, что нет или если бы было, реально ли это и в какой форме...?

- Вовочка, кто написал «Евгений Онегин»?
- Только не я.

Впрочем о Данте можно было бы и совсем умолчать, ведь всем известно, что процент читающей молодёжи стремительно падает. (Да никто достоверно и не может сказать о том каким был процент добровольно читающих). Искусство становится всё более эзотерическим. Социум с его проблемами его и вовсе перестаёт интересовать. Давно известно, что поэты (художники, композиторы ...) пишут стихи друг для друга и для элиты, способной и желающей принять условия их игры. Они нашли свой «всё возвышающий обман», свою «лабораторию счастья». Добро пожаловать, если можете войти и хотите остаться... По-видимому, в той или иной степени это было всегда. Большая часть социума давно и всегда исповедует совершенно другие формы культуры.

По сути своей народная культура неэлитарна. Это масскультура традиционного села. Можно сказать, что она чем-то сродни современной масскультуре. Последняя – до неузнаваемости выродившийся её вариант. Различие этих двух масскультур некогда сформулировал Ромен Роллан: «Стоит услышать народную песню XV века, чтобы понять как низко мы пали». То, что дети прекрасно воспринимают народную традиционную культуру, что она близка им, это неоспоримый факт, проверенный опытом. При одном, правда, условии, если не разрушается синкретизм и материал преподносится в живом, а не расчленённом и отвлечённом виде. То, что подростки и молодёжь (да и взрослые) в большинстве своём неравнодушны к народной культуре это тоже очевидно. (С каким знаком, в каких контекстах и по каким причинам – это другой вопрос. Важен сам факт неравнодушия. Кстати на вопрос о знаке и контекстах ответ тоже не плохо бы знать). Сила, энергия, простота, ёмкость и лаконичность – основные принципы народной культуры, но это и основные принципы детской и подростковой субкультур.

Основная официальная версия народной традиционной культуры, пропропагандируемая в массах - версия пережитка, который надо (для чего-то) изучать, знать, уважать ... («Так жили наши деды, и мы обязаны об этом помнить» - кстати эта версия совершенно традиционная, мы этого не осознаём, и она в наше время не работает, по причине того, как мы уже выяснили, что действие самого фактора «традиционности» в контексте современной культуры несколько изменилось). Это чрезвычайно слабая версия, которая по причине слабости и неубедительности, большей частью социума отвергается. Посещению музея, конечно, отводится место и в нашей культуре, но, сами понимаете, ... кабак посещают несравнимо чаще и с большим вдохновением. В наше время, когда существует очень жёсткий отбор мотивов, народная культура, к сожалению, становится гораздо более эзотерической, нежели искусство. Хотя это не более, чем роковая ошибка, не случайная, впрочем, а совершенно закономерная – плод «труда» многих поколений. Одна из причин этого – слабая и очень предвзято-избирательная поддержка государства. Кажется это особенно характерно для современной России.

- Вовочка, кто написал «Евгений Онегин»?
- Только не я.

Можно возразить: «но не тем ли же занимается искусство?» Ведь, читая Данте, мы включаемся в такой же диалог. Мы познаём ценности той эпохи, сравниваем с нашими ... Об этом, конечно, можно было бы и совсем умолчать, ведь всем известно, что процент читающей молодёжи стремительно падает. (Да никто достоверно и не может сказать о том каким был процент добровольно читающих). Искусство становится всё более эзотерическим. Социум с его проблемами его и вовсе перестаёт интересовать. Давно известно, что поэты (художники, композиторы ...) пишут стихи друг для друга и для элиты, способной и желающей принять условия их игры. По-видимому, в той или иной степени это было всегда. Большая часть социума давно и всегда исповедует совершенно другие формы культуры.

Народная культура – это масскультура традиционного села. Что такое масскультура современного города мы приблизительно знаем. Вернее, не знаем и никогда не знали, а всегда только догадывались. Различие этих двух масскультур некогда сформулировал Ромен Роллан: «Стоит услышать народную песню XV века, чтобы понять как низко мы пали». То, что дети прекрасно воспринимают народную традиционную культуру, что она близка им, это неоспоримый факт, проверенный опытом. То, что подростки и молодёжь (да и взрослые) в большинстве своём неравнодушны к народной культуре это тоже очевидно. (С каким знаком, в каких контекстах и по каким причинам – это другой вопрос. Важен сам факт неравнодушия. Кстати на вопрос о знаке и контекстах ответ тоже не плохо бы знать). Напрашивается вывод (гипотетический, конечно): в основе традиционной народной культуры и масскультуры современного города лежат одинаковые (близкие, схожие ...) механизмы. Последняя, собственно, является результатом изменения первой в соответствии с изменяющимися условиями (скорее инволюции, впрочем вопрос дискуссионный, но уж никак не эволюции. Ещё недавно слово «инволюция» я бы не решился написать, но стремительные перемены в окружающем мире как бы дают на это право. Впрочем отвергать всю современную масскультуру я бы всё же не стал. Она пока худо ли бедно со своими задачами справляется. Если бы этого не было, мы с вами были бы уже мертвы. Кроме того, будучи отвергнутой, она окончательно отвергнет нас сама, а это серьёзно).

Взаимоотношения между социумом и традиционной народной культурой регулировались и регулируются государством (с использованием разных информационных каналов: образование, наука, культура, СМИ и т.д.). Причём основная версия, которая доводится до массового сознания: версия пережитка, который надо (для чего-то) изучать, знать, уважать ... («Так жили наши деды, и мы обязаны об этом помнить» - кстати эта версия совершенно традиционная, мы этого не осознаём, и она в наше время не работает, по причине того, как мы уже выяснили, что действие самого фактора «традиционности» в контексте современной культуры несколько изменилось). Это чрезвычайно слабая версия, которая по причине слабости и неубедительности, большей частью социума отвергается. Посещению музея, конечно, отводится место и в нашей культуре, но сами понимаете ... кабак посещают несравнимо чаще и с большим вдохновением. В наше время, когда существует очень жёсткий отбор мотивов, народная культура стала не менее эзотерической, а гораздо более, нежели искусство. Хотя это не более, чем роковая ошибка, не случайная, впрочем, а совершенно закономерная – плод «труда» многих поколений. Материал народной культуры гораздо более доступен, нежели материал искусства и, при правильном применении, он мог бы подготовить социум и к более близким отношениям с последним. Дети, как я уже говорил, чрезвычайно восприиимчивы к материалу народной культуры. При одном, правда, условии, если не разрушается синкретизм и материал преподносится в живом, а не расчленённом и отвлечённом виде. Сила, энергия, простота, ёмкость и лаконичность – основные принципы народной культуры, но это и основные принципы детской и подростковой субкультур. У народной культуры есть и ещё одно отличие от официальной версии культуры современного города. Это отсутствие морализаторского начала (не морали!). Обществом не отвергалось, но поощрялось, в определённых контекстах, использование слов, сюжетов и мотивов нецензурного, по меркам современной официальной морали, характера. Не случайно фольклор некоторых современных эзотерических сообществ (блатной мир, тюрьма, армия) берёт свои истоки в традиционном фольклоре, как правило в корне меняя смысловую основу первоисточника. «Заветные» тексты ничуть не влияют на мораль народа – это совершенно понятно, в народной культуре разрешено то, что в городской культуре запрещено и при этом практикуется неограниченно и в цинично- извращённой форме (царю рекомендуется приказывать солнцу, чтобы оно всходило на востоке. В противном случае царь потеряет авторитет). Не случайно именно народ исторически демонстрирует образцы высокой нравственности.

Итак речь идёт о диалоге двух масскультур.

(Ещё недавно слово «инволюция» я бы не решился написать, но стремительные перемены в окружающем мире как бы дают на это право. Впрочем отвергать всю современную маскультуру я бы всё же не стал. Она пока худо ли бедно со своими задачами справляется. Если бы этого не было, мы с вами были бы уже мертвы).

(что это во всех случаях так, я не берусь утверждать, но эволюцией это назвать у меня язык не поворачивается).

(Я пою и слышу, что пою не так. Я слышу, что дедушка поёт лучше, в его пении что-то есть. Что? Что должен понять я, чтобы научиться петь так же? Я, кажется, понял. Теперь надо спеть.)

О чём спор? Без сомнения. И традиционная культура не панацея от всех болезней нашего мира. И без Данте нам никуда не деться, хотя сравнение не совсем корректное. Традиционная культура открывает нам отдельную ветвь самопознания, можно сказать, совершенно отличную от «ветви искусства». Возможно, что дополняющую. Если искусство предполагает наличие производителя и потребителя «товара», то здесь эти две личности (в идеале, конечно) совпадают. Тайное чтение Данте под одеялом, при свете карманного фонарика (а это самый эффективный вариант, как вы понимаете), когда даже отсутствие воздуха перестаёт мешать – это сон, ведь тело ваше спит, а дух странствует.

Меня потрясла информация о русалках, опубликованная Л.Н.Виноградовой. Русалку отличает ряд признаков (статистических): она с виду девушка, чаще уродливая, худая и костлявая, бледная, у ней синие ногти, зелёные (или красные) волосы распущены, одета в рубаху без пояса и сарафана, а иногда и вовсе нага, бегает быстрее лошади, и ей присуща жестокость, в обряде роль русалки иногда играет бородатый мужик. Так выглядит персонаж мира смерти, ведь русалка – мертвец. Налицо противопоставление, оппозиция, о втором члене которой нетрудно догадаться. Живая девушка выглядит по-другому: она красивая, полная, крепкая и румяная, ногти и волосы у ней естественного цвета, последние заплетены в косу, она одета полностью и подпоясана, она бегает не быстрее, чем её можно было бы догнать, она человечна, женственна и мужеподобность ей не присуща. Почему же идеалом современного общества (не всего, конечно) является мертвец-русалка? В чём причина и суть эстетики уродства, демонизма и смерти? О какой смерти идёт речь в народных верованиях? Как нам к этому относиться, как нам это понимать? Как мы понимаем смерть? Стоит ли спешить с ответами, может быть достаточно что вопросы поставлены?

Важен сам факт диалога. Если нет постоянного честного диалога, то начинается идеализация, нытьё, агрессия. Либо и вовсе равнодушие.

Весь мой опыт говорит мне о том, что есть в нём нечто скрытое от невооружённого глаза, однако совершающееся уже и днём и ночью, стоит только ступить под сень алькова. И это нечто обнаруживает исключительную важность особенно в том мире, в котором мы всё больше и больше втягиваемся жить. Что это такое за «нечто»? Подумав, я решил остановиться на слове «ДИАЛОГ» (термин в этом контексте совершенно условный). Диалог культур, диалог традиций, диалог ценностей. Пахнет банальщиной. Мы уже начинаем привыкать, что и за этими словами ничего не стоит. А если и стоит, то как-то вяло и, как правило, совсем не то, чему стоять положено. Надо однако сказать, что «диалогом» можно назвать любой процесс передачи информации в двух направлениях, устранения её дефицита, ПОЗНАНИЯ, короче. И диалог, о котором идёт речь, интересен по меньшей мере двумя интересностями. Во-первых, предметом его в конечном итоге оказываемся мы сами, во-вторых, как уже было упомянуто, будучи начатым, он склонен продолжаться самостоятельно не без некоторого и даже значительного удовольствия. Последнее между прочим само по себе может свидетельствовать об актуальности процесса.

«Маленькая рыбка, жареный карась,
Где твоя улыбка, что была вчерась?»
Н.Олейников.

Исключительно интересно наблюдать за реакциями людей на звучание этнографической песни. Встречаются конечно такие, которые в нём вообще ничего не слышат, но их не так уж много. Радует что остальные слушатели проявляют к этнопению очевидное неравнодушие. Вот некоторые типичные реакции: «Выключи, этот звук мне мозги сверлит», «Не пойте пожалуйста, мне хочется плакать» и в таком же духе. Это наиболее яркие цитаты вызывающие подозрение в амбивалентности отношения их авторов к предмету оценки. Песня заставляет работать, а готовности к этому нет, и потому лучше от неё отстраниться. Но это реакции, скрывающиеся под маской негатива. Очень часты более или менее выраженные проявления восторга с примесью священного ужаса. Среди рижских русских школьников, у которых это пение не может быть связано с романтическими воспоминаниями – вероятность услышать его хотя бы раз слишком мала, время от времени встречаются такие, которых песня сразу вводит в очевидное шоковое оцепенение, обнаруживая свойства раздражителя особого рода. Кровь бросается в лицо, слёзы в глаза и шутить уже больше не хочется.

- Что-то мне этот Паваротти не нравится.
- А ты его слышал?
- Да нет, но мне сосед напел.

Все эти примеры свидетельствуют о том, что когда начинает звучать песня, начинается «диалог». Сильные эмоции могут возникать только при передачи большого количества значимой информации. Но движение информации возможно лишь при одном условии: традиция должна быть представлена достаточно адекватно. В противном случае это не вызывает ничего кроме скуки, что совершенно понятно, но для нас это весьма показательно.


Отредактированный вариант опубликован в Альманахе «Вестник РФС», 2002 г. №2

Сергей Оленкин

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе