Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Беседа жительниц с этнографом К.К. Логиновым о календарных обрядах

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 34

В 2002 году летом мы приехали в Водлу вечером – Константин Кузьмич Логинов, Лена Кульпина со студентками и я. Константин Кузьмич и Лена приехали первый раз. Сразу пошли навестить Веру Николаевну Исаеву. У неё гостила сестра Нина Николаевна Павлова, пришли соседки Вера Васильевна Чистякова с дочерью Таисией Алексеевной Борзоноговой, Матрёна Матвеевна Льдинина, и увлекательная беседа затянулась до ночи. Константин Кузьмич направлял разговор, а Вера Николаевна, как хозяйка, поддерживала его, старалась расшевелить беседниц. У 90-летней Веры Васильевны особенно ярко сохранился местный говор.

Святки

Нина Николаевна: - Мы не называли «колядовать», а придут Христа славить. Придут: «Большачок да большушка, разрешите нам Христа прославить». Сразу тут: «Пожалуйста, проходите, проходите, да славьте». Ну и оны друг за дружкой, таки всяки, небольшие, бежат кто в чём, кто шубёнка кака-ни, и начнут это:

Христос рождается, славите, Христос с небес срящите, Христос на земли возноситеся. Пойте Господи вся земля, И веселием воспойте, людие, Яко прославися, Рождество Твоё, Христе Боже наш!

Пропустила что-то. А хозяевам:

Помилуй, Господи, Хозяина и хозяйку, В том доме живущих, Со скотом, животом, С малыма детками, С красныма девками. Сохрани их на многая лета, Многая лета!

- Что Вы говорите насчёт шубеек? - А шубы, это, надеты. Холодно, о Рождестве зимы морозные. - А слова хухляки не слышали? - Не хухляки, хухляки! Это снарядишома. - Расскажите, кто они. Как они одевались? - А они одевалиси кто как уж умели. У нас был народ такой весёлой! Постарше, ребятишки если, там кто может, и собираются. «Пойдёмте сегодня по деревне! » Снарядишома. Вот и идём. Кто оденет шубу, кверху шерстью вывернет. Тогда шубы шили с овчин. У кого дублёная така этого, а у другого простая така шуба. Ну кто чего, кто что там. Сарафан у бабки какой сохранился этот старинный. Раньше дёржали эти старушки. Редницы да балахоны. Кто чего, наряжались. Раньше валенки катали домашние. Дак возьмут кошель на плечи, кошель да этот каток возьмут и шерсть-то эту бьют. И лук возьмут и идут как это валенки катать. Приходят, заходят. Если музыки, кака там музыка, нету. Кака бабка смешная попоёт да в заслон поколотит. А у кого музыка, там балалайка поиграт ли гармонь. - А чем колотить? - А руками. Есть гармонь, поиграют, как умеют. В балалайку поиграет, кто умеет. Песни поют. Мы пойдём плясать. Напляшемся и убежим. Опять в другу избу идёшь. - Вы пляшете, дак вам за это что-то дают? - Не, мы не просим. Тогда не было этого в моды, не было. Вера Николаевна: - Голова закрыта платком, или тюль, тюлью закрыта. А так обычно платком. - А угадать не надо было, кто пришёл? Нина Николаевна: - Угадывали. Кто, мол, кто? Не обязательнё, а так. А вот это Маша тут приходила, там Шура. Даже мужчины, така молодёжь, ходили. Пускали. Петухом ещё справлялись. Вот раз выдумали. У нас две деревни было – Верхняя деревня и Нижна деревня, Падуны. Справили одного... товарища. Надо вишь кафтан. Ноги запихают в этот кафтан, в рукава. Тогда редницы дёржали и кафтаны, ой, то есть балахоны. Балахон, значит, ноги надо запихать туда и руки туда в рукава. И туда это всё кверху подымут полы, здесь завяжут, и хвост так у него выходит. И как две ноги только. А тут как у него гребень, там хвост, как петух. А пойти-то он не может, это зимой-то. Вера Николаевна: - Носком носят. Нина Николаевна: - Не, его на санки кладут в деревне. До квартиры-то привезут на санках. Вот лестницу поднимаются, его тащат. Низом. Рукава, назад воротник. Получится, я и говорю, что руки, ноги, шиворот и на двух ногах. - Вот так? Вера Николаевна: -Так, так. Там воротник, там хвост. А тут это завязано голова. Не видно. Вот он и кукарекат. Прокукарекат. Нина Николаевна: - А в избу-то его откроют возьмут. Да его туды сунут, и он падё, и ноги кверху. И «кукареку! » закричит. Вот как! И по квартирам ходят, петуха это. Но не всегда, изредка там. Тогда называли самоходками. Не хухлякамы, а самоходками. Вера Николаевна: - А это старухи на печке: «Хухляки пришли опять! » А ходили уже – «снаряжёныма» ещё называют. В Рождество уже не ходят. Идут после Рождества на второй день. А потом уже Крещеньё. Значит, уже всё, кончилоси. Мы-то не купались. Раньше-то купалися. А мы-то так бегали. Раз пошли, тоже дураков нас было всяких! Девки да парни, сзади идёт с балалайкой музыкант. А мы, этого, взяли корзинья, а корзинья-то редки, а в корзинья-то наклали угольёв. К тётушке Химы-то мы пришли, где мы потом жили. Пришли, да как пляшем, что есть силы! А полы-то раньше шоркали, лаптями. Шоркали –мыли-то . Белые были стены, всё это шоркалось. А мы пляшем, а эты уголья-то сыплются. Дак это пол-то чёрный, как уголь! Это всё ростоптали, росплясали. Наплясались, наплясалися. А свету-то не было лампы, пикалка там горела какая-то, это во время войны-то уж, фитилёк сделан. А потом мы ушли, а наутро пришлось нам самим мыть всё. Но. Чо, старуха стане мыть? Мы все собрались, всей бригадой давай шоркать да мыть. Да одва и отшоркали. Больше не насыпали угольёв. - Голяком шоркали? - Лаптями шоркали. Я сама плёла лапти в молодости. Я плёла лапти кохозу. Наплёту колхозникам лаптей, пойдём. А сама иду, лапти не обую, а нёсу подмышкой лапти, а босиком. А лаптями станёшь на лапти, и вот только треск стоит, так нашаркивашь. Пол такой жёлтый! Наполощешь, дак как куриный желток. Матрёна Матвеевна: - Ходили косить-то, дак в лаптях. Лапти-то оденешь, а вода зайдёт и выйдет, вытечет. Вера Николаевна: - Тут ржавчина-то была. Косили, на ручью-то там, Лепручей, дак ржавчина там такая! Идёшь, а эти лапти так спадывают. Эта ржавчина летит так до хребта. Так это интересно было! Не падали духом. - А не было так, чтобы кто-то солдатом нарядился? - Наряжалиси всяко. Только солдатов – тут война прошла, всех мужиков поубивали, дак не было одёжи. Наряжались кто как мог. - А медведем или козой? - Этого не было. - А парень девушкой переодевался? - И парень девушкой, и девки парнямы наряжалиси. Бывало, моя божатинка (крёстная, а по-деревенски божатинка) нарядиласи: обула кальсоны, белые, широки таки мужские кальсоны, рубаху одела. А туды в кальсоны напихала сена, полны кальсоны, и рубаху. Она такая-то интересна! И вот пляшет в этом, так было интересно! Дак я вспомню, в белом во всём, эк она плясала с соседом! Вот как раньше старухи ходили, женщины. Не падали духом. Война была, а всё равно не падали духом! - Когда Христа славили, звезду не носили? - У нас не носили. Дак у нас только ходили пацаны, славили. А это я не помню, чтобы ходили таки уже старые. Часовня была, в часовню ходили. А так это не ходили по деревням, не славили. Токо что вот пацаны, ходили дети. Ну во время войны, главно, тут это голод такой. Прославят как Христа они, дак бабушки, кто тут стряпал, дак калиточку в Христов день дают. А остальные не давали ничего. Отдохни, Анна Семёновна! Устала ты. (Я снимаю большой видеокамерой). - А у меня вопрос такой: наверно такого не было, чтобы вот гадать под песню? - Нет, у нас этого не было. В Святки гадали у нас. Матрёна Матвеевна: - А только без песен ведь. Вера Николаевна: - Петуха кормили в Святки, у Беляевой, у Сатиной. Она не Сатина, а Абрамова была. Нина, тогда-то ты была? Дак мы пришли, этого. Выпустили петуха. Он под печкой. Раньше куриц много не держали, а петух там был. Ну вот это: кто впереди замуж выйдет? А парень, кто женится впереди? Вот насыпали жито - ячмень. Чья кучка, так рассыпали. Вот выпустили петуха. А время после двенадцати. А петух на сене там сидел, дак он спать хочет. Ну этого, петуха в середину клали. Он: «Ко-ко-ко-ко-ко! » Крыльями да лапами. А потом подошёл и стал перву клевать Аннушкину кучку. Аннушку-то Беляеву, она потом замуж вышла. Ейну кучку поклевал: «Ну, ты, значит, перва замуж выйдешь, ты вторая». А у нас Ольгушка покоенка была, царство ей небесное, а ейну кучку... Вот всё говорят, правда или неправда. Петух дошёл до ейной кучки, всю распорхал вот так лапами, всё разлетелось! И петух повернулся и под печку пошёл. И она утонула летом, в тот же год утонула. А Аннушка замуж вышла, Беляева. Так вот. Вера Васильевна: - У нас, бывало, девки на гумно ушли. Взели эту, шкуру от коровы. Эту шкуру подостлали, обчертили себя, это, на гумни. Слухать надоть. - Чертили-то чем? - Углём. Обчертилися-то. Где бы слухать? А ребята подглядели, что девки пошли на гумно, да пришли да за хвост эту шкуру-то захватили и потянули. Некогда слухать, бежать надо. А тут девки от меня бегали. Пролуба недалёко. У меня берег недалёко, дак бегали. Лучинину зажгут да побежа, на однех носочках к пролубу мочить угарочки. - Я не понял: ну пришли они. Как они – в зубах несли или в руках? - В руках. - Горячие или как? - Лучину горячую, зажгут да и побежа. Таська моя, дочь, наверно бегала. Таисия Алексеевна: - Мне не надо бегать. Ежели меня муж выглядел в эти Святки. Совсем в другой округе, мы и знакомы не были. «Когда загадывают, я, - говорит, - свои штаны свернул, в сголовье клал. Ты приснилась, волосы-то длинны, белы». У меня волосы-то длинны были. А приехал: «Будто я девку эту видел! » А всё говорят, ежели бы он росказал мне, дак, говорят, не поженились бы. Он не росказал. Свекровь говорит: «Во снях он тебя выглядел». - Я не понял про эту лучину – её надо в прорубь сунуть? - Ну, в пролуб сунуть. Опять домой бежать. Она потухла. Боле не бегали. Только один раз бегали. Нина Николаевна: - Они принесут вот эти лучены, а потом надо их разжечь. Не может разжечь, значит того не получится. - Горелая лучина? - Да, чтобы загорелось. Вера Николаевна: - Давай, а то книжки не хватит. Анна Семёновна, передохни немножко! А раньше тоже ходили в овин. В овин отворят двери. Штаны девка спихнёт, задницу вытулит в овин. Если ей пощупат там кто-то, значит она замуж выйдет. А мы, девки, договорились, что мы пойдём в овин. А парень какой-то подслухал да парням россказал. Парни-то справились да в овин и спрятались. А взяли эту дегтярну, смоляную лапку. Заячьи лапки были, мазали сапоги этыма лапкамы. А одна, видишь, сунулась: «Меня, это, жихорь пощупат. (Жихорем называли – овинный-то батюшко). Меня не пощупало, нет». Ну оттуль вывернулась. А двери были небольшие. Не зайти стоя, а так пихались. Такой овин-то. Ну другая задницу вытулила: «Ой, меня пощупал! » Выскочила. Опять другая. А там парни, знашь, верно уж эта была девка хороша. Другая опять сунула задницу: «Ой, меня тоже пощупал! » И третья. Ну трёх пощупал: «Ну значит, ты замуж не выйдешь, мы выйдем». Штаны натянули. А потом у них всё слепилось. Они и не знают. Он смоляной лапкой по заднице провёл. А до то дохохотали! А потом оны, чего делать? Дак одва отмылиси. Подслухали да парни сделали. Вот раньше было! И не обижали никто никого. Вот шутки шутили да. - А не говорили там? - Говорили, что-то говорили. Я тоё забыла. - Батюшко (какой-то там) таты, погладь по жопе рукой мохнатой! - Но, так, так! Таисия Алексеевна: - На перекрёсток вышли, а ребята нас напугали. А они вышли, большу подушку клали. Дак нам некогда, мы убежали. А они, как эти, покойники. Нина Николаевна: - Снежок ещё пололи. Вот парни собираются, что сей год я женюсь ли. Надо выйти на ростани – дорога вот так: туда да сюда. В деревнях дак там ездили раньше. В двенадцать часов, по времени ночь. Вот возьмут, это, парни, дак рубаху выпустят, снег туды, девки в подол. Выпустят снег и на ростанях поют: Я полю, полю снежок, Полю беленький. Залайте-ко, собачки, Где мой миленькой? Падут на снег и слушают. Опять, снова наберут: Я полю, полю снежок...И опять падут на ухо и слушают. Вдруг послышится кому-то. Раньше кони были с прозвоном. Прозвон зазвонит, или лошадь проржёт. «Ой, я слышала: там собаки лаяли». «Я слышала: там звонок звонел». Кто чего слышал. Слышала ли не слышала? Кое-что послышалося всем. А вот мать моя рассказывала. Она-то была с 1901 года. Вот они пошли, в хомут гляделись раньше. Большая, говорит, печь. Тогда печи большие были, даже спали на печах. Взяли хомут там. А был вот этот, Матвей Митрофанович. Раньше их ище звали словутникамы. Раньше, как сапоги с калошами носили, дак это назывался словутник. Они ходили сапоги с калошами, братья крупные такие, Абрамовцы были, здоровые все. Моя мать была. Вот это были Матвей, моя-то мать, они ещё были тогда молоды. Ещё были женщины, девушки. Собрались в одной избы. Вот надо выстать на печку одному человеку. Там поставлено зеркало и зажгана свеча. А другие – кто под стол, кто в угол, садятся. Волосы надо расчесать. Крестик если на шее, снять надо крестик. И кушак если, отпоясать. Чтобы не подпоясанось было. А двери ещё надо ставить не призакрытыми, а так прикрыть, а не плотно. Не благословясь, не надо Богу молиться. Вот и все сидят слушают. Вот этого Матвея Митрофановича с хомутом посадили на печку. Хомут одет, и он смотрит в зеркало там на печке. А только одна свечка горит. Вот он смотрел, смотрел, смотрел... Потом как этот хомут бросил: «Господи Иисусе, Господи Иисусе! » И оттуда с печки-то. «Ой, ой! » «Чего, Матюшка, чего? » «Ой, ой, выглядел, выглядел! » «Кого выглядел-то? » «Нет, не роскажу! » Никак не россказал, кого выглядел в этот хомут. А сам аж такой какой-то, знашь, не по себе сделалоси. А потом всё-таки россказал. Он выглядел: была Анюшка, она сейчас живёт в Пудоже, дак ейну выглядел мать - Химу. Она была вдовица. У ней потонул мужик. Потом она за Матвея-то вышла. Анна-то - она уже Матвеевна. А там у ей было выйдено первый раз замуж, тот потонул. Хима-та была вдовицей, она его много старше, там больше двадцати уж лет. Мамке-то моей россказывал: «Смотрю, - говорит, - она пришла. У ней такой сарафан, (ленточки пришивали на сарафаны), така пришита ленточка, в какой она там ходила. На ногах скороходы, раньше таки со шнурками ботинки на каблуках носили. И как сарафан у ней, как развернулася, а я гляжу – Хима! » У его и хомут пал с шеи, он спугался. Он холостяк да словутник, а выглядел вдовицу. Да много-много старше. Ведь вышло, что он женился, ей взял. Не того году, а через несколько лет. Вот дочка. Словутники были Абрамовы Максим да, Матвей да, Иван Митрофанович. Они таки здоровые были мужики. - А девушки словутны тоже ведь бывали. - А мать моя: «Я тоже, - говорит, - выслушала в ту пору. Говорит, я сижу под столом, вот слышу: зазвонил прозвон. Прозвон зазвонил, слышу, что скрипит полоз». Это, когда зимой едут, дак полозья-то скрипят. И, говорит, это, выслушала йихну лошадь. Тогда кони-то были свои. Лошадь проржала. Прозвон-то этот звонит, дак они знают, какой. Мамка выслушала, а потом за моего папу вышла замуж, Николаем звали. А была Кулакова Надежда Стёпановна, она была из Заволочья, жила на Домашке, папы моему тётка. Она на падчерят вышла. Дак она и россказывала, тоже гадали. Я, говорит, загадала. Не знаю, на чём гадала, что-то полагала, вишь. И вот надо не благословясь и идти спать, глаз не крестить. Говорит, заспала и слышу: вот идёт по крыльцу, встават, ступенья трещат, морозные такие. Идёт, говорит, по сеням, двери отворились. Идёт, она называла: там был этот, Гриша Кашпанов, потом этот, Игнатий, Обрамов была фамилия, ещё кто-то. Друг за дружкой идут. Трёх ли четырёх стариков увидела. Игнатий был небольшого роста, старичок. Дак ведь сколько раз замуж-то вышла! Выходила за всех этих стариков. Под конец уже. Ну старая уж, одинокая, у ней не было детей. Выйдет, а потом поживёт, да опять в свою избушку и уйдёт. Она рыбачила, сама курмы ставила. Поживёт у старика, там ей чо-нибудь не понравится. Она курмы на плечо и уехала. Так вот выглядела этих стариков. Олёна-то Игнатьевна ведь была, Миши-то Ломова. Игнатьюшко – ейный отец был. Бывало, тётушка Мариша россказывала там. Раньше замком. Парни ходили на вечёрки. А Егор у неё был холостым ещё. Раньше амбары были свои. А у амбаров таки замки большие были, висячие. «Девки, давайте сегодня Егору заложим замком, богосуженого глядеть». С вечёрки пришли. Все спать повалились. А раньше стары люди, дак у них портки были с гачникамы (пояс-оберег). Штаны натянут туда. Гачничек узенькой такой раньше ткали или из кудели сплетут. За гачник ему замок заложат. Повесили замок. Он спит. Лежал, лежал, да как повернулся, замок как стукнул. Мы удержаться не можем, нам смех. Он как выскочит, давай нас, мы испугались. - Он ничего не увидел? - Не знаю, увидел или нет, а она вышла за его, тётушка. Мы его боялись. Он был грубоватый немножко. - А косу не замыкали? - Косу заложали у девок. Замок весили девкам. Потом ключ убирали ещё, под подушку положат: «Приходи, богосуженый, богоряженый, за ключом! » И покажется, придет ключа просить.

Крещенье

Матрёна Матвеевна: - Вот такой Йордан сделают, речка неглубока. И вот, после как хухлякамы ходишь, потом надо выкупаться. Вот туда пихаесси. - Зимой, да? - Зимой, в январе месяце. Надо было выкупаться. Ну баба-то Вера знат. Вера Васильевна: - О Крещенье в Кенозере купались. У нас тоже дома Йордан сделают. Сходя на это Крещенье. Купатьсы не купались, а воды возьмут с Йордана. Покрестит, посвятит эту воду. У нас церкоф была дак. - Матрёна Матвеевна: - А у нас без попа, сами. Часовенка была.

Ильинска память

Вера Николаевна: - Раньше справляли праздники. У нас на Падуни 7-го июля – Иван Предтеча, или Иван Купала - наш праздник деревенський, Христовый. А на Водлы Троица, и Новый год на Водлы справляли раньше. А Спас в Заволочье там справлеют, и в Салмозере Спас. Вера Васильевна: - А у нас Ильин день – в Кумбасозере, 2-го августа. Вера Николаевна: 30-го сентября уж Ильинска, дак тут три дня, так и гужуют. Бывало, мы на Ильинску память поехали в Кумбасозеро, нас 16 человек с Падуна, поехали на двух лодках. Пять километров от нашего Падуна – «Над порогами» там назывались. Раньше там были бараки. Бараки были уж разрушены, а там баня была. Мы приехали туда вечером поздно. О пороги надо поднимать лодки. Подняли. Нас восемь девок и восемь парней было. Вот мы, кто в сапогах, кто как. Война тут была. После войны в колхозе жили. Приехали, ну дальше куды поедешь? Надо ночевать в этой бане. Натопили эту баню. Полок такой был сделан. На этот полок девки, парни, все этого. Девки парней боятся. Ни свету, ни свечки, ничёго нету, темно. Парни спичку чирнут. У нас и не взято ничего, ни хлеба, ничего, так. Мы так ночёвали. А утром мы выстали, 30-го сентября, уже Ильин день, что такое? Двери отворить не можем. Да что такое? А снегу по колено напало за ночь. А мы, этого, куда? Все лодки запали. Ну морозу нету, а снегу просто. Мы выпихались в баню, затопили, все в саже замарались. Не печка, а каменка. А солнышко распёкло, так хорошо! А снег-то и выстрал. Вот мы и поехали. 14 километров надо гребать вёсла. Вот мы по очереди. А холодно, знашь, в лодке-то. Ехали-ехали, доехали. Там у их сенокосы, а стоит старый стог. А вода большая-большая, осенью разлилоси всё. Этот стог – така гривка маленька, тут сухо, а тут всё залито. Вот мы к этому стогу приехали. Все замерзли; кто гребёт, дак тот согреется. Этот стог надёргали, там кака, сена, этот стог подожгли. Оно маленько так погорело, верхушка. Пока до Кумбасозера доехали, снег растаял. Приезжам, а в Кумбасозере там калитки стряпают да пироги пёкут, да рыбники. А мы заходим. Там Тётушка Мариша была, она и глаза вытаращила: «Да вы откуль, рано-то? » А мы над порогами-то ночёвали. Все в саже. Помылиси да коё-некоё. Все со шкульями. А там любили переодеваться, часто чтобы переодевались, в праздник дак не один раз. У нас набрано платьев, у кого чего, менялиси. Одна девка наденет, потом другая. Мы давай стряпать. А меня заставили кисель варить. Говорят: «Ты соли не кладай». Я говорю: «Как это кисель без соли? Мы с солью кисель варим, на молоки кисель». Сварила, сели йись: «Ой, да какой вкусный! А мы всё без соли варили». Дак как без соли кисель? Он ни на что не похож. Вот и плясать пойдём, на гумни. Со всех деревён приезжали, много народу. А день-то такой хороший выдался! Гумно большое. А там ходили каргополку у их, называлась. У нас кадрель, а у их каргополка, двенадцать частей. Кадрель тоже ходили. Пляшут, пляшут, а днём ходя по деревне. Девки черезо всю дорогу, так захватятся, частушки поют. А парни ходят «По деревенке» поют, и хулигански, и такие всякие, с гармонью. А мы так ходим, без гармони. Так это интересно, раньше так в праздники. И так же в Заволочьё ездили, тоже на гумни плясали. А у нас на Падуни не на гумни плясали. А вот Мотин дом, там внизу плясали. Вера Васильевна: - А у нас последнее время в церквы, клуб был сделан. Вера Николаевна: - А октябрьские, это уж праздник большой был, тут по-новому. - Вы сказали слово шкульями? - Шкулья – это платок накладут, потом завяжут, кажна девка идёт, у ей шкулёк. Ни сумки не были, пакеты не были. С собой-то несли. - На палочке? - Подмышкой или так. У кого подмышкой, а у кого через плечо перевязано. Парни ботинки перевяжут шнуркамы и нёсут на шее. А идём боском, а это мы берегём. Раньше так. Дальше-то чего, какие праздники? - «Кижу» не плясали? Вера Николаевна: - «Кижа»! Пойдёмте, девушки, Кижа, Да к нам заречана бежат, Сапоги подбористы, Ребята розговористы! Нина Николаевна: - Раньше ходили «портянку» и называлась «кижа», ходят тоже кружком до десяти или пяти. И музыкант сидит играет. Вот он сыграт, очередь моя, я пою частушку. Вот следующая опять поёт, и по порядовке до меня дойдёт. И все по песне поют:

Пойдёмте, девушки кижа, К нам заречана бежат, Руки, ноги колесом, Две сосульки под носом. Вера Николаевна: Пойдёмте, девушки кижа, да К нам заречана бежа, Шуба рвана без кормана, Сапоги без каблуков. Пойдёмте, девушки кижа, да Пляшемте по-новому, Не смеятьси надо мной Тебе, вертиголовому. Нина Николаевна: А хорошо товарищ пляшет, Сапоги с калошами, Только губушки отвесли, Как у старой лошади. Вера Васильевна: - У нас девка спела про парня: Девушки, кижа, кижа, К нам мозобляна (?) бежа, Шуба рвана без кормана, Назади одни рипсы. (Рипсы – лохмотья) Парень вышел девке отпевать: У тебя-то дом хорошой, Да высокое крыльцо. Была бы юбочка почище Да не копано лицо! Ёна была шадровита. - Это оспа, да? Нина Николаевна: А раскачу катушку ниток По зелёному лужку, Падун – весёлая деревенка, Стоит на бережку. Вера Николаевна: А пойте, пойте, девушки, да Забывайте горюшко, Скоро, скоро к нам придут Олёша да Ёгорушко. Вера Васильевна: Уж ты, батюшко Василий, Отгони робят от синей! Набежало с улицей да Как боранов да овцей. Уж ты батюшко отець, да Выдай замуж, дай овець, Дай корову да быка, У тя счастливая рука. Вера Николаевна: - Это раньше придано невесте давали. А кабы замуж, кабы замуж, Кабы за милёночка, Полюбила бы его, Кормила, как телёночка. Нина Николаевна: А кабы замуж, кабы замуж, Кабы вечером домой, Посидела бы на лавочке У матушки родной. Вера Николаевна: А песни пой, не путайся, Да лягешь спать, окутайся. Придет мамушка будить, Скажи, головушка болит. Скажут, бабки песни запели!

Иванов день

- Какой у нас там ещё праздник? Вера Николаевна: - Праздник-от? Сейчас вспоминали 7-е июля – Иванов день. - А венки не плели, веники не делали? Нина Николаевна: - Делали. А всегда раньше, как Иванов день, так Ивановску байну топили, байну. У нас в деревнях были бани на берегах построены. Там наша баня, там соседска, раньше было. Вот нарвёшь этих цветков. - А какие, любые? Вера Николаевна: - А больше ивановские цветки, таки розовые, красивые. И васюльков было много во ржи. Нина Николаевна: - Надо найти девять сортов цветков, все разны: васильки, лилии, которые на воды растут, ромашки, колокольчики, розовые иваньски. Сплетёшь венчик и под подушку. Нужно загадать, какой сон приснится. Если приснится парень и скажет: "Я пришел к тебе, давай венчик оденем", тот и богосужоный твой. И потом ещё венички молодой берёзки. Таки венички небольши. Когда в бане помоешься, этот веничёк бросишь через голову. Стоишь спиной к речке. Веник вниз то комельком тащит, или веточками тащит. Комельком – значит, я умру, а веточками – замуж выйду. И потом ещё в эту Ивановскую ночь косу плели во ржи. Придёшь во поле, возьмёшь пучочек этой ржи, три пясточки. Не вырвешь, а на корню. И плетёшь, как косу. И оставишь на ночь. И потом на второй день смотрят. Если росплелась – замуж выйдешь, а не росплелась – дак нет. Вера Васильевна: У нас была мода – под сголовьем «колодцы рубить». Колодцы со спичек, складывали со спичек. Как бревешки. Кто во снях покажется? - А слова надо было какие сказать? Суженый, ряженый, Приди коня поить? - Всё говорили, «Приходи за водой», да как-то, я забыла теперь. Сто годов уж. Нина Николаевна: - На другой день утром проснутся, попьют, поидят, и в часовенку. Кто ходил, а кто и нет. Потом все на утрянку выходят, пляски играли на лужайке. Если погода дождливая, то на Устье, на гумнах пляшут. Парни собирались на лужайку отдельно от девок. Они шли артелью, занимали всю дорогу по 3-4 человека в ряд, обязательно с гармонью. "Пели частушки, "По-деревенки" назывались. Пели нараспев, красиво: По деревёнки програним, пусть старухи поглядят, (гармошечный отыгрыш), Пускай-ко старые-простарые про нас поговорят. (гармошечный отыгрыш). Девки тоже шли отдельно и пели длинные песни "Когда были юные годы", всё больше нарастяг или частушки нараспев, не круто:

Кабы я-то, кабы я-то, Я у маменьки одна. Я бы к маменьки слётала и Себе гнёздышко свила. Кабы были лёгки крылышки, Слётала бы домой. Посидела бы на лавочке У маменьки родной. Выстань, маменька, пораньше. Погляди там на заре. Не твоя ли дочка плачет На чужой на стороне.

Когды мы недовольны на парней из Верхнего Падуна, то пели: К нам заричана бежа, Думали, каки купцы. Шубы рваны, без корманов, Назади одны рубцы. (Деревни Нижний и Верхний Падун – на разных сторонах реки, поэтому для нижних падунян парни из Верхнего Падуна – заричана, за речкой). А мужики в рюхи играли.

Благовещенье

Вера Николаевна: - А тут больше праздники каки? Тут никаких. Благовещенье. Просто справим, а не гуляли. - И не пели? «Птичка гнёздышка не вьёт»? Нина Николаевна: - Не пели, а говорили. Вера Васильевна: - Это Благовещенье – в Кенозере ярмарка была. Коней нагонят, товаров, всего навезут. На погосте карусель поставлена, а на карусели Никола, покойник, играл в гармонь. Наедет народу, со всех волостей. Матрёна Матвеевна: - И дороги были наезжены таки. - Один день ярмарка была? - Один. К ночи разъезжалиси на конях дак. Вера Николаевна: - Бабушке девяносто годов будёт 30-го сентября. Вера Васильевна: - Ещё девяносто проживу!

Егорий

- Праздников-то слава Богу! Егорий, да? Нина Николаевна: - Егорий в Салмозере праздновали. Тихвинская, потом Спас, Митрофаний. В каждой деревне свой праздник был. На Егория коров выпускали? - Овец. Раньше говорили: «Олексий, человек Божий, ключи подаёт, а о Егории уже борашек наестся. Микола Угодник 22-го мая – мы выпускаем коров. - Никола - коней выгоняют? Вера Николаевна: - Коров выпускают. Это уже всё. Это уже зимний сезон кончился. Вера Васильевна: Из хлевов выпускают. Прокормили зиму. - Никола придёт, все праздники подберёт. И до Иванова дня нет праздников. - Петров день после Иванова дня, 17 июля. -А Троицу-то пропустили. А что делали в Троицу? - На кладбищё сходят. Вера Васильевна: - А раньше на Водлу сбиралися со всех деревён. Плясали, и всё такое.

Великий четверг

- А был такой Великий четверг перед Пасхой. Не было такого, что денежки пересчитать? Вера Николаевна: - Нам бабушка Ефимья говорила: «Девки, вы утром ни проспите, покопайте в жараточке, там поворочайте. (Жараток – туды золу сгребали. Там котёл висел, варили в этом жаратке рыбу). Но. Вы будёте яички находить летом, как в жаратке покопаете. Да денёжки посчитайте, хоть какие там, дак богато денег. А где? Деньги с неба не падают. Да водички надоть с подойничком сходить на речку и принести домой». Подойнички деревянны. У нас у подойничка ручки не было. Так мы беременем несём. Коровушки поить, наливали в бутылку эту воду и пили сами. Да четверёжничёк пекли. Четверёжничёк на этой воды замешать и спекчи, и за божницу кладёшь. А потом о Миколу выпускаешь коровушку-то, вот этот четверёжничёк размочишь и ей кормишь. Вера Васильевна: - А в Великой четверик у коров фосты подстригали, обрезали. Вера Николаевна: - В Егорий - коням подрезали хвосты. Вера Васильевна: А у нас была часовня. Дак в Великий четверик мы йиздили на конях в часовню. Священник святил. У нас была Егория часовня.

О гибели церкви Троицы на Водле и Ивановской часовни в Нижнем Падуне

Вера Николаевна: - А у нас ничего нет. Всё разрушили. Хоть бы тут каку сделали часовню! Церковь сожгали да. Фёдор Фёдорович говорит: «Ночью встал, что такое? Зарево такое, дак ужас! В избы всё светло! » Она напротив, через речку у его, он на втором этаже. «Как гляну, - говорит, - дак она, как свечка, горит! Никакой ни искры. Таким столбиком, кверху всё уже, уже, уже. Только головёшка осталась. А брёвна были вот такие! Дети зажгали. И вот дети болеют обои. Гавьев один, второй не помню. А на Падуни-то у нас часовенку разрушили, и оба утонули. Роскидали всю часовенку. У нас ведь хорошенька часовенка была. Я к празднику всё мыла. Маруси-то Халаимовой парень да Песчанской. А. С. : - Разве у Маруси ещё сын был? - Ваня, красивый был парень. А ведь эту часовню приезжали какие-то фотографировали, даже рисовали. «Памятник, разрушать нельзя» ещё табличка была. Я всё на праздники мыла. На Иванов день намою там всё внутри.

Пасха

А. С. : - А Пасху-то не забыли мы? Вера Николаевна: - В Пасхуяички красили да варили, пили да ели. Нина Николаевна: - Катали яйца. Специально горку сделают. У меня катали в избы. Какой-ни стол, стулья поставят или лавка широка. Раньше скамейки вдоль стен, с одной стороны и с другой. Лавкамы называлиси. И вот это катают яйца-то. Вера Васильевна: - Лоточок этакой был маленькой, тут повыше, и всё ниже, ниже. А обнёсут верёвку кругом, чтобы не упали яйця, вот и катают. Выбивали, у кого разбивались, то себе забирали. Да рюшек напилят. У кого не было яйця, то сходя рюшку поставят да копейку, яйцё купят. Весь день прокатают, а с обеда уйдут и до вечера всё катают. Раньше вина не пили, мужики до ночи в рюхи играли. Вера Николаевна: - Верхом друг на дружке вот надо. Кто там проиграт, дак надо на одного сесть и рюшной палкой кинуть, чтоб рюхи-то сбить. А. С. : - А яички надо, чтобы не разбивались? Вера Николаевна: - Яички-то брали потом себе ли как? Вера Васильевна: - Кто может накатать, дак себе берё, а кто не можёт – прокатат, дак и прокатат. Верёвка эта кругом, а лоточок на серёдке. И вот он с лотка по верёвке и катится. В каком месте остановится яйцо, можот дальше, можот ближе. Яйцо в яйцо как попадёт. То яйцё возьмут, а то оставят тут. Матрёна Матвеевна: - А у нас дак бывало возьмут, например, яйцо, один и второй возьмёт. А потом стукают так. У кого, это, сломают. Так вот выбивают. - Это не называлось - кокаться яйцами? - Да, называлось. - А у нас «кока» – крёстная, так говорят. - Кока у нас тоже так говорят. Вера Васильевна: - Если ты свои яйця проиграл, сходи копейку постав на рюшку, а яйцё возьми.

Масленица

- Мы пропустили, наверно, Масленицу. Вера Николаевна: - А при нас уже не было. - И блины не пекли? - Блины пекли. А. С. : - А песни какие-нибудь пели? Нина Николаевна: - Дак как не пели? Я у тёщи был в гостях, Тут блинов наелся. До порога не дошёл, Тут и опизделся. Вера Николаевна: Тёща моя, да Тёща ласковая, За подштанники меня да Запотаскивала.

Двенадцать печей

Нина Николаевна: - Как был зять у тёщи, двенадцать печей насчитал. Прибаутка така. Приехал в гости зять с дочкой к тёще. Ну выпили. Тёща пирогов наварила в масле. Не на сковороде, в кастрюльке. Масло кипит, туда спускают пироги. Масло скоромно, не растительное. Опьянел немножко зять, да спать легли. А ночью захотел в туалет. А тогда ведь не было, деревенска жизнь, туалет на улице. А ён, это, ходил, ходил, не может дверей найти, на улицу выйти. Света нет, тёмно. А эти, называлиси не колидор, а сени. В сени-то вышел, не может попасть к двери. Что ходит, ходит, да к печи приде. Опять ходит, ходит, опять к этой печи-то придёт: «Вот вторая печь». Он двенадцать раз подошёл к печи, насчитал двенадцать печей. А уже прижимае. Что-то на придумывать. Ён говорит: «Ладно, не все печи утром затопят». Печи большие были. Вера Николаевна: - В печи мы мылиси, бывало. Сидишь, моешься и не задеваешь головой. Нина Николаевна: - Да взял да выложил в печь, по-большому сходил. Заслон поставил и лёг. А тёща утром выстала: «Ой, Господи! » Она потом поняла, что не дочка так сделала, не внук, а выходит, что зять сделал. Ну печь натопилася утром, блины на пекчи. Она выбрала, унесла всё. Потом сели блинов есть. Ён сел, поглядыват: думал, двенадцать печей, одна кака-нибудь останется, топить не надо. А увидел, что одна печь. Он понял. Что поделать? Сели есть, он, знашь, совестится. Тогда мода была, что потчевали гостей: не «ешьте», а «кушайте». Ходит мать. Дочка, зять тут приехал. Гости утром стали разъезжаться. «Кушайте, гости, кушайте! А ты ешь, Маришка! » А ён ещё поглядыват: «Да что она всё Маришку заставляет йисть? Неужто моя Маришка голоднее всех? Поехали, Маришка, домой! » Да в сани, да и уехали. Года три он всё не ехал в гости, что, знаешь, опростохвостился. Маришка жила-была, внучёк подрос, да всё это: «Пойидем к мамы съездим, я соскучиласи». Он говорит: «Ну ладно». Три года прошло, дак забыли там. В деревне-то узнали тогда, что он в печку. И вот едут. И как раз погода така сходиласи вечером. Подъезжает к деревне. И забыл, где дом тёщи. Фонарей-то нет. А тут мужик какой-то у дров ходит. Ён и кричит: «Где там вот такие-то живут? » «А, эти, у которых зять в печку-то насрал? Тут, туды троньтесь». А он выехал: «Понял, понял». А сам лошадь по хвосту, да обратно. Не доехал. Вот едут, она и говорит: «Тимофей, да чо мы долго едем? Сказали, рядом. Ты туды ли ийдешь-то? Он: «Туды, туды, конечно туды! » Ехали, ехали. Стали выходить, а крыльцо своё. Приехали домой. Не доехал, что не забыли ище. Вера Николаевна: - Такой не слыхали? - Я такой сказки ни в каких сборниках не читал! Вера Николаевна: - Так это ведь, говорят, вправду было. Раньше было интересней. Чего ище-то? Нина Николаевна: - Ещё это, как фамилию-то сменил, повысил фамилию-то. А. С. : - Байка, да? - Потом, другой раз! - Тоже смешное что-то?

Повысил фамилию

- А у царя-батюшка... Раньше не было ни телевизоров, да музык таких. Держали шутов, он там шутит да развлекает. И вот был такой шут. А государь-батюшко приехал расстроенный. Он видит, что не в настроении. Вот шут забегал, что бы тако придумать, чтобы повысить настроение государю-батюшку. Пошёл по колидору. Раньше тоже были чиновники, кабинеты были. Сидит чиновник один, а ён подошёл и говорит: «Знаешь что, твоя фамилия никуды ни к чёрту не гожа. По твоему чину дак у тебя очень низка фамилия. Надо, говорит, повысить фамилию. Тот говорит: «А как повысить-то? » «Пиши заявление». Берёт лист бумаги: «Пиши». Гусиныма перьями писали. И пишёт: «Государю-батюшку заявление. Так как низка моя фамилия, прошу её повысить. Такой-то». Сейчас шут это в карман и бежит. А царь-батюшко всё ходит, никак не можот. И ён этот клал на стол ему лист-от заявления. А он всё ходил, ходил, не обращает внимания. Потом сел и сидит. Смотрит, что он тут принёс, взял листик. А у его заявление, вишь, написано: «Ваше Величество, прошу повысить мою фамилию». И давай засмеялся! И вот он хохочет, даже дак чересчур хохочет! А тот рад, что повысил ему настроение. Того ему и надо. У ёго написано: «Так как моя низка фамилия, прошу её повысить». Он берёт перо, зачёркивает «Тихобздеев», а над верхом пишет «Громкопёрдов». Повысил. «Такого-то числа Ваша фамилия будет повышена. И – царь-батюшко». - Это, наверно, про Петра Первого и шута Балакирева. Вера Николаевна: - Не пора ли не пораЧто мы делали вчера? Вера Васильевна: - Солнышко село. Сколько время? Вера Николаевна: - Время двадцать минут одиннадцатого, до одиннадцати мы не спим. Ну что ещё? Казанска, Смоленска, Тихвинска.

Казанская

Матрёна Матвеевна: - У нас в Тамбичозере Казанскую праздновали. Там две деревни. Сначала в нашей, а потом во второй. И коллектив был – сельсовет-то там работал. Этот коллектив соберут, чтобы грабить сено. Солнце распекёт, дак жарко. А у нас «Казанский нос» назывался, пожня. Как только приедут, выйдут, откуда ни возьмись, дождь, да такой крупный. И все выйдут домой и празднуют потом. Никогда, чтобы в какой-нибудь праздник пограбили. Никогда. Всё время дождь. Вера Николаевна: - В праздник-то грех работать. Матрёна Матвеевна: - А этот праздник вообще такой, что нельзя, грешно. Вера Николаевна: - В Казанську сено-то поставили, ростянет всё сено, роскидает. Вера Васильевна: - В Мининой-то был крёст. Как едешь от нас, тут крёст-то был поставлен о дорогу. Праздновали Казанську. Вот ныне и вздумали этот крёст выкинули: «Казанской Божьей матери праздновать сёгоду не будем! » Дак в Казанську у них в Мининой грядом все оконницы выбило. Вера Николаевна: - В Казанську прадедушко наш Герасим, сено насохло у них на Лепручью: «А, - говорит, - пойдёмте давайте все грабить». Выграбили, пять заколин смётали. «Ну, слава Богу, смётали, сена столько сделали, пойдёмте домой». Только оделиси, от зарода-то отошли, ни тучки, ничего не было, вдруг откуда ни возьмись маленькая тучка. И как гром трёснул, молния! Мы как овернулись, а сено уж горит. Всё сгорело дотла; как свечка, сгорело. Пять заколин больших сгорело. И он закаялся, пока живой, больше никогда не выйду на работу в Казанську. Он больше не вышел никогда, 94 года жил прадедушко. Вот, говорят, нет ничего. Есть, Господь есть.

Спас Маковеи

[1]Вера Николаевна: - 14-го августа Спас Маковея. Вера Васильевна: - А Спас Маковея, у нас была часовня за озером, на кенозёрской дороге, дак ездили купались. У кого был завет, дак молебен служили да купалиси. А так не праздновали в деревне, чтобы плясать да чо-ни. А у кого был завет, за озеро съездят, выкупаются, завет справят, и всё. А. С. : - Вера Николаевна, а Вы не помните, здесь ребята наши сделали крест Маковеев? Вера Николаевна: - А он сейчас здесь стоит, на этой пожне. Он там стоял, против деревни, а льдом его выворотило, унесло и на нашу с дедом пожню принесло. И вот тут на нашей пожне он стоит, о ёлку поставленный. А. С. : - А помните, там купались? Вера Васильевна: - Но, купались там у крестика со старухамы, с Маней да с Феней. Повязывали платки, полотенца привязывали (к кресту).

Почему построили церковь Троицы на Водле

Нина Николаевна: - Бабушка говорила: «Раньше я слышала, что будто бы принесло кобылку. Плотик назывался кобылка – четыре таких бревешка. Как раз где церкоф построена была, туда пристал. А на этой кобылке иконка лежала Троицы. Дак вот сразу тут и построили церкоф». А. С. : - А откуда приплыл-то? - А кто его знает! Чудеса. Это бабушка Фима рассказывала, она сто два года жила – Ефимия Герасимовна Льдинина 1874 года рождения. . (Вспоминают, что церковь сначала два раза строили на том же берегу, где деревня. Но она оба раза сгорела. Тогда построили её на другом берегу. Краевед Борис Павлович Фофанов, уроженец Устьколоды (Кубово), рассказывает такую же историю об устьколодской церкви: "В Водлозерье, где строилось много храмов, церквей и погостов, однажды было большое половодье, которое из верховья и принесло эту икону. Когда "упала" вода, одна из старушек обнаружила на берегу Водлы икону. В честь этой иконы и была построена Смоленская церковь").

Ильин день

- А вот Ильин день – такой праздник? Вера Николаевна: - Так вот у их в Кумбасозере, у бабули. Вера Васильевна: - Но, второго августа. Съезжалиси, купалиси, заветы делали. Женщины купались на той стороне, а мужчины на другой. - Голы купались? - Нет, в штанах. По завету, у стариков да у баб. И потом мокры уйдут в церкоф. Молебен сослужат там. - 19 августа Спас праздновали в Салмозере. - 28 августа ещё Спас был, Спас хлебный. Вера Николаевна: - А яблочный какой-то.

Макарий

- Жатва начиналась. Яровые жали. Макарий ещё. Вера Николаевна: - Макарий-то мы забыли, у нас на Вамы. Водлозеро там. Дак с Чуялы да с Вавдиполья приезжали гости тут на Ваму. Там улица-то такая широкая! Тут дома по ту сторону, по другую. Там не так чтобы много домов, больше было десятка. Раньше-то много было. Дак плясали на этой улице, много народу насобирается. И тоже в рюхи играли. Когда я уже там замужом была. Эта Вама три раза сгорела от молнии.


[1] Это братья Маковеи.

Присоединиться к группе на ФэйсБук

Русские традиции - Russian traditions
Общедоступная группа · 1290 участников
Присоединиться к группе

Наш канал на YouTube: