Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по общекультурным вопросам

Экспозиция как ... архетип и космология

вкл. . Опубликовано в Культура Просмотров: 1897

Архетипы - врожденные психические структуры,
первичные схемы образов фантазий, которые содержатся
в "коллективном бессознательном" общества;

Тексты материальной и духовной культуры: от взаимных иллюстраций к взаимопереводу

Вещь информативна. В музейных коллекциях и экспозициях, в этнографических изданиях она реализует свои исторические и локальные особенности как член разнообразных парадигм: технологической, материала, вариантов формы, утилитарного предназначения, художественных достоинств. В рассказе экскурсовода, в тексте исследователя она предстаёт чаще всего как иллюстрация – пример таких парадигм. Но сами они принадлежат пространству науки.

Есть другой подход, когда та же вещь предстаёт в свойственном ей окружении – “в интерьере” жилья, ремесла, обряда и т. д. Но здесь вещь оказывается ещё более молчаливой, воспринимаясь нами как знак таинственной и внеположенной нам реальности. Рассказ воспроизведёт фрагменты былой жизни, она оживёт или нет перед нами в зависимости от установок и обоюдного таланта говорящего и слушающего. Чаще всего мы узнаем, как делалась и для чего служила вещь. Если создать звуковой «фон» (иллюстрацию с помощью фольклорных текстов, например), мы как бы услышим «голос традиции». Однако прямого взаимодействия вещевого и духовного памятника в их индивидуальности тут нет.

Все по детской памяти знают, что в традиционной культуре и вещи обладают качествами одушевлённого создания, в том числе и общаются с их хозяином. Мы можем представить себе такую вещь как текст, принадлежащий конкретной традиции, т. е. порождённый ею. В таком случае изменятся парадигмы, из которых мы избираем значения предмета. Те же ряды, например, способов обработки материала, сконцентрируются на вариантах, которые даёт данная традиция. И уже на первичном, технологическом уровне мы получим систему, действующую в целостном культурном пространстве, которое представляет структуру разных, но соотнесённых между собой технологий.

Представить себе традицию так – значит, учитывать законы, по которым строится данное культурное пространство. Они не записаны, но имеют ментальный характер, напоминая некие силовые линии, управляющие возникновением смыслов и их реализацией на вещественном, вербальном, звуковом, изобразительном, эмоциональном, кинетическом и прочих уровнях. Мы видим, что именно здесь возникает возможность выделять подобное в памятниках материальной и духовной культуры, не соотносимых никак иначе и являющихся объектами разных наук.

Прежде всего, в основе построения любого объекта (в том числе и зон распределения орнамента на нём, или порядка совершения обряда, или композиции словесного текста и т. д.) лежит Модель Мира (ММ) с архетипом космологического единства в её глубине. Закон изоморфизма предметов традиционной культуры заставляет каждый из них реализовывать эту ММ. В то же время в традиции действует принцип изоморфизма: разномасштабные предметы и явления, размещающиеся одно в другом, делают этот принцип тотальным, а пространство традиции позволяют видеть в образе “матрёшки”: “мир-кувшин” в “мире-доме” в “мире-усадьбе” в “мире-деревне” в “мире-традиции”... в “мире-космосе” и в “христианской вселенной”. Но так же строится и словесный текст, и обряд. Эти ММ и ориентированы однонаправленно: верх – середина – низ, в связи с чем мы можем по этому признаку сопоставлять объекты, материально и масштабно разные. “Акт высказывания” в такой системе может быть действием по изменению нормальной ориентации и размещения вещи: перевёртывая предмет, мы мысленно включаем его в мир Низа – Того Света, космологически зеркальный, обратный устроению Этого Света. Однако надо сказать, что действуют как архетипы два типа ММ: представленная нами “вертикальная”, обычно именующаяся ярусной, и планиметрическая, так называемая четырёхчастная.

Вторая мыслит мир как план и актуализирует понятия межи, краёв, центра, многообразно реализуясь как в представлениях, так и в конкретных наименованиях мест и привязке к ним обрядов, предметов и т. д. Если первая модель более явственно говорит об общении земного “Мидгарда” с ментальными Верхом и Низом, то вторая, древнейшего происхождения, мощнее представляет семантическую бинарную оппозицию “стихия – культура” (“чужое – своё”, “дикое – домашнее”, “сырое – варёное”, “девичье – женское” и проч.). Если первая ММ актуализирует смыслы при вертикальном перемещении и перевёртывании предмета (в том числе и наизнанку – одежды, словесного текста), то вторая – при горизонтальном перемещении и переносе – выносе предмета за пределы одной микромодели в более внешнюю и наоборот, с актуализацией меж, краёв, центра – как семантически отмеченных, где и порождаются тексты и смыслы. И та, и другая ММ действуют в синкретизме пространственных представлений. Поэтому целая область смыслов проясняется в их взаимном переводах и невозможности их адекватности (край – и верх, и низ). Конкретные традиции имеют неповторимый рисунок-вариант синкретической ММ, что выясняется при изучении, например, композиций рушникового орнамента. Именно глубинные законы управляют и обработкой нового (или чужого) материала. Он, как “сырое” должен быть космологически освоен.

Текст-композиция усложняется исторически – с развитием на базе ММ множества последующих текстов, несущих новую информацию: технологическую, социальную и проч. Однако резонансный характер наращивания информации заставляет любой новый текст заново ставить и решать глубинные вопросы. Так, заимствование новой техники ткачества относит её использование на “стихийные – чужие” и даже “неземные” позиции, оставляя воплощение “культурного” за “своим” способом. Так же ведут себя и заимствованые образы: иноземный попугай в вышивке занимает место вещей или райской птицы. В тот или иной период традиция избирает и “любимый” код образного мышления. Научный текст фиксирует это в своих терминах. Например, стиль орнамента определяется как растительный, зооморфный, геометрический и т. д. Однако на конкретном образце (ткань, резное украшение окна) мы встречаем употребление нескольких стилей, а часто и тератологические фигуры, словно случайно пришедшие из древности.

Баллада как жанр хранит в себе и глубинную обрядовую логику. Многослойный текст репрезентирует как глубинные космологические модели, так и различные их переводы на языки культуры – так называемые коды. Так, верхний солярный смысл на рушнике может передаваться с помощью знака колеса, – это транспортный код. Видно, сколько взаимопереводимой информации может нести один и тот же код. На его основе мы можем сравнивать различные тексты традиции – от вещи до обряда и словесного текста (проследите хотя бы символическую роль колеса для примера). Мир может выразиться и в одном, например, музыкальном, коде. Чаще всего, однако, текст развёртывается в нескольких кодах, каждый из которых может быть прослежен. Парадигма кода как языка выясняется из корпуса текстов с его употреблением. Но здесь же возникает возможность наблюдать и подобие синтагм, т. е. высказываний, внутри одного и того же текста. Так, в одном и том же рушнике казацкоболсунской традиции (Ветковский район) прицентровый узор “калёсы, калессе” противопоставлен прикраевому узору “чаўны”. Транспортный код, таким образом, решает глубинную оппозицию “верха - низа”. Но ведь высказывание и есть разрешение некой оппозиции в пределах самого высказывания.

Надо ометить, что конкретные тексты могут быть созданы для преимущественного употребления в той или иной зоне культурного пространства (ММ). Каждый всё равно содержит космологическую цельность. Зональная отнесённость маркируется через место исполнения или употребления, а также через “правильное – неправильное” положение вещи (н-р, переворот), что мы уже отмечали. Однако и во внутренней композиции вещи-текста отмечаются особенности. Незавершённость – один из универсальных способов: предназначенный для краёв (для зон общения культуры со стихией) предмет не завершает словесного ряда, процесса обработки своего материала, узора и т. п.. Рушник завершается бахромой – нитями нетканой основы, весенняя песня – “гуканием”.

Сравнение способов воплощения, например, “неполноты” в обычно несопоставимых текстах ведёт к прояснению многих аспектов, кажущихся обособленными. Так, неполнотой можно считать и воплощение на отдельных тканях только некоторых орнаментальных знаков из действующей в конкретной традиции парадигмы, которую мы называем чином. Когда-то в Неглюбке мы обратили внимание на различие внутренней структуры ромбов на отдельных видах женской рубахи по сравнению с полным чином таких ромбов на рушнике, восстанавливаемый смысл которого – свадебный предмет. Это привело к возможности расшифровки целых и раскрещенных ромбов как возможных девичьих и женских знаков. Естественно, при этом была поднята возможно более полно проблематика оппозиции “целого – разделённого”, с вопросами к самой традиции об образной системе воплощения этого противопоставления на разных кодах – в словесных текстах, в местной терминологии ткачества, в структуре обрядов и т. п.

В разных текстах действительно реализовывалась единая глубинная образная структура. Изучение её реализации в конкретной традиции могло бы открывать нечто качественно новое в понимании таких процессов, рассматриваемых обычно типологически – т. е. иллюстративно. В последней коллективной работе (сборник “Орнаменты Поднепровья”, в печати) мы сделали первую системную попытку сравнить корпусы текстов, принадлежащих разным местным традициям. Но внутри каждой из традиций объединялись не сопоставляемые обычно тексты: орнаментированные ткани (рушники) и словесные тексты (заговоры). Мы пытались обнаружить так проявления некой глубинной неповторимости одной традиции и разницу между ними.

Возвращаясь к теме “неполного”, отметим, что незавершённость текста может быть обозначением стихийной части и в самом предмете как модели всеобщего (в его композиции). Тем более интересно исследование парадигм соотносительных текстов внутри самой традиции. Свод “полных и неполных” в одной технике ведёт к возможности восстановления всего круга текстов. Следовательно, внутренняя композиция любого из членов парадигмы станет восприниматься структурно – как мера реализации наиболее полного образца. Мы наблюдаем это на примере композиций орнамента тканых предметов.

Круг, цикл, собственно, и есть та модель целостного космоса традиции. Возможно сопоставить любые циклы по корпусам их текстов, имея в виду “крайние” и “центральные” позиции употребления отдельных текстов в циклах – от годового круга и круга жизни – до отдельного календарного или семейного обряда, пространства дома... наконец, композиции самого отдельного текста.

Последнее обращает наше внимание на другой закон традиционного мышления. “Как устроен мир” значит “как создан мир”, космология есть этиология. Глубинно так проявляется главное действие культуры, а именно: однонаправленность стихийного времени преодолевается его сворачиванием в культурное пространство, обладающее способностью циклически возобновляться через ритуальное действие. В ММ это выражается в наличии двух осей: ритуальной и космологической. Причём в ярусной (вертикальной) ММ мы имеем горизонтальное движение объектов к центру по ритуальной оси и вертикальное восхождение в центре по космологической оси. В планиметрической модели мы имеем ритуальное движение с концов (краёв) к центру по поверхности и проекцию перпендикулярного к данной поверхности космологического восхождения в центре. Если композиция первой из моделей представляет “взгляд сбоку” и “рисует” события, то композиция второй сохраняет черты древней ритуальной геометрии, продолжая возобновлять геометрический орнамент и схемы обрядов в реальной планиметрии сёл и околиц, с их семантической структурой, отмеченной на местности и оживляемой ритуалом – с его горизонтальным движением и восстановлением вертикального объекта в центре, с вознесением словесного текста-молитвы, с воспроизведением диалога меж мирами и с воплощением участников этого диалога в персонажах, с привлечением стихий как медиаторов миров, (восходящего огня и нисходящей воды).

Отдельный текст содержит в себе способы воплощения “координат” культурного пространства (с чертами ММ, космология). Одновременно он содержит в себе порядок действий культурного устроения (этиология).

Определение ритуала как протоязыка культуры обращает наше внимание на его протяженность во времени и пространстве, на первообраз Пути, где противопоставление ритуальной и космологической осей не выявлено или не актуализируется, на рождение “нового мира” на наших глазах и с нашим участием. Обрядовая хореография – не смена фигур танца на сцене перед посторонним зрителем, но подлинное движение по пустой или опустошённой поверхности и обозначение семантической структуры этой поверхности с нанесением на неё хороводов (вплоть до их следов и магического: “Дзе карагод ходзе – там жыта родзе...”) – форм-знаков всё большей упорядоченности. Так же длителен текст обрядовой песни. В нём – то же ритмическое возобновление (во всякой точке-остановке ритуала и в каждом новом “куплете”) всё более успешного восстановления целостности мира. Может быть, лишь исторически позднее – восстановление гармонической связи между мыслимыми ярусами мира.

Это таится и во всяком тексте традиционной культуры. Но “протяженные вещи” заключают в себе эту “до-модель” более выразительно. Давнее удивление: где же ритуальная и где космологическая оси в пространстве рушника – вызвало многолетнее осознавание первичности этой композиции, сопоставимой в мире традиционных текстов лишь с ритуалом и его воплощающей. Горизонтально лежащий рушник актуализирует своё ритуальное прочтение.

Смысл его пространства – протяженный Путь и “сценарий” обряда – реализовался до последнего времени, например, в обряде расстилания рушника-моста через порог свекровью для вхождения невестки (в исчезшей сегодня Бартоломеевке Ветковского района). Символически это достаточно сложный текст, он читается в образной перманентности обряда из последовательности – суммы актуализованных сем, принадлежащих различным парадигмам, от систем цвета и композиции двух локусов в орнаменте – до участников. Можно сказать, что именно обряд указывает порядок чтения вплоть до осязательных жестов: расстилания, прикосновения белой середины рушника к символической преграде – порогу, буквального перехода невесты по рушнику и т. д. Но предназначенность к возможности такого прочтения заключена уже в форме рушника и в композиции его орнамента, вернее, форма порождена ритуалом.

Таким образом, сопоставление обрядового сценария, словесного текста и текстильного текста проясняется не как метафора, но как глубинное резонирование – перевод.

Рушник, движущийся по поверхности как атрибут ритуала и воплощающий его протяженность, наконец, вертикально вздымается в Красном Углу или в другом ритуально-космологическом комплексе (на кресте, на человеке...) и представляет теперь воплощение связи и диалога по космологической оси. Обнаружение семантической важности траектории рушника в обряде, в координатах сменяющихся по пути ритуальных комплексов (пространств с чертами ММ) – привело нас к пониманию важности траектории любого ритуального объекта, вплоть до “геометрического” прочтения движения участников обряда или подобного анализа словесного текста. Неглюбское “рушник – это ж дорога на небо...” фиксация подобного значения самой традицией.

Вообще, свидетельства носителей традиций – ещё один корпус текстов, который преодолевает искусственность реконструкций. Собранный нами за многие годы словарь местных названий орнаментальных элементов и некоторых терминов создания и осознания их внутренней формы, построения композиций – только для рушников региона с тканым орнаментом составил свыше шестисот наименований. Первый этап обобщения терминов орнамента на женских рубахах, платках и скатертях дал 136 словарных статей, объединяющих варианты. Естественно, это даёт возможности для взаимного перевода и выяснения глубинных основ единства и развития орнамента в конкретной традиции.

Мы только прикоснулись к некоторым моментам нашей методики сбора и изучения памятников материальной и духовной культуры. Мы пытаемся видеть в них тексты самой традиции, а значит, и возможность их взаимоперевода. Главное же, эта деятельность порождает качественно новые наши собственные тексты – не в смысле субъективной самореализации, но в смысле примеров всё более углубляющегося диалога современной культуры с традицией как собственной подосновой. Опыт показывает, что это направление интересно людям, которые к нам приходят. Увлечённые нашим поиском, включённые в познавательную игру как её участники, дети и взрослые снимают в себе оппозицию прошлого как чужого и устарелого – с современным сознанием. Они обнаруживают в себе и своей культуре те же импульсы вечного обновления энергии. На информационном уровне это “высвобождение” происходит с помощью гармонизации ранее накопленных отрывочных и разнородных знаний (хранение которых в памяти как не связанных блоков требует много энергии). Традиция даёт нам знать, что это должно происходить в пространстве личности – так преодолевающей свою отчуждённость. Ибо “своё” и “свобода” – одного корня.

18.11.2004.

Нечаева Галина Григорьевна,
директор Ветковского музея старообрядчества и белорусских традиций

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе