Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Стыд

вкл. . Опубликовано в Проблески времён Просмотров: 703

На склоне лет я всё чаще вспоминаю эту историю, случившуюся в первые послевоенные годы, когда я был мальчишкой. Мне было стыдно тогда, да сейчас это чувство, нет- нет, да и обожжет сердце. Хотя чего тут трагического? Мелкий житейский эпизод. Но знал бы я, в каком хуторе это случилось, непременно съездил и извинился, несмотря на то, что вины моей в том событии, в общем- то, и не было.

* * *

Шёл 1948 год. Недавно закончилась страшная война, многие, в том числе и мой отец так и не вернулись с неё. Отец пропал без вести где- то в излучине Дона в июле 1942 года, мама безутешно ждала и никак не могла поверить в то, что его больше нет. Я же свыкся с тем, что никогда отца не увижу, и старался брать от жизни все то скудное, что давала она в эти голодные и плохо обустроенные годы. А что, собственно, можно было брать?

Ну, зимние катания на санках- крутёнках, такие сооружали из длинного железного прута в виде дуги с двумя полозьями. Или развлечения на коньках- снегурках, точнее на одном коньке, крепко привязанном веревкой то на левую, то на правую ногу, в зависимости от того я или брат успевал первым схватить удобный правый. Весна приносила радости цветения акаций. Мы срывали с деревьев цветы и, забравшись на крышу соседнего кирпичного здания, поедали белые бутончики, сладковатые и совершенно безвредные даже с мелкой мошкой, выковыривать которую никто и не стремился. Всё сытнее было.

Потом наступало время незрелых фруктов – абрикос, яблок и спелой тютины[1]. Мы часами лазали на тутовых деревьях и поедали сладкую ягоду. Потом нас поглощало лето - рекой, походами в заречный лесок, спелыми овощами и фруктами, которые мы предпочитали добывать в соседских садах, так как в нашем дворе все деревья из- за налогов на них были вырублены. Лето заканчивалось, а с ним и наши игры во дворе большого коммунального дома, конечно же, в войну, и начиналась школа. Надвигалась осень, и я должен был пойти в четвертый класс. И хотя в раннем детстве время течёт медленнее, чем во взрослые годы, многое помнилось исключительными событиями среди однообразной детской жизни в маленьком провинциальном городке.

Так у меня крепко засели в памяти впечатления от первого класса, в который пошел в сентябре 1945 года. Мама сшила мне тогда брюки из своей старой юбки, рубашку из кусочков белой ткани, остававшихся после раскроя в швейной мастерской, изготовлявшей для армии нижнее бельё, и холщовую сумку для тетрадей и учебников. С похожими сумками по дворам ходили нищие, прося кусок хлеба. Да, мы и сами были почти что нищими. Всё, что у нас из добротной одежды или домашней утвари было, мама ещё в войну сменяла на продукты, или украли оккупанты- румыны. Так, что сумка была в самый раз. А еще мама сшила пальто из солдатской шинели, которую подарил мне один солдат.

Я часто бежал рядом с солдатским строем и кричал:

– Дяденька, – обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, – вы моего папку на войне видели?

И мне непременно отвечали, что видели, что он скоро приедет. Искренне веря этим словам, я, тем не менее, бежал к другому отряду и снова спрашивал:

– Дяденьки, кто с моим папкой воевал?

– Нет, родной, – отвечали мне, – но мы его видели, он скоро придёт.

А бегали мы, мальчишки, тогда босиком и в одних трусах, загорелые были, со сбитыми коленками, сорванными на пальцах ног ногтями, в царапинах и ссадинах от игры в войну и лазаниям по деревьям. И вот в очередной раз я побежал рядом с шагающими солдатами, и в который раз пискляво прокричал:

– А вы моего папку на войне не встречали?

– Нет, милок, – ответил пожилой усатый солдат, с которым я бежал рядом.

Был конец августа, прошёл дождь, и в общем прохладновато было.

Вдруг солдат вышел из колонны и взял меня за голые плечи.

– Тебе, сынок, сколько лет?

– Семь исполнилось, – ответил я, польщенный тем, что со мной разговаривает настоящий фронтовик с орденами и медалями на груди.

– Так ты в школу пойдёшь?

– В первый класс, – гордо сознался я.

– Мамке, поди, трудно управляться? Сколько вас, мальцов у неё?

– Ещё братишка, младше меня. А папка всё не приходит с войны.

– У тебя к школе пальто есть? – почему- то дрогнувшим голосом спросил усач.

– Нет. Только старый ватник.

Тут солдат выпрямился, снял с себя шинельную скатку и, как хомут, повесил мне на шею.

– Пусть мамка сошьет тебе пальто. Негоже в первый класс ходить в старом ватнике.

И побежал догонять солдатский строй.

Вот в этом пальто из солдатской шинели на вырост я и ходил в школу, когда наступили поздние осенние холода. А в первый день пошел в новых штанах и рубашке, с сумкой через плечо. Мама шла рядом и несла табурет, так как в школе сказали, чтобы каждый принёс что- нибудь из мебели, иначе в классе не на чем будет сидеть или писать. Да, забыл, на ногах у меня красовались новые ботинки. Это особая история с ботинками, и я её не могу не рассказать.

Бегали мы босиком почти до самых осенних дождей, и не потому, что так уж этого хотелось, а потому только, что кроме продырявленных чувяк, да подшитых либо кожаной, либо резиновой подошвой валенок, никакой приличной обуви не было. Мама неоднократно ходила в собес и писала заявления. Чтобы её детям, детям пропавшего на войне солдата выделил бы ботинки. Но проходило время, а ничего не происходило, ботинок никто не давал. Тогда мама выкроила из скудной зарплаты деньги и купила мне ботинки перед школой. Вечером я гордо ходил в них по двум нашим комнатам, вызывая зависть брата, а по утру мама спрятала их под кровать, строго запретив надевать до школы. И надо ж такому случиться, на следующий день к нам пожаловала комиссия собеса с целью проверки нашего действительно убогого житья. От её решения зависело, дадут ли нам собесовские ботинки или нет. Я зачарованно слушал разговор о ботинках и, не выдержав распиравшей меня гордости, что я уже являюсь счастливым обладателем вожделённого сокровища, побежал в соседнюю комнату, нырнул под кровать, достал волшебные ботинки и с торжественным видом вышел к комиссии, держа их на вытянутых руках.

– Вот у меня какие ботинки красивые!

Наступило общее замешательство. Мама отобрала их, отнесла на место, а меня выставила за дверь. Не помню, дали нам две пары или только для брата, но это и не важно. Важно, что мама не только не ругала меня, а наоборот, обняла и долго держала, прижимая к себе.

Обладание ботинками важно было ещё тем, что впервые как бы уравнивало меня с одним из моих детских друзей. Василёк всегда их имел, и одевался нормально, да и питался в семье хорошо. Отец у него заведовал каким- то складом запасных частей, а мать была директором небольшого продуктового магазина. Жлобом Василёк не был, всегда выносил мальчишкам то кусок колбасы, то печенья, или хлеба с маслом, поэтому его считали своим. А со мной он дружил, и часто его родители, выезжая на природу с друзьями, брали Василька с собой и прихватывали меня. Пока родители Василька с друзьями угощались, мы обычно рыбалили или драли раков. Потом тоже сытно ели.

Мне нравились такие поездки, но они не были частыми, и случались в основном летом. Единственная поездка, принёсшая мне не удовольствие, а стыд случилась поздней осенью, когда нескончаемые дожди размыли все вокруг, превратив дороги в жуткую смесь ям и колдобин с вязкой грязью чернозёма и раздолбанными колеями.

Была суббота. Я сидел перед довоенной тарелкой радио и, превозмогая сон, слушал передачу. Читали книгу Дмитрия Медведева «Это было под Ровно». Захватывающие события войны, партизаны, смелый разведчик Николай Кузнецов – Пауль Зиберт, владели моим воображением уже несколько дней. Но передача шла около девяти часов вечера, что по детским провинциальным меркам было уже очень поздно, поэтому то я с нетерпением ожидал передачу, но с трудом её дослушивал, засыпая почти сразу после окончания. Мама советовала написать на радио с просьбой перенести передачу на более ранний час, но я не стал этого делать, справедливо полагая, что вряд ли кто меня послушает. Мама вообще, как и всё её поколение, свято верила в радио и газеты. Я понимал её, но почему- то этой верой заражен не был, как, впрочем, и во взрослые годы.

Передача только началась, когда раздался стук в дверь. Мама открыла и впустила в каком- то мокром брезентовом балахоне Василька.

– Ты, что ж в такую погоду? – сочувственно спросила она. – Неужто до завтра нельзя было отложить.

– Тётя Таня, – Василёк снял мокрый брезент и положил на пол. – Надо сегодня попросить вашего разрешения.

– А в чём дело? – удивилась моя мама.

Я то знал в чём. Мы ещё днём обсудили возникшую возможность, но Василёк сначала должен был обговорить со своими родителями и только потом спрашивать разрешения у моей мамы. Я потерял нить радиорассказа и переключил внимание на разговор мамы с Васильком.

– Понимаете, родители собрались в отпуск, но билеты на поезд в мягкий вагон смогли заказать только из Миллерово. Поэтому завтра на полуторке они поедут туда и согласились, чтобы мы с Димой поехали вместе с ними. А назад вернемся на машине. Вы отпустите Димка со мной и родителями, тетя Таня?

– Дима, – позвала меня мама.

– Я вышел из комнаты.

– Ты слышал, что сказал Василёк.

– Да

– И что ты думаешь?

– Мамочка, я хочу поехать. Это же целое путешествие. Хутора увижу, большую станцию.

– Не такая она большая. Разве, что на машине проедешься. А вот что я тебе поесть с собой дам? У меня ничего нет. Только картошки в мундирах могу сварить.

– Тёть Тань, ничего не надо, – замахал руками Василёк. – Моя мама всё для нас и шофера возьмет. Нам вдвоем будет веселей и интереснее.

– Раз так, я не против, – согласилась мама. – А когда выезжать?

– Завтра в одиннадцать часов, – ответил радостный Василёк. – Ну, я побежал.

Мама закрыла за ним дверь и сказала, что надо будет одеться теплее, потому, что машина хоть и крытая брезентом, все же холодная. Я согласился, сказав, что поеду в шинели, которая стала мне как раз. Мама открыла старинный, ещё дедовский, сундук, чтобы найти дополнительные теплые вещи, а я вернулся к радиопередаче. Однако она уже закончилась, и можно было ложиться спать, братишка уже спал в своей кроватке.

– Мамочка, нагрей, пожалуйста, одеяло, – попросил я и стал раздеваться.

В старинном доме мы живём на первом этаже, на втором мамин брат с семьей. Низ сложен из камня- песчаника, в нём никогда не бывает достаточно тепло, тем более при жесткой экономии угля, чтобы хватило на всю зиму. Поэтому постель в начале холодная, и когда в неё ложишься, то долго бьёт тебя мелкая дрожь. Поэтому мама обычно берет одеяло и держит его развёрнутым около теплой стены печки, куда выходит духовка. Одеяло быстро нагревается, и какое же непередаваемое блаженство испытываешь, когда она укрывает тебя им. Сон сразу поглощает сознание. А мама ещё долго будет сидеть за швейной машинкой, и когда ляжет, я так и не узнаю.

С утра день хмурился темными тучами, дул холодный ветер. Как говорят, в такую погоду хороший хозяин даже собаку из дому не выгонит. Я же собираюсь в увлекательную поездку. Раньше военные иногда катали мальчишек на грузовиках и даже на трофейных легковых. Но, разве это были поездки? Так несколько минут в одну сторону, потом бежишь обратно. Теперь же целых сто километров в один конец и сто обратно. Такое первый раз в жизни. Я позавтракал надоевшей до чертиков мамалыгой, выпил слегка сладкого чая и стал одеваться. Младший братишка стал хныкать, прося взять с собой, мама, как могла, успокаивала его.

– Дима, быстрее одевайся. А то я Витей не справлюсь.

Я натянул кальсоны, нательную рубашку и старые, протертые ягодицами и заштопанные мамой брюки. Потом надел обычную рубашку и мамин свитер, который она подпоясала ремнем. Облачился в шинель, мама повязала на моей шее теплый шарф, и надел тёплую из собачьего меха ушанку, её мне сшил сосед наш – шапочник дядя Яша. Всё, к путешествию я был готов. Витя плакал, хватая меня за рукав, мама открыла дверь и сказала:

– Иди. Только будь осторожнее, машина всё- таки.

– Хорошо, мамочка, – согласился я, обнял братишку и сразу же вышел.

Идти было близко – через дорогу, по соседскому двору, прилезть через почти развалившуюся стену, отделявшую его от нужного двора. Преодолев эти малые препятствия, я остановился у двери квартиры моего друга.

Полуторка оказалась не из новых, ей пришлось, видимо, хлебнуть военных дорог, сменить не одного шофера, может кого и убитым. Её подремонтировали, покрасили, покрыли брезентом, и служила она для перевозки запчастей, а иногда и людей по надобности. Сейчас на пол кузова набросали сена и покрыли чистым брезентом. Так что удобоваримый комфорт был, всё остальное не имело никакого значения.

Нас с Васильком подсадил через борт молодцеватый шофер в телогрейке и кирзовых сапогах, затем он помог Дяди Жоре – отцу Василька забросить в кузов три чемодана, вещмешок и три заколоченных, похожих на посылочные, ящика. Дядя Жора уложил поклажу по бортам и спрыгнул на землю. Мы остались, не понимая пока, какое место будет самое удобное для дорожного обзора. Мама Василька – тётя Надя ещё не вышла, и его отец с шофером курили, негромко разговаривая. Я уловил, что дорога будет тяжелой, и не дай Бог пойдёт дождь, тогда плохо совсем станет. Они посмотрели на небо, по которому с севера тянулись тяжелые свинцовые тучи и одновременно вздохнули. Подошедшая тётя Надя со свойственной женщинам беспечностью посмеялась над мужскими сомнениями и распорядилась отъезжать, сев в кабину к водителю. Дядя Жора быстро перебросил тело через задний борт и ввалился к нам, растянувшись на мягкой сенной подстилке.

– Эх, дорога, пыль да туман, – пропел он слова популярной в послевоенные годы песенки и засмеялся. Мы тоже.

Машина отъехала от ворот, и по булыжной мостовой трясясь и подпрыгивая, двинулась в сторону железнодорожного переезда. Я знал, как ехать в Миллерово, но после хутора Старя Станица весь мир для меня был абсолютно неизвестен. Смотреть из кузова на дорогу можно было только через задний борт, другие возможности перекрывал брезент, поэтому мы с Васильком устроились так, чтобы видеть и те редкие машины, что ехали за нами или обгоняли, и те пейзажи, что выплывали за «кормой» полуторки.

Поздние осенние пейзажи однообразны и скучны. Мелькали серые поля и степь, белые меловые горы, разбитые телегами и машинами боковые просёлочные дороги, оголенные деревья в небольших перелесках и по краям старинного шляха, помнящего татарские набеги, казачьи походные песни и много люда, едущего на Кавказ на войну или на воды, в том числе и Пушкина с Толстым. Виднелись огороды с ещё неубранной до конца ботвой и стеблями кукурузы и подсолнечника за серыми казачьими куренями, мелькавшими по бортам машины, из печных труб которых вился осторожный какой- то дымок. Редкие хуторяне спешили по делам или к соседям и крики ворон, перебивающие гудение натруженного мотора полуторки. Вот такие впечатления сопровождали нас практически всю дорогу. Мы смотрели на все это, и жаль становилось роскоши ушедшего лета с его красотой даже самых незатейливых природных уголков.

Сначала мы обращались за разъяснениями к отцу василька, но он быстро уснул, а мы, наговорившись, съели по паре бутербродов, и замолчали, продолжая смотреть на уходящую из- под колёс полуторки ленту старинного шляха.

В Миллерово мы добрались часов в пять. До поезда оставался час, и мы хотели сходить в посёлок, но тётя Надя не разрешила. Тут же в вокзале она разложила еду, мы сытно поели и получили на обратную дорогу два свёртка с едой, третий достался шоферу. Пока сидели в здании вокзала, пошёл сильный дождь, и когда началась посадка в подошедший поезд, нам выходить на перрон не разрешили, а шофер же помогал родителям с вещами. Так из окна мы и помахали руками отъезжающим, не видя их через мокрые стекла вагонных окон, когда поезд отошел от перрона.

– Быстро в машину, – скомандовал шофер. – Уже темнеет.

И в самом деле, над станцией, посёлком и дальней дорогой ложилась скорая ноябрьская темень.

– Ты, Вася, в кабину, – так же командно распорядился шофер, ткнув пальцем в меня. – А ты полезай в кузов.

– Помогите, сам не справлюсь, – попросил я.

– Справишься, – с каким- то раздражением отрезал водитель и повел Василька в кабину.

– Я с Димком хочу, – стал упираться тот.

– Не положено, – отрезал шофёр. – А ты быстрее лезь, не то останешься здесь.

Борт полуторки был не столь высок как у «Захара»[2], но пришлось нелегко. Я всё же забрался в кузов почти одновременно с тем, как полуторка тронулась с места, и упал на мягкую подстилку. Было обидно, хотя понимал, что Василёк по праву хозяина сидел в более уютной кабине, чем я в холодном и, даже у заднего борта промокшем, кузове.

Дождь лил, не переставая. Машину носило по разбитой колее из стороны в сторону, я лежал на холодной подстилке и смотрел на косые струи дождя, которые по мере надвигающейся темени переставали быть заметными. В конце концов, тьма победила, и мне стало совсем грустно и захотелось скорее домой к маме и братишке. Машина несколько раз буксовала в грязи, в которую всё больше и больше превращалась дорога, но шофёр был опытным и справлялся с возникающими трудностями. Не знаю, сколько километров мы проехали тихим ходом и около какого хутора застряли, но так не хотелось выбираться под дождь и вытаскивать машину из очередной завязки. Но шофёр был неумолим.

– Вот что, пацаны, – заявил он, осмотрев с тускло горящей лампой- переноской глубоко сидящую в колее полуторку. – Вы толкайте, а я попытаюсь вырвать её.

И не объяснил, что не надо толкать в задний борт, потому через минуту мы с Васильком были по уши в грязи. На нём, правда, был брезентовый дождевик, но на мне то пальто из шинели, которое только стало по росту. Я чуть не заплакал.

Из попытки ничего не получилось. Шофёр вылез из кабины в расстройстве, ещё раз осмотрел машину и сказал.

– Плохо дело. Надо накидать под колёса веток. Пошли.

И мы, направившись к ближним деревьям, начали ломать и таскать ветки. На этот раз шофёр предупредил, что надо толкать в боковые борта, тогда грязь не будет лететь на нас. Что было мальчишеских сил, мы уперлись, мотор завывал, надрываясь, словно от бессилия и боли, задние колеса бешено завертелись, разламывая ветки и забрасывая далеко назад грязную воду, а машина не то, что выползла из злополучной ямы, наоборот села глубже.

– Хана, – хватанул себя руками по бокам шофёр. – На мост села. Теперь без лопаты никак, а у меня ее нет.

Мы с Васьком напряжённо переглянулись, если можно что- либо заметить во взгляде в темноте.

Метрах в двухстах от дороги были видны редкие огни какого- то хутора, и, вероятно, мысли у нас с шофёром сработали одновременно потому, как он жестко взял меня за рукав и сказал:

– Иди в хутор и без лопаты не возвращайся.

– Где я её возьму? – сжалось мое сердце.

– Проси в любой хате, казаки не откажут

Шофёр толкнул меня в спину, я едва успел вытащить ногу из грязи и сделать шаг.

– Я тоже пойду с ним, – двинулся за мной Васёк, но шофер удержал его за рукав.

– Ты останешься. И без разговоров.

С трудом передвигая ноги по вязкому от воды чернозёму, я с большими усилиями добрёл до крайнего хуторского база. Мокрый, замерзший, весь заляпанный грязью я, наверное, производил удручающее впечатление. На собачью брехню с керосиновой лампой в руках вышла пожилая казачка.

– Никак заблудился, родной, – ласково спросила она. – Иди в курень, согрейся. Молочка горячего дам.

– Спасибо, тетенька, – пропищал я. – Только наша машина застряла, а откопать её лопаты нет. Дали бы?

– Да нет, – покачала она головой. – Курень мой крайний, все ко мне идут. Уже три лопаты не вернули. Не могу, последняя осталась.

– Тётечка, меня шофер побьёт, если вернусь без лопаты.

– Всё равно не могу. Самой в хозяйстве нужна. Сходи в другие курени.

У меня потекли слёзы, я побрел от одного дома к другому, везде получая отказ. В конце концов, снова оказался перед крайним куренём. Опять разбрехалась собака, и спустя какое- то время, снова с лампой в руках вышла пожилая казачка.

– Тётечка, никто не дал, даже чуть собакой не затравили на одном базу, – плакал я, размазывая по грязному лицу чистые детские слёзы.

Казачка поднесла лампу ближе ко мне и, вероятно, совсем уж жалкий мой вид тронул её.

– Ладно, дам. Только верни обязательно.

– Тётечка, родненькая, честное слово верну. Как только отроем машину, сразу прибегу, – затараторил я.

Через минуту она принесла совсем новенькую лопату.

– Верни обязательно.

– Обязательно верну.

И я, как можно быстрее, потопал по вязкому чернозёму на огни фар нашей полуторки.

Ничего не сказав, шофёр взял лопату, изловчился и подлез под машину. Ему удалось откопать задний мост, а мы снова натаскали веток. Васёк, я и шофер, даже не садясь в кабину, натужились, и полуторка сначала надрывно, потом ровно, проурчав мотором, медленно выползла из злополучной ямы. Мы запрыгали от радости, что сможем продолжить путь, я схватил всю в грязи лопату и хотел бежать к доброй казачке.

– Стой, – грозно крикнул шофёр.

Я чуть не упал от этого окрика.

– Дай сюда лопату, – потребовал он.

– Но я обещал обязательно вернуть её, – взмолился я.

– Обойдутся, – злобно ответил шофёр и вырвал у меня из рук лопату. – Быстро полезай в кузов.

– Отдайте Димку лопату, – вступился за меня Василёк. – Он же обещал.

– Цыц, сопляки! Нам ещё ехать, а если снова застрянем? По местам и поехали.

Я стоял в полной прострации, мне было жаль добрую казачку, которая поверила мне, и даже не собирался садиться в машину. Но шофёр буквально затолкал меня в кузов, бросив туда же и лопату.

Машина тронулась, а я, прижав грязную лопату к своему безнадежно испорченному пальто из солдатской шинели, завыл от бессилия.

Полуторка ещё несколько раз застревала, но я больше не вылезал из кузова, а только подавал шофёру лопату. Но и он не заставлял меня принимать участие в её вызволении.

Когда я поздно вечером вошел в наш дом, мама, взглянув на меня, только всплеснула руками. Потом быстро раздела, посадила в корыто и стала отмывать горячей водой. Затем, нагрев одеяло, укрыла меня и поцеловала. Сон пришёл, но не так быстро как обычно, стыдные мысли крутились вокруг увезённой лопаты.

А братишка к моему возвращению крепко и безмятежно спал.



[1] Тютина – ягода тутового дерева.

[2] «Захар» - так в народе называли машину-пятитонку ЗИС-5

Вячеслав Родионов

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе