Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Дивная Водла-земля, русской земли капинка

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 41

А. МонаховаДивная Водла-земля,
Русской земли капинка,
Чем же ты стала мне?
К сердцу России тропинкой.

Предисловие

Это отрывок из наивной песенки, которую я сочинила в студенческие годы. Капинка - значит «капелька», местное слово. А «к сердцу России тропинкой» стала деревня Водла для нас, группы молодых архитекторов и художников, которые ездили туда с 1962 года около 15 лет подряд и безуспешно пытались «пробить» у местного начальства проект культурно-природного заказника «Водлозеро-Водла» или хотя бы организовать школьный музей. Собирали прялки и утварь по соседним брошенным деревням для будущего музея, фотографировали, рисовали. Записывали на магнитофон уникальные древние песни и причитания, которые теперь только в этих записях и сохранились. Только на фотографиях и слайдах сохранились и прялки, и деревянная церковь Троицы, сгоревшая в марте 1998 года.

После многолетнего перерыва, с 1998 года я снова езжу в Водлу, уже с видеокамерой. А в 2002 году, в 40-ую годовщину моей первой поездки я познакомилась с группой петрозаводских специалистов-энтузиастов, и мы организовали комплексные экспедиции в Водлу и задумали книгу, чтобы рассказать об этой «русской земли капинке», в которой сохранились остатки старой русской культуры, и о ее людях, поразивших меня необычным для нас, москвичей, светом души, добротой, несмотря на мучительную, бесправную жизнь: пережитые голод, трудовой фронт во время войны, работу в колхозе за галочки, которой предпочитали непосильный труд на лесозаготовках, но за деньги. Вместо моих беспомощных слов вы прочитаете пронзительные рассказы крестьян об их жизни:

«За всю-то жизнь толь писен не спето, горя не пережито, детей не воспитано!»
(Марфа Николаевна Васюнова)

«Соломенную колобушку возьму с собой. Рыбку выужу, соломкой заем».
(Вера Васильевна Чистякова, 80 лет)

«Мы с йим как начнем поперечкой взад да вперед водить! Мы с йим выполняли хорошо норму. Я хоть и женщина, но я работала хорошо».
(Матрена Матвеевна Льдинина, 70 лет)

И это говорит не бой-баба, а хрупкая, интеллигентная женщина с застенчивой улыбкой.

Эти талантливые люди сберегли в памяти старинные обряды с песнями и причитаниями, лирические песни, сказки, что и составляет главное содержание книги, хотя слова и ноты - бледная тень по сравнению с живым, своеобразным исполнением. Но пусть хотя бы эта тень будет памятью о светлых людях - живых и ушедших, наследниках и хранителях высокой культуры.

О составе книги

Книга составлена из трёх частей. Первую, основную часть книги составляют старинные песни, сказки, рассказы, - все, что за 40 лет записано от старожилов Водлы, - полный фольклорный репертуар, как говорят фольклористы. Сюда входят древние традиционные обрядовые песни и причитания, а также более поздний пласт песен – баллады и деревенские романсы.
Вторую часть книги составляют исследования специалистов, посвященные народной культуре деревни Водлы – истории, этнографии, фольклору, народному говору, архитектуре, иконописи, прикладному искусству.
И третья часть – это личные воспоминания участников экспедиций и очерки о жителях деревни.

Карта

Немного о расположении и истории деревни Водлы

Наша дорогая деревня Водла стоит на берегу реки с тем же именем, в Карелии. Река течет из Водлозера, то шумя порогами, то отражая в спокойном зеркале сказочные дремучие леса и камни с кружевом лишайников, и впадает в Онежское озеро с востока, у города Пудожа, районного центра (75 км от дер. Водлы).
Деревня Водла впервые упоминается в Новгородских летописях в XV веке. Земли в верховьях реки, в том числе деревня Водла, под названием Настасьинские земли, принадлежали новгородской боярыне Настасье Григорьевой. В низовьях реки было также несколько деревень новгородской боярыни Марфы Борецкой (Марфы Посадницы)
Когда-то по реке Водле проходил торговый путь новгородцев к Белому морючерез великий северный волок, в 30 км от деревни Водлы. Вдоль реки были их вотчины. После падения Великого Новгорода в XV веке земли эти вошли в состав Русского централизованного государства. Многие новгородцы ушли в свои северные вотчины, в том числе и на Водлу. Освоение Севера Москвой продолжалось другим путем, минуя Водлу, через Вологду и Каргополь Северный волок существовал до середины XIX века только для местной связи с Кенозером. Путь по Водле заглох, эти земли остались в стороне от торговых путей и превратились в заповедник древней новгородской культуры.
Ближайшие ярмарки были на Ильинском погосте на Водлозере (исток реки Водлы), в селе Вершинина на Кенозере и в селе Усть-Поча севернее Кенозера. Впервые упоминались они в XV веке и просуществовали до 1920-30 годов.

В советское время сельское хозяйство развалилось, деревни стали умирать одна за другой, а оставшиеся жители перебирались в деревню Водлу, и постепенно становилась она самым краем цивилизации: ниже по течению до Пудожа есть деревни, а выше по течению и вокруг - одни глухие леса. Брошенные деревни - Верхний и Нижний Падун, Вирозеро, Верхняя и Нижняя Половины, несколько деревень на Салмозере, Кумбасозере, Тамбичозере - имели общую с Водлой культуру и тесные родственные связи. В 1959 году недалеко от деревни Водлы возник поселок лесорубов с тем же названием, который постепенно слился с деревней. В поселок приехали вербованные со всей страны. До появления поселка деревня не знала ни замков, ни заборов, ни пьянства. Леспромхоз продлил жизнь деревни, но уничтожил ее традиционную культуру. Сейчас леспромхоз сворачивает свою работу, и деревня выживает за счет своей картошки и сдачи ягод и грибов. В деревне осталось 22 жилых дома, 35 жителей. Мрачную картину жизни деревни освещает огонек надежды - школьный музей, воссозданный энтузиасткой Татьяной Ивановной Грибковой, приехавшей из Белоруссии. Под ее руководством школьники изучают историю и культуру края, восстанавливают ткачество, собирают предметы быта из брошенных деревень, беседуют со старожилами, выступают на научных конференциях. В книгу включены их рефераты.

ЛодкиКак я впервые попала в Водлу

- Какие памятники? У нас нет памятников, - испуганно пробормотал сотрудник отдела культуры Пудожского исполкома, глядя на бумажку с просьбой о содействии в изучении памятников архитектуры, которой я запаслась в Московском архитектурном институте, где тогда училась. Он, видимо, представил себе монументы великих людей на пьедесталах, а «памятниками архитектуры» стыдливо называли в советское время церкви. Архитекторы ездят в Карелию, как в Мекку, чтобы увидеть древние деревянные церкви, которые только там сохранились.
- Ну церкви! – сказала я ему.
- А, дак церкви в каждой деревне есть. Вот я из Водлы, и там есть, и в других деревнях.

Я кое-как нацарапала на бумажке, как добраться до этих деревень, потом все перепутала и решила, что Водла ближе всего. Эта «роковая ошибка» определила мою жизнь. Я добралась до какого-то пункта леспромхоза, а дальше, как оказалось, надо было ждать попутных моторных лодок. Я долго ждала и боялась, что прозеваю их. Но успела втиснуться между бабами, корзинами и узлами. Мы плыли зигзагами от одного берега до другого. Где-то перед порогами вылезали из неустойчивой лодки и шли пешком, чтобы лодки сидели не так глубоко, а где-то приходилось ждать, пока мотористы прикладывались к бутылочке. К ночи приплыли в Водлу. Шел дождь, я с храбростью отчаяния шагала по дороге в кедах, проваливаясь в жидкую грязь. Нашла дом бригадира подсобного хозяйства леспромхоза Лени Васюнова и подала ему записочку, которую я попросила у исполкомовского сотрудника, хотя тот говорил: «Заходите в любой дом да живите». Записочка Леню очень удивила.

Меня посадили на стул посередине комнаты, а Леня с женой Марусей и детьми уселись полукругом напротив меня и молча на меня смотрели. Что мне говорить, не знаю. Надо что-то делать. Только через сорок лет Маруся посмеялась надо мной: «Хороша ты была! Мы ждем рассказов о Москве, а ты сняла носок и начала штопать!» Так позорно началась моя жизнь в Водле. Много еще глупостей я делала, но жители всегда проявляли удивительную деликатность. Это была первая черта их культуры, которую мы узнали. А песни мы услышали уже потом, через несколько лет.

Панорама Водлы

О деревне Водле

Дорога из Пудожа идет вверх вдоль реки Водлы. Мы проезжаем большие неуютные поселки Кубово, Кривцы, потом дорога поворачивает направо через мост высоко над бурлящими порогами в поселок Водлу и ведет дальше уже по другому берегу, вначале через поселок, потом через деревню. В конце деревни дорога оканчивается. Дальше до Водлозера непроходимый лес, в котором затерялись остатки брошенных деревень.

Дома в деревне Водле свободно стоят по обе стороны дороги - слева ниже, по-над речкой; справа выше. Дома огромные в сравнении с подмосковными деревенскими домишками; жилые дома перемежаются с брошенными, полуразрушенными, производящими мрачное, но величественное впечатление.

ВодлаДорога перерезает русло ручейка, вдоль него живописно спускаются к реке валуны и баньки. Когда подплываешь по реке в сумерки к устью ручья, камни и деревянные баньки, заборы, дома фиолетово светятся на темно-изумрудной траве. Это для меня цвета Водлы. В брошенных деревнях к ним добавляется фиолетово-розовый цвет иван-чая.

Церковь Троицы

Зубчатая стена леса за рекой напротив деревни торжественно приподнимается в том месте, где еще недавно она обрамляла изящную деревянную церковь Троицы с тремя маковками. Церковь стояла на острове, алтарем к реке, и главки возвышались одна над другой: над алтарем, над простым срубом церкви и над шатровой колокольней. Маковки были покрыты осиновым лемехом упрощенной скошенной формы. Кажется, это водлинский плотник Михаил Филиппович Ломов родом из Вирозера поддерживал церковь и возобновлял лемеховые покрытия. Внутри церкви я увидела нарубленные для костра иконы. Я собрала эти дрова из икон в мешок и привезла в Москву. В основном там были поздние иконы «всех святых», но были и два осколка старых икон - Спаса и Богородицы. Через много лет, в марте 1998 года двое мальчишек из поселка все-таки разожгли там костер и спалили церковь. Ведь трем поколениям внушали в школе про «опиум для народа». «Она горела, как свеча, бажоная»,- рассказывал Леня. Жители ночью собрались на берегу и смотрели, сделать ничего уже было нельзя.

ЁлкиВыше за церковью - старое кладбище в темном лесу. Среди высоких елей, украшенных, как инеем, молочно-голубым лишайником, сохранились деревянные кресты с двускатными крышками. По-видимому после войны их сменили жестяные солдатские пирамидки для всех покойных, их и сейчас ставят. Похоронная процессия лодок имела символический смысл. Сейчас хоронят на новом кладбище, на том же берегу, что и деревня, за лесом, на солнечной поляне. Много дорогих мне людей покоятся и на старом, и на новом кладбище. Последние годы много людей умирает от рака, так как с закрытием Байконура активизировался космодром в Плисецке, километрах в ста от Водлы. В Москве я пишу длинные записки за упокой водлинцев, в Водле же негде помянуть.

Ниже церкви раньше еще виднелись остатки пустых домов и косые изгороди, особенно выделяющиеся графическим узором зимой, на снегу. Сейчас там поставили крест в честь братьев Маковеев. В их праздник в первый день Успенского поста старожилы ездили с цветами на лодках к кресту, молились и окунались там, потом шли на кладбище.

Валентина Алексеевна Борисова рассказывала, что на Троицу, в престольный праздник Водлы, с утра плыли на кладбище, до полудня, позже нельзя по примете; потом садились за столы и плясали на полянке. «В гармонь играли Лёня Васюнов, Саша Борисов, Митя Петров, Сережа Васюнов».

Салмозеро

ЕлиВ тот первый год, 1962-й, я попрощалась с Водлой и сделала большой круг по окрестностям. Где-то бежала с рюкзаком из последних сил за провожатым-попутчиком, угрюмым лесорубом, через болото по редким гнилым бревнам - остаткам дороги-лежневки. Потом бежала уже от страха одна через топь - то по воде, то по мху. Когда почва подо мной и далеко вокруг меня опускалась, как натянутое полотно, а горизонт вздымался вверх, я невольно кричала: «Мама!» Но обратно бежать было еще страшнее. Изредка я видела следы лошади, поэтому и решилась пойти туда. Как оказалось, это была старая брошенная дорога, а нужную дорогу я потеряла.

В Карелии любой вид завершается зубчатым лесным горизонтом. Мне сказали примету: «Если над горизонтом возвышается одно или несколько деревьев, ищи там часовню или церковь». И я вдруг увидела на горизонте несколько высоких и узких, как будто подпрыгнувших деревьев. После долгого пути нашла в лиственницах часовню, потом несколько брошенных деревень вокруг большого светлого озера под названием Салмозеро и на мелкой веселой речке Усть-реке с мощным деревянным мостом. Деревенки щемили душу нежной, тихой красотой ушедшей жизни, Нестеровской Руси. Древние часовенки были как маленькие бревенчатые избушки, одна с главкой в виде еловой шишки, в деревне Усть-реке, другая просто с крестиком на коньке и богатыми причелинами, в деревне Рубцовой (мне удалось увидеть ее и позже, в 2003 году). В Рубцовой жила последняя жительница - тетя Дуся. Она не хотела бросать свою деревню и переезжать к родным. Ей привозили на год муку, она сажала картошку и репку. Про репку рассказала такую байку: «Зашел проезжий переночевать к бабке. Бабушкино угощение ему понравилось. Он спрашивает:
- Что это у тебя?
- А пара репа (пареная).
- А много ли, бабушка, у тебя такой благодати?
- Ешь, ешь, сынок!
Он ел, ел, а ночью у него схватило живот. Наутро он и говорит:
- Много ли у тебя, бабка, этой прорвы? Вываливай ее всю!»

ЧасовенкаУтром тетя Дуся дала мне на дорожку две репки из сказки и показала путь в следующую деревню. И я шла по безлюдным местам, среди сияющего простора, среди цветов, и было радостно и страшновато одной, но я успокаивала себя: «Ведь это же русская земля» (как потом услышала от Леонова в «Белорусском вокзале). По пути я видела целое кладбище с древними могилами в виде низких деревянных срубов. (Через много лет мы с этнографом К.К. Логиновым отыскали одну такую могилу в Падуне, к его великой радости).

В следующей деревне я остановилась в доме, где было много детей. Они разматывали мои фотопленки. На подоконнике валялись половинки маленькой деревянной резной иконки, которую мне с легкостью отдали. В каком-то доме для меня угощали ей, уставили весь стол банками и несли еще: «Кушай простокишу». «Я же столько не съем!» - с ужасом сказала я, доедая большой ложкой первую банку. А хозяйка засмеялась и сказала: «Да ты только сверху сметану слизывай». А я и не знала, что сметана – это верх простокиши. В другом доме меня угощали ухой. Я мучилась с мелкой рыбешкой, а оказалось, что ее есть не надо. Я подносила ложку ко рту, и вдруг из нее глянул на меня рыбий глаз без рыбы. Я завопила, развеселив хозяев.

Из последней деревни, Стешевской на Корбозере, я с попутчицами попадала в Пудож – сначала на телеге, потом, кажется, на попутке. «Прелесть» езды на телеге я не забуду. Меня предупредили, что надо запастись сеном, но я не знала, где его взять. Когда немножко проехали, я уже без стеснения помчалась к стожку за сеном. Смутно помню, что попутка ночью застряла в грязи, и мы все бросали под колеса ветки, толкали ее, а она поливала нас грязью из-под буксующих колес.

Об участниках экспедиций 1963-1977 годов

В Москве я показала осколки икон и фотографии моей однокурснице Тане и её другу пятикурснику Мише Кудрявцеву, который и посоветовал мне поехать в эти края, ткнув на карту и сказав: «Мы тут еще не были». Миша посмотрел на иконы и, к моему удивлению, изрек: «На будущее лето едем в твою Воблу».

У Миши всегда было много друзей, и мы лет пятнадцать ездили в Водлу большой компанией. Состав ее немного менялся.

Лидером был сам Миша Кудрявцев, будущий автор книги «Москва - третий Рим». Его называли фантазером за фантастические идеи и фантастические рассказы о прошлых веках, он ощущал себя живущим в древности и рассказывал, как очевидец. При этом - фантастические познания и фантастические акварельные панорамы Москвы и других городов. Он много сделал для сохранения и позже открытия церквей, писал статьи против поворота северных рек, боролся с советской системой, а она с ним.

Официальным руководителем наших экспедиций считался Саша Шабельников, романтического вида, молчаливый и загадочный, будущий руководитель мастерской в Институте генплана Москвы. Он с Мишей сделал проект заказника Водлозеро-Водла. Местное начальство повесило проект в кабинете и до сих пор клянчит под него деньги. В Водлозере устроили национальный парк, а до Водлы не дошли.

Таня Кудрявцева, ставшая Мишиной женой, сейчас уважаемый специалист по иконостасам, автор иконостаса нижнего храма в храме Христа Спасителя и деревянной часовни рядом с храмом. В нашей компании она самоотверженно взяла на себя обязанности хозяйки.

Наташа Гаранина, Танина школьная подруга - ветеринар. Лечила пострадавших людей и животных и тоже хозяйничала. Она работала в Зоопарке, сейчас в ветлечебнице.

Гена Комаров - художник, душа компании, главный моторист, научившийся лихо вести моторку между подводными камнями. По вечерам он под гитару пел Окуджаву и романсы, а мы подпевали, приводя его в отчаяние своим энтузиазмом. Сейчас Гена и его сын занимаются художественным оформлением духовной литературы издательства Патриархии.

Если Гена был душой компании, то украшением компании была его жена Стефа, тоже художник, с черной челкой, похожая на девушку с веером с картины Ренуара. Она заведовала у Гены литературной частью: подсказывала ему слова песен. Однажды они приезжали даже втроем с маленьким «цветочком» - дочкой Анютой. Сейчас Стефа пишет иконы для Даниловского монастыря.

Я, Анна Монахова, умела только мыть посуду на реке. В советское время малоуспешно занималась современной архитектурой, сейчас преподаю архитектурную графику (черчение и акварель) будущим ландшафтным дизайнерам в частной фирме.

Падун

ПадунСначала мы пешком добрались до ближайшей нежилой деревни вверх по реке - Нижнего Падуна. Водопад Падун двухметровой высоты перегораживает шумящим водяным валом всю ширину реки. На берегу пробито в камнях узкое дополнительное русло, там когда-то была водяная мельница. Когда туристы плывут в байдарках сверху, порога не видно, и это очень опасно.

Покатилося колечко
По зелёному лужку.
Падун - веселая деревенка,
Стоит на бережку.

Так спела моя драгоценная падунянка Верочка Николаевна Исаева. Это правда: веселая, зеленая деревенка. Посередине стояла наивная, поздняя часовенка - избушка с несоразмерно маленьким четырехгранным шатром. Это часовня Иоанна Предтечи XIX века. О ней с любовью написал известный специалист по деревянной архитектуре Орфинский:

На стремительной Водле в деревне Нижний Падун стоит необычная часовня. Она проста, даже грубовата по своим пропорциям, а ее прямоугольная колокольня увенчана, как широкополой шляпой, полицами с тонким шатром-шпилем. Двускатное покрытие четверика колокольни насквозь прорезает сруб и выходит на южный и северный фасады в виде маленьких полиц. Прелесть часовни в Нижнем Падуне в ее непохожести на все другие. И это, право, не мало.

Представьте себе, что вдруг в витринах магазинов ожили манекены, сделанные на одну, пусть самую красивенькую колодку. И тогда среди них человек с неправильными, но характерными чертами покажется почти красивым. Многократное повторение убивает красоту, превращает искусство в ремесло. Эту истину прекрасно понимали народные зодчие. 1

В 2004 году мы причалили на лодке к месту бывшей деревни. Я не смогла пройти и десяти шагов в зарослях трав и кустов. Ничего не осталось от деревни.

На другом берегу Водлы выше порога стояла деревня Верхний Падун. В то время среди брошенных домов красовались стога сена, теперь там даже не косят, из высокой травы виднеются остатки последних домов.

До последнего времени бывшие падуняна, теперь жители Водлы, устраивают в Иван-день, престольный падуньский праздник, общее застолье со старыми песнями и танцами.

Половины

ЗимаБолее дальний наш пеший поход был выше по течению до деревень Нижней и Верхней Половин, также разделенных рекой с мощным Половинским порогом. Мы шли лесом по правому берегу и дошли до порога уже в темноте. На другом берегу мы увидели огоньки в окнах дома. Там ночевали косцы. Мы покричали, но шум порога заглушал наш крик. Тут нам пришла бредовая идея перейти порог по огромным валунам, возвышающимся над водой. Мы обвязались бельевой веревкой и полезли сначала по камням, потом вброд по бурлящей воде. По ногам били камни, которые несло течением. Вода уже была по горло и рюкзаки намокли, когда мы, взобравшись на большой камень, поняли, что дальше не пройти. Догадались посигналить фонариком, и нас чудом заметили. Косари прокричали нам, чтобы мы вернулись на берег и прошли выше порога, куда могла бы пристать лодка. «Только вам бочажок придется перейти!» - прокричали они. Мы радостно плюхнулись в бочажок и вскоре были спасены. Руководил спасательной экспедицией Иван Степанович Льдинин, красивый узколицый человек с глазами, действительно как светло-голубые льдинки. Утром мы сушили одежду и собирали малину. Вокруг было море цветов, сверкавших на солнце. Малина, крапива и иван-чай особенно охотно растут на местах разрушенных домов.

Дом ТитоваВ Нижней Половине стоял красавец-дом «кошелем», то есть хозяйственная и жилая части соединены длинными сторонами, так что дом был квадратным в плане, с асимметричной крышей, как знаменитый дом Ошевнева в Кижах. Правда, хозяйственная часть почти не сохранилась. Под фронтоном во всю ширину жилой части тянулся узкий балкончик-галерея. На его ограждении и под выносом крыши сохранилась роспись. Внутри дома на потолке была расписная розетка. Дом принадлежал Титову, потом был продан Куроптеву. Мы обмеряли дом, мечтали перевезти в заповедник, но дом погиб.

Поход на Салмозеро

ЛевМы добрались и до Салмозера, о котором я уже писала. Первой мы увидели деревню Еремеевскую. В памяти остался вид с высокого места на несколько домов, рассыпанных по холмам. Кстати, место пониже спины в Водле называют «холмо». Образно, правда? На косых загородах были живописно развешены длинные половички-дорожки в разноцветную полоску. Значит, где-то еще жили. В одном из домов мы видели наружную дверь со львом на красном фоне и затейливой клюкой. К двери была прислонена затейливая клюка, значит, хозяев нет дома. Хозяева никогда не вернутся, дом брошен. А обычай этот сохранился и в Водле: дверь уже запирают, но еще приставляют палочку, чтобы с дороги было видно, что хозяев нет дома. Единство пользы и красоты явила нам разрушенная водяная мельница, построенная когда-то водлинским мастером Михаилом Филипповичем Ломовым. После Еремеевской мы попали в деревню Усть-реку на одноименной речке, потом погостили у тети Дуси в деревне Рубцовой на мелкой, извилистой речке Корбе. Вокруг озер раньше было по несколько деревень, каждая со своим названием и с общим названием, таким же, как озеро. На Салмозере, кроме упомянутых деревень, были еще деревни Домашка, Погост, Салма, Минина, Часова, Кузнецовская с большой деревянной церковью без куполов. Интересно, что названия Рубцова, Салма, Минина, Часова склоняются по типу кратких прилагательных: «У Клавы мать с Мининой деревни», «с этой деревни Салмой»" (Рубцовой, Часовой). Мы раньше воспринимали их на слух как Еремеевское, Рубцово, Минино, поэтому в подписях к рисункам ошибки.

Страшно было лазить по полуобвалившимся брошенным домам, чтобы спасти резные расписные прялки и другую утварь, любовно сработанную руками. Когда мы, мокрые от пота, тащились обратно в Водлу, обвешанные прялками, нас жрали огромные оводы, а руки были заняты.

Наши ребята предлагали устроить в Водлинской школе краеведческий музей, но поддержки тогда не получили. Прялки остались только на слайдах, зимой все пропало.

Поход на Водлозеро

Одним летом мы устроили поход на моторке вверх по Водле до Водлозера. На одном из порогов надо было тянуть лодку волоком через лес. На этом пути уже лежали короткие бревнышки, мы подкладывали их под киль, катили по ним лодку, потом подбирали их сзади, снова подкладывали спереди и опять с трудом тянули. Торжественный спуск на воду запечатлели на слайд. В верховьях порогов оказалось так много, что Саше с Геной часто приходилось тащить лодку на веревке вдоль берега, а нам со Стефой - продираться пешком через заросли. Теперь, если мне бывает очень холодно, я пытаюсь представить себе, как мы лезем с рюкзаками через колючий ельник, а пот течет по лицу. Пока мы шли по лесу, не могли удержаться, чтобы не захватить с собой хотя бы самые красивые белые грибы или боровики. Они постепенно заполняли всю лодку. Ребята скользили на них, когда стоя вели лодку между камней на порогах, ругались и пинали грибы ногами за борт. Продуктов мы взяли на два дня, а поход затянулся на пять дней. Мы наталкивали полную кастрюлю грибов, поливали сверху водой и варили на костре. Не всем это было на пользу.

В брошенной деревне Ваме нас застала сильная гроза. Разряды гремели прямо над лодкой, под которой мы спрятались. Стало страшно, мы побежали наверх в деревню и прятались в полуразрушенном доме. Это было не менее опасно, так как деревня Вама расположена вокруг высокого каменного лба, который притягивает молнии. Позже нам рассказывали о случаях попадания молнии в людей и животных, когда деревня была обитаема. Деревня Вама производила мрачное впечатление: домики разбросаны на пологом голом холме. Не то что веселые деревеньки вокруг Салмозера, в зелени и цветах. Утром засверкало солнышко, мы со Стефой рвали ягоды черемухи в лечебных целях.

Когда через пять дней мы голодные добрались до деревни Чуялы на берегу Водлозера, оказалось, что в магазин надо плыть по озеру на лодке, а наша речная лодка для плавания по озеру не годилась, по озеру плавали на больших красивых озерных лодках с высокими носами, рассекающими волны. Чуяла - приятная деревня с милой поздней часовенкой, обшитой досками. Мы все вместе помогали с уборкой сена. Солнце пекло, сено колючее, но нам было в новинку и интересно. Тяжелее оказалось наносить воды с реки в дом, а наша немолодая хозяйка управлялась. «Сугрева моя тёплая», - обратилась ко мне бабушка на улице.

Посреди Водлозера, на острове, стоит знаменитый погост - ансамбль деревянных храмов с необычными верхами. Сейчас там национальный парк.

Наш быт

БытПервые годы мы спали у Маруси с Леней на сарае, на сене. Сарай - это часть дома, а под ним - хлевы. Я спала с краю, и рано утром меня будила, толстая свинья Маланья, поднявшаяся по лестнице из хлева. Я с криками заталкивала ее обратно на лестницу, на радость остальным, которые соревновались в остроумии по поводу ее пристрастия именно ко мне.

Позже Саша купил за 300 рублей двухэтажный пустующий дом на дальнем краю деревни и заказал себе традиционную кровать, почему-то широкую и короткую, так что ноги его торчали за кроватью. Таня украсила дом половичками, ситцевыми занавесочками в мелкий цветочек, стол покрыла красной скатертью и угловую полочку для икон - красными салфеточками.

Из окошек была видна церковь на том берегу, а на нашем - композиция из огромных гладких камней изысканной формы, на которых утром ребята ловили мелкую рыбку к завтраку, а после еды я мыла там посуду.

Одним летом, когда приехали Мишины родители, все увлеклись сушкой грибов. До завтрака Гена и Саша плавали ненадолго на моторке в лес и привозили полную лодку грибов, как с огорода урожай. Весь день все лихорадочно резали грибы и нанизывали на нитки, чтобы успеть до двенадцати ночи, когда выключали движок и свет гас. Ребята соорудили какие-то установки для этих ниток и весь день задвигали их в две печки и выдвигали готовые сушеные грибы. Все насушили по мешку. Я тогда уже записывала песни и не очень активно участвовала в этом деле, но Маруся подкинула мне своих грибов, и я тоже привезла мешочек.

Вечерами мы принимали гостей или сами ходили в гости, например к Марусе с Леней петь песни. Проблем с угощением не было: Маруся шла в огород, возвращалась с пучком лука, стригла его ножницами в большую миску и заливала простокишей. Никогда я потом не ела такого сладкого лука.

Отпевания

Все началось с трагического случая: утонула одна из семерых дочерей нашей дорогой певицы Шурочки Борисовой - семилетняя Тонюшка. Дети играли в лодках у берега, и ее унесло течением. В Водле это нередкая причина гибели, как у нас дорожные происшествия. На кладбище раньше было специальное место для утопших. Отпеть ее некому было, и Миша, хоть и не имел сана, отпел по молитвеннику, обучив Сашу и Гену помогать ему. Вскоре к ним обратились другие жители с просьбой отпеть и их родных покоящихся на кладбище. После каждого отпевания поминали на могилке. Возвращались мальчики на бровях, а с утра под окном их уже ждали очередные просители, как ни объяснял Миша, что он не имеет права отпевать.

Кончилось тем, что ребята обессилели и просили нас, девчонок, говорить, что их нет дома, а сами передвигались по дому на четвереньках, чтобы их не было видно в окна.

Зима

ЗимаОднажды я со своей одноклассницей приехала в Водлу зимой. Я никогда не видела столько снега. Он покрывал все вокруг белыми волнами и спускался с крыш домов на пристройки и дрова причудливыми формами. Мне хотелось плавать в этих волнах, и одним солнечным днем я осуществила свою мечту посреди деревни после веселого застолья в доме Меньшиковых.

Наш друг Леня запряг лошадь и отвез нас на санях в брошенную деревню Нижнюю Половину. Вот чудо ехать в санях по лесу! В тишине мягко летишь, как по облакам - вверх, вниз. А над дорогой арки из заснеженных, волшебных берез. Но основной путь по реке. На месте порогов - ледяные скульптуры, и клокочущая вода выбивается на поверхность. Леня привел нас в сохранившийся дом, затопил печку и уехал до завтра. Мы залезли на полати с сеном, закрыли глаза и безуспешно старались заснуть. Когда открыли глаза, ничего не было видно из-за дыма. Мы выскочили на улицу и долго бродили ночью вокруг дома. Утром увидели под окнами не наши, а большие звериные следы; кто заглядывал к нам в окно, не знаю. Снег нависал над крышами домов волнистыми слоями, выше, чем в Водле. Когда я рисовала его, от восторга не замечала холода; а когда рисунок окончен - жуть, как холодно. Поковыляли на лыжах по реке, удивляясь кипящим порогам, выплескивающимся на лед, и Леня привез нас обратно.

Первые песни

Летом мы целыми днями носились по окрестностям, а зимой на севере темнеет рано, и я стала ходить в гости к жителям, ближе познакомилась с ними. Это называлось - ходить «на бесёды». Когда я благодарила и собиралась встать из-за стола, мне говорили: «Бесёдуйте, бесёдуйте». Я мучительно думала, о чем же бесёдовать, а оказывается это было просто вежливое «посидите еще».

И вот мы подходим к самому главному. В один прекрасный вечер в маленькой избушке маленькая ласковая старушка Фекла Алексеевна Васюнова спела мне жалостную песенку:

Спомни, сдумай, друг да любезный,
Спомни прежнюю да любовь.

Оканчивалась она грустно:

Милый в церковь, я да на паперть,
В одно время да ко венцю.

Мои личные дела были в расстройстве, и меня очень тронула эта песенка, так непохожая на те бодрые песни, что я слышала по радио. Теплый, неяркий свет освещал бревенчатые стены избушки, а за маленькими окошечками синел в сумерках все покрывающий снег. Другой, сказочный мир. Мне так хотелось запомнить эту песню. Я записала карандашом слова и нарисовала стрелочки - где мелодия вверх, где вниз. Не могу запомнить напев. Пришла к ней снова и изобрела для себя какие-то подобия нот, разных по высоте и длительности. И уже в Москве я догадалась купить магнитофон.

Летом весь мой рюкзак занял переносной, но достаточно большой катушечный магнитофон «Весна». И тут вылезли на свет удивительные вещи. За мной кто-то прибежал: «Миша зовет тебя с магнитофоном к Марфе Николаевне». К ней приехали две родственницы с Салмозера, Анна Ивановна и Иринья Даниловна Боботины, и они втроем пели древние свадебные песни, а Анна Ивановна еще и напела нам свадебные причитания. Наивные деревенские романсы, ради которых я привезла магнитофон, поют еще в северных деревнях. Но обрядовые песни и причитания - так называемый традиционный фольклор - большая удача и редкость. Фольклористам объяснять это смешно, а тем, кто не знаком с фольклором, трудно объяснить то впечатление чего-то неизвестного и в то же время близкого, первобытной мощи, которая потрясает до глубин (не знаю, чем заменить словесный штамп). Одно дело – услышать неожиданно в избе, в далекой деревне, как будто в другом времени, торжественный напев: «Не жарко свеча во тереме горела», и другое дело – прочитать такие слова или услышать со сцены. Меня поймут только те, кто, как и мы, услышали эти древние песни и причитания в их родной обстановке. Я, может, тогда и слова «фольклор» не знала. То, что ревели мощные «народные хоры», открывая праздничные концерты, не вызывало приятного чувства.

Мы постепенно начали узнавать о свадебном обряде, о котором особенно любили вспоминать в тех местах. Причитания, по местному причёты - необычайное явление, это импровизация на основе традиционных образов и конструкций. А я сначала думала, что это стихи, которые заучивают. И по своему преступному невежеству на предложение талантливейшей певицы Анны Ивановны Ломовой спеть весь свадебный обряд сказала, что причитания у нас уже записаны и попросила только рассказать, что за чем. К тому же в Пудожье, в отличие от других мест, причитания поются, а не просто проговариваются. А я вместо причётов записала множество таких песен Анны Ивановны:

Ты зажгал моё сердце
И выпил мою кровь.
Возьми-ко свою карточку,
Отдай мою любовь!

Она пела их мастерски, но единственное записанное ее похоронное причитание стоит всех этих песен, вместе взятых.
Еще покаюсь в одном грехе. Тогда у Марфы Николаевны бабушки с особенным чувством сказали: "А вот сейчас мы споем такую песню, какую вы не слышали". И спели духовный стих про Алексея, человека Божьего. А я решила, что бабушки что-то перепутали, это же молитва, и не записала.

Марфа Николаевна Васюнова со сватьей Марией Акимовной Ковиной пели нам и другие песни - хороводные, рекрутские, баллады и море лирических песен и деревенских романсов. «Деревенскими» стали городские романсы, привезенные крестьянами, которые ездили в город на заработки. Непонятные слова заменялись словами, близкими по звучанию, иногда забавно искажавшими смысл. Например «весенние грезы» благополучно превратились в более понятные «весенние грозы», невеста «с изумлением взирала своим истерзанным лицом». Вместо забытых строчек легко придумывали новые, не заботясь о рифме. На авторский текст переносили принципы устного народного творчества, причитаний-импровизаций. Отдельные строки и строфы гуляют из одной песни в другую, песни разделяются на две, или две песни сливаются в одну. И сейчас, когда я записываю старые песни, а концы песен часто забыты, певицы предварительно, ничтоже сумняшеся, вместе придумывают что-нибудь подходящее, заключают, что так будет хорошо, и начинают петь. В деревне поют и почти неизмененные, но забытые нами песни авторов XIX века, такие, как жалостная песня о бедняке, которую любила петь Марфа Акимовне Ковина:

Ах ты доля, моя доля,
Доля бедняка,
Тяжела ты, безотрадность,
Тяжела й горька!

Поют и песни времен Отечественной войны, имеющие авторов, но воспринимающиеся как народные. Специалисты относят их к фольклору на основании того, что народ именно эти песни признал своими. Например, водлинский житель Дмитрий Матвеевич Петров, вернувшись с войны, привез бодрую, немного наивную песню:

Расстались в обстановке военной,
Когда сердце терзали враги.
Расставаясь, ты мне говорила:
«Для меня ты себя сбереги!»

Наиболее популярными в деревне были «Сидел рыбак веселый» - баллада на слова Лермонтова (о чем певцы не знали) и пришедшая с юга «Щука»:

Не поймали долю,
А поймали щуку.
Щука та играет,
Лодочку качает.

Мы сразу выучили их и пели вместе со всеми за столом - ходили в гости, «на бесёду», и к себе приглашали гостей. Нам было за двадцать, гостям нашим за тридцать, и у них было по несколько детей, но мы не замечали разницы. Я с удивлением увидела, что местные жители все поют, никто не говорит, что не умеет. А я всю жизнь хотела петь, но стеснялась, и так счастлива была петь со всеми.

Частушки считают низким жанром. Но это единственная область фольклора, которая жива. Частушки помогают людям выживать. Особенно во время войны женщины, оставшиеся одни в деревне и тянувшие все хозяйство, старались на миг забыться от горя и в редкие минуты отдыха пели частушки и танцевали кадрели.

В старой крестьянской культуре искусство было необходимой частью жизни каждого человека. Это от нас оно ушло на сцену и в музеи. А раньше песни, причитания, ткачество были искусством каждой женщины, постройка традиционного дома, резная расписная прялка для жены и дочерей были делом каждого мужчины.

И вот эти талантливые люди, перед которыми я преклоняюсь, живут так тяжело по сравнению с нами, что я чувствую свою вину перед ними. Утром мне лень встать, и я думаю о Марусеньке, которая встала до рассвета и бьется со своими коровами и овцами, тянет из последних сил свою огромную семью - дочерей, внуков. Я записываю воспоминания этих людей об остатках былой культуры и их песни в надежде, что когда-нибудь придут умные люди и спросят: «А как же жили в России, когда она была нормальной страной?» И мечтаю оставить какую-то память о талантливых, но забытых Богом людях, наследниках высокой культуры, об их песнях, которые помогают им выжить.

О фольклористах

Тамаре Всеволодовне Краснопольской и Татьяне Викторовне Карнышевой

Всю жизнь я ждала: когда уйду на пенсию, расшифрую слова всех песен и причитаний и отдам свои записи в Фольклорную комиссию Союза композиторов. Я выбрала самые древние песни и причитания, записала их на пилотную кассету, распечатала тексты, несколько раз звонила в Комиссию, и наконец равнодушная девушка сказала, что их это не интересует. Мне жить не захотелось. Тогда в отчаянии я решилась позвонить фольклористке Юлии Евгеньевне Красовской, которая когда-то вдохновила меня на эту работу. «Кому нужен твой фольклор? – с горькой страстью сказала Юлия Евгеньевна, пожертвовавшая фольклору свою жизнь. - Мир рушится. Я собираюсь в Югославию защищать сербов. (Тогда американцы бомбили Югославию. Юлии Евгеньевне было за семьдесят, и она так и не дождалась издания своей главной книги). А вообще северным фольклором занимаются не в Москве, а в Петербурге и в Петрозаводске. Если кому и нужны твои записи, то только Краснопольской из Петрозаводска. Попробую найти ее старый телефон в книжке Союза композиторов». Дальше все было, как во сне. К телефону подошла Тамара Всеволодовна Краснопольская, профессор Петрозаводской консерватории, и сказала, что у нее есть студентка Таня Карнышева, которая мечтает написать диплом о фольклоре Водлы, где живет ее бабушка. Ее бабушкой оказалась Мария Акимовна Ковина, одна из моих любимых водлинских бабушек. Я тут же отправила копии своих кассет Тамаре Всеволодовне. Позже я увидела Тамару Всеволодовну, живую блондинку с доброжелательной улыбкой, на Рябининских чтениях в МГУ. Она предложила при написании книги следовать девизу какого-то древнего историка: чтобы простым людям было понятно, а ученым - интересно. Тамара Всеволодовна много лет изучала песенную культуру Обонежья, обрядовые традиции. Сфера ее научных интересов – взаимовлияние русской и прибалтийско-финской культур на материале музыкального фольклора.

Танечка Карнышева, умная, серьезная молодая женщина, учась в консерватории, одновременно пела в ансамбле «Кантеле», а одно лето руководила фольклорным ансамблем сотрудников музея в Кижах, где я с подругами имела радость снять на видеокамеру их хороводы перед сказочным ансамблем деревянных храмов. Она включила в программу ансамбля волдлинский фольклор, в том числе фрагмент водлинской свадьбы. Оказывается, Таня родилась в Водле (девичья фамилия - Ступакова) и много записывала сама. Но у нее не могло быть таких старых записей, как у меня, потому что она была тогда совсем маленькой. Кстати, среди моих записей есть колыбельная Марии Акимовны, которую она пела Таниной младшей сестре, и слышен плач малышки. Таня очень обрадовалась кассетам, вскоре блестяще защитила диплом и сейчас пишет диссертацию о фольклоре Водлы.

Неспециалист рассказывает неспециалистам о местном говоре

Местный говор сразу удивил меня. Я не понимала, и меня не понимали. Я спрашиваю что-то у Лени. Он говорит: «Ну!» с какой-то полувопросительной интонацией. Я повторяю вопрос и получаю в ответ целых пять «ну»: «Ну-ну-ну-ну-ну!». Я нескоро поняла, что «ну» - это «да». На улице парень спрашивает меня, который час. Я отвечаю: «Пол-одиннадцатого». «Сколько, сколько?» - переспрашивает он меня, окая. На третий раз я расхрабрилась и произнесла, подражая местным жителям, окая и четко тараторя каждый слог, не съедая послеударных гласных и закончив на «ого», а не на «ово». «А, пол-одиннадцатого!» - радостно повторил он так же. «Как дождь запоходит, грабежу нет», - говорит Мотя Льдинина, о сене, конечно, а не о грабителях.

Беседуя за столом, я стала держать на коленях блокнотик и незаметно записывать вперемежку интересные истории, поэтические или необычные выражения, незнакомые или непривычно произнесенные слова. Долго думала, как разделить эту кучу и додумалась только выписать отдельно выражения и отдельно слова, причем к одним нужен был перевод, а другие просто отличались произношением.

Я тогда не знала о таких науках, как фольклористика, этнография, диалектология. Узнавая об их существовании, я робко мечтала сменить свою профессию архитектора на эти экзотические виды деятельности. В институте этнографии, куда я сваталась художником в экспедиции, одна сотрудница сказала мне: «Вы получаете 150 рублей и недовольны своей работой. Мы получаем по 100, и у каждого за плечами стоят несколько желающих на наше место». Узнав о существовании диалектологии, я неуклюже, но искренне выразила свой восторг в стихах:

Я думала, что красота,
Ко мне попала в руки,
А это просто диалект -
Явление науки.

И вовсе он не диалект
Он говор деревенский,
И в нем заключена краса
Гармонии вселенской.

Дрожа от страха, я пришла в Институт русского языка, чтобы проситься туда работать: «Я же знаю русский язык. И даже иностранные». Надо мной не посмеялись, а предложили собрать сведения по вопроснику Общеславянского диалектологического атласа, который тогда готовился. Я с энтузиазмом заполнила вопросник, но мою сверхплановую деревню не включили в атлас, а мои тетради с записями позже пропали дома. Еще я накупила учебников по диалектологии и составила, как могла, с ошибками конечно, описание водлинского говора.

Об оканье все знают. По оканью и аканью говоры делятся на северное и южное наречия. К оканью в Водле добавляется ёканье: нёсу, морё. Вот милая частушка:

Цяй пила, конфеты ела,
Я с учителем сидела.
Посидела бы ещё,
Убежал в училищё.

Зайдите в любой дом, и вам сразу предложат чаю - цяйку, цяёцьку. Мягкий звук «ц» звучит и на месте «ч», и на месте «ц». «Юбоцька», - с изумленной улыбкой смотрели бабушки на мою холщевую мини-юбочку с большими пуговицами, которую мне сшила мама. Так мы и называли дома эту юбочку «юбоцькой». Это мягкое цоканье - признак древнего говора. О цоканье я услышала такую байку:

Мужик вернулся из города и хочет говорить по-городскому, на «ч». Но где это «ц» вставлять, он не знает и во всех словах подряд заменяет «ц» на «ч»: «чиплёнок», «личо». И над ним смеются: «Почем чвак-от купил съиздил?».

Падунянка Нина Николаевна Павлова сказала, что кумбасозёры, говорили на «ц», а падуняна - нет. Сейчас цоканье услышишь только у старых бабушек. Они могут еще сказать фост вместо «хвост», заменяя «хв» на «ф».

Забытая нами буква «ять», которую мы произносим как «е», в говорах произносится по-разному в различных положениях, и это один из определяющих признаков деления говоров на группы. В водлинском говоре она произносится как «е» перед твердой согласной: репа, но как «и» перед мягкой согласной и в конце слова: рипинка, писня, на кони (вместо «на коне»).

Отличаются некоторые падежные окончания слов: водлинцы скажут: к жоны и споют про разбойника: «Писал ён записку к жоны молодой», но теперь иногда споют и «к жене». В этой же строчке звучит «ён», это явление называется «йотированием» (от буквы «йот», как бы появляющейся в начале слова). Но параллельно и все чаще теперь говорят «он», «она», а не «ён», «ёна». А как трогательно звучит «дедушко», «батюшко», вместо привычного «дедушка», «батюшка». «Беги к дедушку», вместо «беги к дедушке». Конечно так, дедушко ведь «он».

Особенно меня удивляет грамматический оборот типа:
«Как нежно сделано у матушки бажоной!» - говорит мне Вера Филипповна Дорохина, показывая вышивку. Значит, матушка делала, вышивала.

Бажоный - любимый, характерное пудожское слово.

У Веры Николаевны Исаевой ноги покусаны мошкой: «У мошки было наедено».

«У меня до того договорено!» Значит, я слишком долго говорю.

Нина Григорьевна Башкирова рассказывает: «Мне дано было девушка».

Причем этот оборот употребляется не только с переходными глаголами, но с непереходными: «У зверей набегано» - следы, «У них уж уйдено», «У меня было забеременено», «Привыкнуто век свой» и даже с возвратными глаголами: «У меня жененось», «Опоясоноси верёвкой». При всей странности для нас этого оборота его вполне можно сравнить с перфектными временами романских языков: «I have done it» - «Я имею это сделанным», «У меня это сделано» (переходный глагол), «I have gone away» - «У меня уйдено» (непереходный глагол).

Мы помним начало сказок: «Жили были...». Это следы давнопрошедшего времени. В сказках водлинские бабушки употребляют это время не только в начале. «По стружкам шла да была»,- рассказывает Александра Федоровна Петрова о Машеньке и медведе. А медведь в ее сказке говорит не «Сяду на пенек», а «Сесть было на пенёк». Наверно на современном языке это значит «сесть бы».
- Я столько не съем!
- Не съеси? - удивляется Мария Яковлевна Халаимова. Это очень древнее окончание глагола.

Еще в разговоре употребляется характерное выражение из двух частиц в роли наречия «толь не», сократившееся в «тонь», в значении «разве не». Оно имеет и насмешливый оттенок: «Шнурки-то тонь длинны!», и серьезный: «За всю-то жизнь толь писен не спето, горя не пережито, детей не воспитано!» (Марфа Николаевна Васюнова). В этом же значении употребляется наречие «конь»: «Конь ты баско набасилась!» (красиво украсилась).

В водлинском говоре сохранились слова угро-финского происхождения: «Я этого не малтаю» (не знаю), «Римши режу», или «рипши» (тряпки), или «лепочки» (лоскуты), «корба» (наваленный лес крестами). Встречается много красивых древнерусских слов, характерных для северного говора: «Басит, кто как может» - (украшает дом), «У ей нарядов всяких есть накрутиться» - (нарядиться), «Дивья было и йисть» (хорошо). В обрядовых песнях и причитаниях чаще можно почувствовать следы древнего языка: «За столамы за дубовыма», но и разговоре можно услышать такие окончания слов: «Всякима узорамы вывязано», «Двоима носят». Архаизмы и своеобразие говора затронули какие-то глубины сознания, как будто язык лежал где-то в моей памяти, в тайне от меня.

А в нашей речи обнаружилось слишком много слов западного происхождения. Они были непонятны водлинцам, и приходилось заменять их русскими, что оказалось не очень просто, но полезно для нашей речи. Вообще наша бедная речь по сравнению с образной, ритмичной, своеобразной речью местных жителей, пересыпанной поговорками, представилась мне как пыльное стекло рядом с витражами, насыщенными сверкающим, глубоким цветом. Недаром, говоря о красоте Царевны-лебеди, Пушкин отмечает походку и речь:

А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
А как речь-то говорит,
Словно реченька журчит.

В заключение, как архитектор, скажу, что, может быть, в водлинском говоре и нет новых, неизученных явлений, но и шедевры архитектуры обычно создаются уже известными приемами, их волшебство - в своеобразном и гармоничном сочетании этих приемов.

О диалектологах

Любови Петровне Михайловой и Елене Рафхатовне Кульпиной

Фольклорист-энтузиаст из Фольклорного центра Михаил Михайлович Горшков попытался организовать официальную экспедицию в Водлу от Фольклорного центра. Мы еще раньше обсуждали идею книги о Водле с фольклористами-музыковедами Тамарой Всеволодовной Краснопольской и ее студенткой Таней Карнышевой. Одна моя подруга сказала, что все сложные дела делаются с испугу. С испугу я, преодолев робость, созвонилась с разными специалистами в Петрозаводске, согласившимися принять участие в экспедиции. Координатором стала доцент Карельского педагогического университета, диалектолог Любовь Петровна Михайлова, которая в свое время помогла мне, найдя значение слова «надоёмщики» для моей статьи о Водле в журнале «Живая старина». В статью была включена баллада с такими словами:

Молодые надоёмщички
Со ученьица катят.

Любовь Петровна определила значение его, опираясь на данные словаря псковского говора, что подтверждает связь Новгорода и его младшего брата Пскова с Водлой. Она нашла слово «надоём», образованное от глагола «надоедать», по аналогии со словом «заём» - от глагола «занимать». «Надоёмщиками» названы в балладе солдаты, просившиеся на постой к жителям и этим надоедавшие им.

Позже я имела удовольствие лично познакомиться с Любовью Петровной, очаровательной женщиной с пышными, с проседью, волосами. Ее собачка Лиза дворянской породы приносит в дар гостям печенье. Всю ночь мы говорили о судьбах языка и образования в России, Любовь Петровна увлеченно рассказывала мне об интересном происхождении русских слов. Она заслуженный деятель науки Карелии, записывает русские говоры в экспедициях с 1958 года, очень ценит золотые россыпи народной речи. Автор свыше ста статей по лексике русских говоров Карелии в этноисторическом аспекте. Недавно вышла ее книга «История края в народном слове». С 1970 года в составе редколлегии работает над «Словарем русских говоров Карелии», под руководством Александра Сергеевича Герда.

У Любови Петровны уже был удачный опыт общей работы над книгами «Село Суйсарь: история, быт, культура» и «Деревня Юккогуба и ее округа» вместе с фольклористом Тамарой Всеволодовной Краснопольской и диалектологом Константином Кузьмичом Логиновым. Все трое, к моему счастью, согласились работать по Водле безвозмездно, так как в Фольклорном центре с экспедицией не получилось.

Любовь Петровна очень жалела, что не сможет сама поехать в Водлу, и сосватала мне свою аспирантку Лену Кульпину, милую черноглазую татарочку, которая поехала в Водлу как руководитель практики по диалектологии с тремя студентками, одна из которых, Аня Пастернак, была родом из Водлы. Любовь Петровна включила Водлу как один из пунктов для составления лексического атласа русских говоров, и студентки спрашивали по вопроснику у пожилых жительниц старые названия предметов быта, деталей обрядов, родственных связей и т.д. Лена предложила школьникам Водлы продолжать эту работу. Она прикипела сердцем к Водле, теперь мы ездим туда вместе, навещаем любимых бабушек, записываем их разговоры.

Об этнографе Константине Кузьмине Логинове

В фольклорном центре не поверили, чтобы Логинов согласился поехать ради какой-то одной деревни. А он решил съездить на пару дней, чтобы посмотреть, что там есть. Он выписал себе командировку, хотя и неоплачиваемую. После многочасовых, увлекательных для обеих сторон бесед с жителями, походов по бурной реке, глухой тайге, древним кладбищам, Константин Кузьмич вспомнил: «А сколько же дней мне осталось?» Оказалось, что командировка давно кончилась.

Я сняла несколько его бесед на видеокамеру. Я была в восторге: что значит работа профессионала! Он спрашивал по порядку обо всех календарных праздниках - христианских и языческих, и женщины с увлечением, наперебой вспоминали обряды, заговоры на этот день. «А у нас вот так говорили, а у вас?» спрашивал он. Сам он родом из Вологодской области и прекрасно вписывался в деревенскую обстановку, хитро выглядывая из-под своей лихой фуражечки. Такая же фуражечка нашлась в школьном музее.

В другой беседе он расспрашивал об обрядах, сопровождающих жизнь человека от рождения до смерти. Я столько лет ездила, а по своей темноте не подозревала о таких разнообразных богатствах, хранящихся в памяти людей. Матрена Матвеевна Льдинина рассказывает о своей крестной. «А как же она Вас крестила, ведь у вас церковь давно не действует?» - спрашиваю я. «А поваляла меня по росе и сказала, что она моя крестная». Александра Федоровна Петрова рассказала, что лицо покойника накрывали белым полотном, а в полотне прорезали отверстие, чтобы покойник мог дышать. Ах, как Константин Кузьмич мило разговаривает с деревенскими бабушками! «Понравился он Вам?» - с доброй улыбкой спрашивает он у Александры Федоровны про ее жениха, сидя рядом с ней на завалинке. «А он красивый был!» - смущенно опускает она ослепшие глазки. «Ну, Костя!» - грозит ему пальчиком его молоденькая жена, увидев видеозапись этой беседы.

Константин Кузьмич разыскивал старые зарубки на деревьях, которые могли отмечать какие-то памятные события. Он был счастлив, когда нашел на далеком заброшенном кладбище древнюю могилу в виде низенького длинного сруба со следами двускатной крыши. Это было кладбище у несохранившейся деревни Верхний Падун, а бывшие деревни обозначаются, оказывается, на карте словом «урочище»: «урочище Верхний Падун».

О Татьяне Ивановне Грибковой и Музее умирающей деревни Водлы

Богу, наверно, стало стыдно, что он забыл про Водлу, и он послал туда своего ангела - учительницу Татьяну Ивановну Грибкову. Она заботится не только о школьниках и выпускниках, но и о пенсионерах. Жители идут к ней со своими просьбами, и она едет в Пудож хлопотать о пенсиях, о пособии по безработице. А ведь даже поехать не просто: в шесть утра надо сесть в автобус, а возвращается он в семь вечера.

Татьяна Ивановна приехала с мужем из Белоруссии после Чернобыля. Врачи обещали ей пять лет жизни. Муж ее, Александр Гаврилович, получил тяжелое ранение, защищая незнакомую девушку. В таком тяжелом положении мужественные люди не пали духом, а начали новую жизнь, приехав из города в деревню. Живут здесь уже 13 лет, поняли и полюбили своих новых соседей и сумели стать для них опорой.

Расскажу о том, как я познакомилась с Татьяной Ивановной. После 15 лет регулярных экспедиций наши поездки постепенно прекратились. Когда мои дети подросли, я съездила в Водлу и в Кижи с ними, чтобы у них остались в памяти святые для меня места. Через несколько лет, в 1989 году, я снова решилась съездить в Водлу с сыном и увидела запустение, пьянство, безнадежное уныние. С тяжелым сердцем я собралась уезжать домой, и вдруг перед отъездом я встретила Татьяну Ивановну, вернувшуюся из отпуска. Я слышала, что она организовала в школе музей. Татьяна Ивановна повела меня туда. Я увидела маленькую комнатку при спортзале, превращенную ребятами в интерьер деревенского дома с печкой и заборкой (шкафной перегородкой между комнатами). Музей заполнен предметами быта, собранными во время походов в окружающие брошенные деревни: отдельные сохранившиеся иконы, старые книги, горшки, плетеные из бересты кошели, охотничьи и рыболовные принадлежности, образцы ткачества, вышивки. Особенно поразили меня рефераты школьников, рассказывающие об истории деревни Водлы и соседних брошенных деревень, о культуре и быте местных крестьян. Раньше Татьяна Ивановна занималась строительными конструкциями, но она знает, как вести научную работу и учит ребят. Ее ученики успешно выступают на научных конференциях в Пудоже, Петрозаводске, Москве и поступают в петрозаводские университеты, причем там нет льгот для сельских школьников. Татьяна Ивановна готовит себе смену. В Москве я не слышала, чтобы деревенские выпускники поступали в университеты.

Обратно в Москву я не ехала, а летела на крыльях надежды. У Водлы есть будущее, есть молодежь, которой интересна её история и культура.

Сейчас Татьяна Ивановна за свои деньги ремонтирует домик для гостей и домик для музея. В домик для гостей приезжают городские школьники из Пудожа. Водлинские школьники - сотрудники музея - проводят с ними экскурсии по музею, по реке, по деревне, заходят «на бесёду» к долгожителям Водлы, причем постепенно всем пожилым жителям захотелось принимать детей в гости, и установилась очередь. Школьники - и гости, и хозяева - вместе, ходят в экспедиции по окрестностям.

Если для нас Водла стала открытием России, когда мы были уже взрослыми, то ученики Татьяны Ивановны со школьного возраста чувствуют свои корни благодаря музею и еще открывают чувство Родины для городских пудожских школьников. Это великое дело, не сравнимое с успехами в математике или физике. Эти школьники - надежда на возрождение Водлы, на возрождение России. Нет, они, скорее всего, уедут из Водлы. А надеждой России всегда были подвижники-одиночки, такие, как Татьяна Ивановна которую "вышестоящие" выжили из школы и хотят задавить. Поразительно, сколько может сделать один человек. Школьникам просто повезло.

Новый домик для музея, еще не до конца отремонтированный, - скорее клуб, в нем полно ребят. Самые шпанистые играют в холле в настольный теннис, не ссорясь, не ругаясь, соблюдая правила очередности, которые им объяснила Татьяна Ивановна. То проводятся соревнования двух мальчишеских команд - кто быстрее поставит палатку, - то спевка любителей туристской песни: трое ребят научились играть на гитаре, а девочки поют. В соседней комнате девочки изучают ткачество и ткут первые половички на старинных деревянных станках, подаренных жителями. Татьяна Ивановна вместе с девочками обошли всех бабушек, записали технологию выращивания и прядения льна, старинные слова связанные с прядением - для лексического атласа русских говоров. Они продолжают работу, начатую диалектологом Леной Кульпиной. Бабушки научили Татьяну Ивановну ткать половички, а она - девочек. Десятиклассница Наташа Ульянова написала реферат о ткачестве и стала лауреатом конкурса на Х Юношеских чтениях им. Вернадского в Москве. Возрождение ткацкого промысла - это и возрождение народного искусства, и возможность трудоустройства женщин, которые в большинстве не имеют работы.

Многие экспонаты музея принадлежали жительнице деревни Водлы, родом из деревни Вирозера, Анне Ивановне Ломовой, в девичестве Вирозеровой. Анна Ивановна понимала важность сохранения древней культуры. От нее был записан свадебный обряд, похоронные причитания, старинные песни. Она хранила тканые изделия, вышивки и сама много занималась традиционным рукоделием. В частности, она сшила традиционный местный наряд. Когда был организован школьный музей, уже после смерти Анны Ивановны, ее сын Александр Михайлович передал в музей этот наряд вместе с предметами быта, ткаными и вышитыми изделиями, лоскутными коврами. Гордость коллекции – кумачовый подзор Анны Ивановны. На нем белым по красному вышито тамбурным швом объяснение в любви невесте жениху: «Я знаю и верю, что любишь меня и есть в тебе жажда святого огня. Если хочешь узнать, полюби как-нибудь и склонись на грудь». Очертания птиц – «пав» с распушенными хвостами заполнены орнаментами. Анне Ивановне принадлежало и полотенце с кумачовыми концами. На красном фоне белыми нитками вышиты растительные орнаменты. Кроме белых вводятся и другие цвета – лиловый, желтый, зеленый, и это до предела усиливает декоративность вещи.

Деятельность музея расширяется. В 2005 году он отпразднует свое десятилетие. Энергия и юмор Татьяны Ивановны вдохновляют единомышленников и мешают спокойно жить равнодушным вышестоящим чиновникам.

Бабушки

Молодая Леночка Кульпина трогательно зовет местных жительниц - тетя Мотя, бабушка Шура. Я тех, кого знаю с молодости, зову по имени, а новых знакомых - по имени отчеству. Константин Кузьмич всех величает по имени отчеству.

Последние годы мои «бабушки», которых мне больно называть так, потому что я вижу их молодыми, встречают и особенно провожают меня со слезами: «Увидимся ли еще?» Они ведь не избалованы вниманием, им некому рассказать о своей жизни, о море горя и каплях радости. Внукам неинтересно, их одурманивает массовая культура, ведь далеко не все занимаются в музее с Татьяной Ивановной. Сыновья хоть и помогают, но огорчают пьянством. Дочери бьются с детьми и скотиной, неустроенным бытом.

- А ведь это запрещено, - осторожно сказала мне как-то Марфа Николаевна Васюнова.
- Что запрещено?
- Песни петь. На улице запрещали ходить с песнями.

Наталья Федоровна Фофанова вообще опасается беседовать, вдруг посадят. Горько за это измученное, запуганное поколение, которому не стало легче жить и сейчас.

Мария Степановна Меньшикова родом из Вытегорского района рассказывает нам о похоронном обряде:
- А дальше молитву поют. Но это же нельзя.
- Да все можно. Советской власти давно нет.
- Не может быть.
- Вот на мне крестик. А это Вам иконка.
- Вот спасибо. А мой крестик внучка взяла и потеряла.
- Возьмите мой.

Пудожский дом

ЗыбкаРусская деревня - средневековье в чистом виде, не считая телевизора и холодильника. Для иностранцев можно устраивать путешествия в глубь веков. Огромный северный дом хорош снаружи, хотя почти не сохранил резных украшений, тем более росписи, но особенно волнующе красив внутри. Живое, теплое дерево, все с любовью вытесано руками хозяина, продуманно, соразмерно, крупно. Водлинские дома построены «брусом», что характерно для Пудожья. Впереди жилая часть, сзади - хозяйственная, между ними сени. Дом получается длинный, одной высоты. Пример такого дома в чистом виде - у Клавдии Сергеевны Васюновой. В Водле сохранился один дом «двуконечный» - сени соединяют две жилые половины, а сзади пристроена хозяйственная часть, так что дом получается в плане буквой «т». Хозяйственная часть была перестроена так в 60-е годы, а раньше она была пристроена параллельно жилой части, так что между двумя двускатными крышами собирался снег. Такой древний тип дома представлен в Кижском заповеднике, в разделе «Пудожская деревня».

Дом Русалеиных представляет «пятистенок»: вдоль всего дома проходит бревенчатая стена под коньком, как бы два дома «брусом» соединены между собой длинными стенами. Выше упоминался дом «кошелем», который мы застали в деревне Нижней Половине: хозяйственная часть пристроена сбоку к жилой части, и все вместе покрыто асимметричной крышей.

ЗаборкаВ хозяйственной части дома внизу - хлевы, наверху - сарай. Сарай опирается по углам на столбы, чтобы стены хлевов, которые быстро гниют от сырости, можно было менять. В сарае широкий проем, к нему ведет съездо - бревенчатый пандус. По нему лошадь поднимала на сарай телегу и сани. Сейчас пандусов не сохранилось. А в проем сарая снизу вилами закидывают сено. Под скатами крыши проложена сетка из жердей, где и хранится сено.

Жилая часть обычно приподнята метра на два, под ней подполье, используемое как кладовая. Но жилая часть может быть и двухэтажной, тогда нижний этаж расположен на уровне земли, без подполья. Такой дом называют двужирным (жира - этаж). Двужирный дом, хотя и перестроенный, сохранился у Фоминых.

В жилой части почетное место занимает печь. Кирпичи для нее делают сами из глины. Форма печей разнообразна, монументальна и красива в каждом доме по-своему. Живая, чуть неровная стена печки украшена печурками - углублениями разной формы для сушки рукавиц и носков. Жилая часть делится пополам печью и заборкой - шкафной перегородкой с дверью. И дверь, и дверцы шкафчиков профилированы. У Александры Федоровны Петровой мы застали последнюю расписную заборку. Она подновила роспись, как смогла. Дверцы шкафчиков расписаны цветами, на двери изображен воинственный лев на задних лапах, охраняющий покой хозяев. Но морда у него улыбающаяся, добрая, и называют его - кот. Я уже писала о другом льве, которого мы встретили на наружной двери в Салмозере.

Кружево на камнях,
Белый цветок болотный
Околдовали меня,
Закружили водоворотом.

Вода, лес, камни

Моторная лодка плывет по реке. На порогах всех высаживают, и моторист один несется среди ревущей воды. Он знает, между какими камнями можно проскочить. Эти камни, как и пороги, имеют свои имена. Волны захлестывают лодку, мотор нет-нет да чиркнет о подводный камень. Если мотор заглохнет, вода понесет лодку на камни. На дальних камнях неподвижно сидят чайки, высматривая в порогах рыбку.

Но вот кончились пороги. В центре реки мощное ровное течение, а у берегов вода, как зеркало. В нем отражаются опрокинутые леса и медленно проплывают назад. Камни возвышаются над водой покатыми спинами и отражаются в зеркале, превращаясь в диковинных рыб, а низкие островки с травой - в длинных зеленых крокодилов с зубчатой спиной. И рыбы, и крокодилы ближе к лодке, чем лес, поэтому движутся назад быстрее леса, и кажется, будто они сами проплывают сквозь водоросли. Абстрактные картины леса вверх и вниз вершинами переливаются всеми оттенками зеленого от неестественно светящегося до черно-изумрудного.

Кое-где скалистые берега покрыты разноцветными мхами - голубовато-белыми, зелеными, терракотовыми. Огромные валуны выше человеческого роста покрыты светлым кружевом лишайников. В темноте дремучего леса корни упавших сосен напоминают о Бабе Яге. Среди скал - глубокие тёмные провалы. Мы то надеваем, то снимаем накомарники. Не знаем, что лучше - несколько безнаказанных злодеек-мошек в накомарнике или тучи мошки, от которых хотя бы можно непрерывно отмахиваться веткой. Выходим из леса на поляны. Мошка летит за нами, но ее уже меньше. Цветы и травы выше нас и растут так густо, что ноги путаются в них, неровностей земли не видно. Идешь вслепую в каких-то подводных зарослях.

В лесу черника, голубика, брусника - бруска, брусница по местному. Водлинцы особенно ценят морошку, но за ней надо далеко ходить: «Морошка любит ножки». А клюква рассыпана алыми бусами на белом мху болот. Вокруг пахучий багульник с красными стеблями и зелеными мягкими иголочками. Можжевельник отблескивает на солнце, на нем синие ягодки, как с налетом инея.

Вода, лес, камни, мхи - это Карелия.

А.С. Монахова

Присоединиться к группе на ФэйсБук

Русские традиции - Russian traditions
Общедоступная группа · 1290 участников
Присоединиться к группе

Наш канал на YouTube: