Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Свиданье посреди войны

вкл. . Опубликовано в Проблески времён Просмотров: 1710

I

Весной 1942 года радио ничего утешительного не сообщало. На всех фронтах положение было тяжелым, немцы наступали, наши несли тяжелые потери и целыми армиями попадали в котлы. Под Харьковом немцы окружили и уничтожили крупную группировку войск Красной армии. Лишь немногим бойцам и командирам удалось прорваться и уйти к своим.

Штаб Южного фронта еще до этих событий обосновался в городе Каменске Ростовской области в двухэтажном кирпичном особняке на пересечении улицы Арсенальной с центральным проспектом Карла Маркса. Город наполнился холеными штабными офицерами, и многие женщины заводили с ними романы, несмотря на вероятную их краткость. Городские власти, получив соответствующие распоряжения свыше, занялись организацией обороны города и начали возводить на его окраинах оборонительные сооружения, вывозя из частных дворов камень-песчаник. Специально отряжённые с предприятий рабочие бригады разбирали сложенные из него разграничительные между дворами заборы.

Анна мало понимала, что происходит, как из сводок Советского Информбюро, так из жизни города, который немцы не бомбили, да и находились ещё достаточно далеко. Не понимала и потому, что штабисты с дамами ежедневно посещали находящийся рядом с её домом ресторан, в котором всё ещё играли музыканты. Не понимала ранней суматохи начальства горпромкомбината, где работала, которые в случае прихода немцев то ли собирались минировать его, то ли просто бросить, разломав оборудование. Понимала только свою усилившуюся тревогу, остро забередившую душу после сообщений о поражении наших войск под Харьковом, где на Барвенковских позициях находился её муж Григорий, последнее письмо от которого она получила ещё в начале мая. Что с ним? Жив ли? Тревога перемежалась со жгучей жалостью к двум их мальчикам, четырех и полутора лет, которых ожидала страшащая неизвестность немецкой оккупации.

Тяжело было с едой. Урожай с прошлогоднего огорода, что километрах в пяти от города, закончился ещё в мае, а с нового только-только пошла зелень, которую она приносила, отправляясь туда с рассветом. Продуктов, что выдавали по карточкам, тоже не хватало, а то и просто не было, кроме хлеба. Так что концы с концами едва сводились. Правда в последние дни две её сестры, потерявшие мужей в первые месяцы войны и нашедшие себе новых из штаба Южного фронта, приносили кое-что из офицерских пайков, которые им доставались.

Анна работала от горпромкомбината надомницей, шила для армии нательное бельё, смотрела за детьми, кормила их, чем могла, но тревога и назойливые мысли, что муж погиб где-то на Украине, надламывали душу. Она понимала, что это война, что на ней солдаты умирают сотнями тысяч, сколько вдов уже получили в городе похоронки, и все же до конца не верила в гибель Григория. Не верила и всем говорила, что он скоро объявится. И оказалась права.

Вернувшись пятнадцатого июня с работы с новой партией раскроя, она нашла в почтовом ящике солдатский треугольник с родным почерком. Сердечко чуть не выпрыгнуло из груди. Тут же вскрыла письмо и прочитала. Муж сообщал, что его перевели на новое место службы в состав запасной дивизии, расположенной в Дубовке, что в шестидесяти километрах от Сталинграда. Он жив и, по-прежнему, верит в свою судьбу, зная, что с ним ничего не случиться. Просил беречь детей, себя. Писал, что любит и очень скучает.

Поцеловав письмо, она, как на крыльях, пролетела двор, окликая сынов:

– Папка жив! Папка жив! Он письмо прислал.

Ребятишки выскочили из дома, выглянули из дверей жившие в этом же дворе родственники – жена родного брата Евдокия и тетка Федосья.

– Эдик, Славик! Живой наш папка! Жив! – помахала письмом Анна. – Ребятки, пойдёмте, прочитаю вам, что пишет.

И они сели во дворе под грушиной, туда же подтянулись и родственники. Прочитав письмо, она обняла детишек и вдруг заплакала, Славик стал обнимать и жалеть мать, Эдик тоже заплакал.

– Поплачь, легче будет, – сказала тётка Федосья. – Пойдём, Дуся.

Родственники ушли, а мать с детьми долго ещё сидели под деревом, поочерёдно лаская друг друга и перечитывая отцовское письмо с войны. Потом пошли в дом ужинать. Пораньше уложив ребятишек спать, Анна села писать ответное письмо мужу. Написала три страницы про всё, что происходило с ними, про сутолоку в городе, про страхи, что немцы могут скоро захватить город и тогда переписка станет невозможной. Поклялась, что сохранит детей даже ценой собственной жизни. Писала, что любит, что устала от проклятой войны, которой конца не видно, про сестёр, нашедших себе, взамен погибших, новых мужей из офицеров, про родственников во дворе, про то, кто из знакомых погиб, кто вернулся израненный. Закончив, вложила листы бумаги в сохранившийся конверт, надписала адрес полевой почты, обратный адрес и, осенив крестным знамением спящих ребятишек, перекрестилась и легла в кровать. Долго не могла уснуть, а ранним утром, оставив для детей еду на столе и опустив письмо в почтовый ящик, убежала на железную дорогу собирать вдоль полотна выветрившейся из вагонов уголь, запасая на зиму. На душе не было прежней тяжести…

Она вошла во двор с двумя тяжелыми ведрами, и её окликнула жена брата Евдокия.

– Нюся, зайди, поговорить надо.

Анна почувствовала, как опять заныло сердце, а к горлу подкатил горький комок. Нежели, с Григорием?

– Сядь, – попросила невестка.

– Что случилось? – тяжело опустилась на табурет Анна.– С Ваней или Гришей?

– Ничего, оба живы. Я сегодня получила письмо от Вани, он написал, что твой попал в тот же полк, где и он воюет.

– Не может быть?

– Как видишь, может, – уверенно подтвердила Евдокия, – Только есть в письме то, что тебе Гриша не написал.

– Ранен, что ли? – ещё больше сжалось сердце.

– Нет. Но может хуже. На, прочитай.

В наступившей тишине обе женщины в напряжении сидели за столом. Одна дрожащими руками держала письмо перед глазами, наполнявшимися слезами, другая, до боли сцепив пальцы рук, не мигая, смотрела на неё.

– Так он с голоду помирает! – вскрикнула Анна, положив письмо на стол.

– А всё потому, что долго отступал из Украины без еды. Да всё пешком, – глухо объяснила родственница. – Тебе он не мог об этом написать, а Ваня написал. Так, что нужно собрать продукты и ехать в эту Дубовку.

– Что же это такое? – растерянно смотрела Анна на невестку. – Что это за Красная армия такая, если своих голодом морит и нас защитить не может?

– Ты об это нигде не ляпни, – предостерегла Евдокия.

– Боже мой! Боже мой!

– Слушай, – прервала её невестка. – Ваня писал раньше, что в их части тоже еды нет. Кормят даже не каждый день. В котел наливают воды и засыпают муку, получается жижа, похожая на клейстер, от такой еды ещё и дизентерия распространяется. Но Ваня в основном составе полка сапожничает – это как-то спасает. А твой прислан со сборного пункта, их вообще не кормят. Так, что ехать надо немедленно. Детей я возьму к себе.

Евдокия открыла комод и достала из него платье и хромовые сапоги.

– Возьми. Свои и Григория вещи тоже, да отправляйся завтра же на хутора. Там обменяешь вещи на яйца, крупу, сало. Может, ещё чего достанешь. Сухарей мы тебе соберем, свои возьми. К сестрам обратись, может, чем помогут. Попробуй отоварить карточки вперёд, объясни ситуацию[1]. Иди, собирайся. Да, деньги есть?

– Совсем мало.

– Я дам немного, у Федосьи возьми, у неё есть. Сестер попроси. На базаре у спекулянтов купишь пару бутылок водки, а главное, махорки. И придержи немного денег на дорогу. К брату Ивану не ходи, к нему недавно приезжала моя сестра, он не нуждается.

Пока невестка поучала, Анна продумывала, как уговорить начальство дать ей отпуск и справку, в какой хутор отправиться, как обменять на продукты вещи, а что из весьма скудного гардероба оставить на случай оккупации или других непредвиденных ситуаций.

Она вышла от невестки со смешанными чувствами радости, что муж жив, и тревоги за его состояние. Дети играли со сверстниками на улице, поэтому никто не помешал ей отобрать и сложить в узел часть своей одежды и выходной мужнин костюм, который ей очень нравился. Туда же положила красивую льняную скатерть и несколько тарелок кузнецовского фарфора, доставшегося от родителей. Завязав узел, попробовала его поднять, вроде оказался по плечу. Она уже привыкла носить с огорода чувалы с урожаем или тяжелые цибарки с углём.

С улицы вернулись дети, и сразу к столу.

– Мам, есть хотим, – попросили они.

– Будете окрошку, я в неё немного тушёнки положила. Тетя Павлина дала?

– Будем, будем! Наверное, с тушёнкой очень вкусно?

– Конечно, вкусно и сытно.

Анна достала хлеб, заметив при этом, что дети не тронули ни грамма от дневной порции, отрезала каждому кусочек и положила в хлебницу. Ребятишки, хоть и очень хотели есть, но хватать хлеб не стали. Мать налила им полные тарелки окрошки, в которой была и молодая картошка, и редиска и зелёный лук и даже немного щавеля. Налила и себе. Только после этого, прошептав молитву, принялась есть. Дети тоже. Она ела и думала, как лучше объяснить ребятишкам, что скоро поедет к отцу, что он очень болен. Скрывать от них ничего не хотела, просто дала доесть.

– А теперь послушайте, – Анна собрала посуду и сложила её в тазик для мытья. – Дядя Ваня прислал письмо, где написал, что наш папка сильно болеет, и совсем изголодал. Я должна поехать к нему.

– Воевать? – загорелись глаза у Славика. – А куда?

– Под Сталинград, в Дубовку. Там немцев нет, и не бомбят. Надо помочь папке, накормить и подлечить его.

– Мы как? – встревожился Славик, – Я же с Эдькой не справлюсь, он мелочь ещё.

– Вас будет кормить тетя Дуся, а спать будете дома. Я скоро вернусь.

Ребятишки притихли. Мать посмотрела на них и добавила:

– А завтра на пару дней уеду по хуторам менять вещи на еду. Вас покормит тетка Федосья. Понятно?

– Понятно, – ответил Славик, а Эдик заплакал.

– Не бойтесь, со мной ничего не случиться.

Они ещё посидели и поговорили об отце. Потом ребятишки убежали на улицу, а мать пошла к сёстрам. Вернулась с деньгами, что дал ей Павел Прокопьевич, муж младшей сестры Клавдии, средняя – Павлина дала банку яичного порошка и три банки тушёнки, всё американское, поставленное по ленд-лизу. Такого слова Анна не знала, да это и не имело никакого значения. Она только подумала, что в штабах совсем не голодают, как несчастные солдаты на передовой. Но ничего сестрам об этом не сказала. А ещё они дали самое ценное, можно сказать валюту того времени – десять пачек махорки. За махорку можно будет и на поезд сесть, и на машине подбросят, и к мужу пропустят. Анна, рассыпала махорку в тридцать сшитых ею маленьких кисетов, как посоветовал Павел Прокопьевич, а он знал, что говорил.

Отпуск получила без особого труда, справку тоже. Предприятие сворачивало деятельность, заказы от армии на пошив белья уже не поступали. В этот же день она на попутной машине уехала в хутора, откуда вернулась с половиной мешка пшёнки, ведром яиц, пересыпанных для сохранности подсолнечными семечками, и трехлитровой банкой топленого масла. Единственное, что она купила на базаре – так два кустка хозяйственного мыла, за них отдала большие деньги и ничуть об этом не жалела.

Вернувшись домой, разделила продукты на три части. Большую сложила в мешок, перевязав его в горловине широкими лямками, чтобы удобнее было нести на плечах, как рюкзак. Другую, меньшую – положила в небольшой деревянный чемодан, куда добавила теплую кофту и смену белья. Крупу, яйца и карточки, которые не стала отоваривать, оставила Евдокии, чтобы была еда для детей, подумав, оставила и полкуска мыла. Прибравшись по дому и приготовив еды для ребятишек, она в этот вечер легла раньше обычного, вместе с ними.

Утром 25 июня Анна пошла на вокзал в надежде уехать до узловой станции Лихая, откуда железнодорожная ветка шла на Сталинград. В Каменской повезло, она села в пригородный поезд, но добиралась двадцать пять километров целый день, и потому не успела на отходящий в Сталинград поезд.

II

Вокзал в Лихой забит народом. Беженцы с Украины, Воронежской области перемешались с солдатами, которым удалось вырваться из Харьковского котла, и теперь они откатывались либо на к Ростову, либо к Сталинграду. Измождённые беженцы, замученные страхом и неизвестностью их голодные дети, глаза у них потухшие и тоскливые. Красноармейцы неряшливо одеты. Во всяком случае, Анне их вид не добавил оптимизма.

Сидящая рядом с ней на полу вокзала женщина, до того молчавшая, вдруг обратилась к ней:

– Вы на беженку не похожи. Едете к родным или по делу.

– Можно сказать, что к родным, – согласилась Анна. – К мужу под Сталинград.

– Господи! – охнула женщина. – Я тоже. А где ваш муж? Мой в Дубовке.

Теперь ахнула Анна:

– Так мой тоже там.

Женщины встали, познакомились и обменялись сведениями, которые имели. Но ничего утешительного не вышло. Рита, сама из Глубокой, два дня не могла уехать на Сталинград. В воинские эшелоны не брали, комендатура строго следила за этим, а единственный пассажирский поезд на Сталинград не мог вместить всех желающих. Даже на крыши вагонов.

– Есть вариант, но одной мне не очень хочется это делать, – в заключение разговора сказала Рита. – Вот если ты, Аня, согласишься, тогда с рассветом попробуем.

– Что за вариант?

– Мне один командир подсказал, что воинские эшелоны обязательно останавливаются на станции Репная, что в пятнадцати километрах от Лихой. Там комендатуры нет и можно договориться с военными. С тобой я пойду, тем более, что можем до самой Дубовки добираться вместе. Пойдёшь?

– Куда идти то? – не поняла Анна.

– К Репной. Здесь мы можем просидеть не одни сутки.

Анна согласилась и, едва забрезжил расчет, нагрузившись поклажей, женщины, сначала вдоль железнодорожного полотна, а потом степью, отправились к цели.


Спустя четыре часа они уже договаривались с начальником охраны эшелона, который вез армейское тыловое имущество и артиллерийское вооружение. Отдав по пачке махорки и десяток яиц, они устроились в открытом тамбуре одного из вагонов ближе к концу состава. Через два часа эшелон тронулся и, прогромыхав по мосту через Северский Донец, остановился на станции Белая Калитва. Стоял долго, пропуская другие эшелоны, и только к вечеру двинулись. Эшелон, почему-то, пошёл без остановок, но довольно медленно. Миновали казачью станицу Тацинскую, в Морозовске ночью стояли только час и, миновав станицу Обливскую, к утру эшелон остановился в Суровикино.

– Ты сиди здесь с вещами, – сказала Рита, – а я сбегаю за кипятком.

Она вернулась очень быстро и без кипятка.

– Случилось что? – в тревоге спросила Анна.

– Прости меня, но я, наверное, покину тебя.

– Что так?

– На вокзале попался знакомый шофёр из Глубочки, он как раз едет в Дубовку, но взять может только меня. Ты уж прости, зла не держи.

Анна пожала плечами. Что она могла сделать? Каждый сейчас решал свою судьбу сам, и мешать ему в этом никто не имел права. Это, конечно, относилось к гражданским, тем более женщинам, солдаты на войне себе не принадлежат.

Рита схватила свою поклажу и побежала, неестественно вихляя задом под тяжестью ноши. Больше Анна её не видела, даже в Дубовке.

В Суровикино состав стоял до утра следующего дня, а потом быстро преодолел без остановок остаток дороги и прибыл на станцию Сталинград.

Анна сошла на землю и начала прилаживать за спину мешок. Тут же к ней подошёл молоденький командир.

– Давайте я вам помогу донести вещи, а вы дайте мне хоть кусочек хлеба, – попросил он. – Я четыре дня не ел.

Анна понимала, что всех не накормишь, но наполненные искренней мольбой глаза лейтенантика не позволили ей отказать. Она открыла чемодан и достала небольшой кусочек сала, и пышку, которую сама испекла для себя.

– Возьми, Христа ради, – протянула еду командиру. – А помогать не надо, сама справлюсь. Подскажи только, где комендатура?

В комендатуре Сталинградского вокзала, куда Анна зашла по рекомендации Павла Прокопьевича, царила не то, чтобы суматоха, а нервное возбуждение. Из репродуктора доносились слова из сообщения Информбюро: «…2 июля немцы заняли Кантемировку и Миллерово. Стратегическая инициатива вновь перешла в руки врага.. Немцы силами 4-й танковой и 6-й армий нанесли удар с южной части Воронежского выступа вдоль правого берега Дона». Слушая радио, Анна тоже напряглась, ведь Миллерово отстояло от Каменска всего на сто километров. И если сюда она добиралась за семь дней, то, как удастся вернуться назад, если наши стали стремительно отступать к Ростову? Да и здесь, что будет? Если немцы перейдут через Дон, то до Сталинграда рукой подать. Ей надо как можно быстрее попасть в Дубовку, а как это сделать, она не знала. Анна обратилась к проходившему мимо офицеру с красной повязкой на рукаве:

– Товарищ командир, вот мои документы, – протянула она справку об отпуске, паспорт и письмо Григория.

Тот остановился, взял бумаги и просмотрел их.

– Вы хотите попасть к мужу? – спросил, возвращая их.

– Очень! – с силой выдохнула Анна. – Но не знаю как.

– Это сложно. Нужно на трамвае проехать на северо-восточную окраину города и уже оттуда добираться. В Дубовку ездят машины, может, подберут.

Езда в переполненном гражданскими и военными трамвае оказалась сродни пытке, не снившейся никаким опричникам. Наступил полдень, когда Анна с мешком на плече и чемоданом в руке только с пятой попытки сумела втиснуться в салон дребезжащей и громыхающей по разболтанным рельсам электрической телеги. Назвать это латано перелатанное, с выбитыми стеклами сооружение деповских умельцев, трамваем можно было при большой фантазии. Но это никого не смущало, главное, что он двигался. Анне удалось на задней площадке притиснуться к стенке вагона и даже сбросить на пол мешок, но её подпирала толстая тётка в солдатской гимнастерке без петлиц, от которой шёл нестерпимый жар. Вкупе с горячим летним воздухом это создавало ощущение котла в аду, где варят грешников. На остановках люди вываливались и вваливались, но тётка не двигалась с места, что изматывало нервы и тело. Так доехали они до конечной остановки и вместе вышли. Тётка даже помогла мокрой от пота Анне набросить на плечо мешок и проникновенным голосом спросила:

– Куда ж ты, милая, путь держишь?

– К мужу в Дубовку. Не знаю, как добраться. Возьмут ли на машину или придётся пешком.

– Далече пешком. Шестьдесят вёрст будет. Вон видишь, на обочине машина стоит?

– Вижу.

– Пойдём. Я умею уговаривать шоферюг. Сама из их числа.

Около полуторки, крытой брезентом, возился с колесом пожилой с усами пшеничного цвета солдат.

– Помочь, браток? – спросила тётка.

– Не-е, я почти закончил, – ответил солдат и покатил колесо к передку полуторки.

Но тётка не стала его слушать, а перехватила колесо, легко его приподняла и ловко посадила на торчащие болты.

– Ты даешь! – усмехнулся солдат.

– Это вопрос или предложение? – хохотнула тётка, чем смутила пожилого шофёра.

– Да я…, – попытался он защититься.

– Подай ключ, – уже деловито скомандовала тётка, навинчивая гайки на болты.

Быстро зажав их, распрямилась и, отдавая ключ, сказала:

– Ты хороший человек, сразу видно.

Шофер аж засветился от этих слов, и спросил:

– Ты из наших?

– А то! «Захара» вожу от тракторного завода.

– Значит, тоже хороший человек, – погладил усы и довольный улыбнулся. – Зовут как?

– Дарья?

– А по батюшке?

– Просто Дарья, – отмахнулась тётка. – Ты, мил человек, куда едешь?

– В Дубовку.

– То, что надо. Ты мою родственницу подбрось, я, может, ещё сгожусь тебе.

Дарья словно загипнотизировала солдата, он сразу согласился, но с оговоркой, которая только порадовала Анну.

– В кабине не могу, только в кузове.

Анне совсем не хотелось ехать в кабине и болтать с шофером, её мысли были заняты мужем, детьми, и надвигающимися на Каменск опасностью оккупации.

– Не вздумай брать с неё, – пригрозила пальцем Дарья.

– Как ты могла, – насупился шофёр.

– Вот и отлично, Иван.

– Откуда знаешь моё имя? – шофёр чуть не выронил ящик с инструментом.

– А я колдунья, – засмеялась Дарья и закинула Анин чемодан за борт полуторки. – Полезай в кузов, милая.

Вдвоём с шофером они подсадили ее и забросили мешок.

– Ты только не высовывайся, за обмундирование спрячься, – попросил её шофёр

Машина была загружена новенькой солдатской формой.

Поблагодарив Дарью, Анна удобно устроилась между тюками и даже не увидела, как та ушла, а почувствовав, что машина, переваливаясь на неровностях дороги, поехала, тут же задремала. Недельное напряжение дало о себе знать.

Как доехала и сколько проспала, Анна не осознавала в момент, когда шофёр тряс её за плечо. С трудом открыв глаза, она не сразу поняла, где находится и кто это около.

– Приехали, – шофер перебросил через борт мешок, но так, что тот остался висеть на бортовом ребре. – Надо слазить. Дальше везти не могу, начальство накажет. Тебе куда?

Она молча протянула шофёру письмо мужа. Посмотрев на адрес полевой почты, он показал рукой на видневшийся купол церкви и сказал:

– Эти в землянках в степи за церковью. Так что иди прямо туда, километра два будет.

Так Анна и добралась до места, где находился Григорий.

III

Штаб 65-го запасного стрелкового полка 45-й запасной стрелковой бригады находился в недействующем станичном храме. Об этом Анне сказал на улице худой, с впалыми глазами, красноармеец. Гимнастёрка на нём висела мешком, выдавая исключительную худобу, а глаза жадно шарили по её вещам. Но просить он ничего не стал.

Зайдя в храм, так же забитый военными, но в основном командирами, она выяснила, что муж находиться в 3-й пулемётной роте, которая расположена за станицей в землянках.

Боже мой! В землянках и просто на земле, в овражках, под редкими деревьями и под кустами располагались красноармейцы. Узнать кого-нибудь в этой массе худых и пухлых людей было чрезвычайно трудно. В землянках спертый запах давно немытых тел, грязного белья и формы. Солдаты нестрижены и небриты. Большинство завшивело. Очевидно, что командиры и комиссары с преступной беспечностью относятся к удовлетворению элементарных нужд подчиненных им бойцов.

Анна переходила от одной землянки к другой, не различая лиц и не понимая, где может быть муж, пока не услышала его голос. Она остановилась и посмотрела в темный угол землянки. Что-то бесформенное снова позвало её. Она бросилась на голос и не узнала Григория. Опухший, словно покрытый водянкой, он лежал, не шевелясь, но глаза его светились огоньком никуда не девшийся любви. Анна подбежала к мужу и стала целовать его опухшие губы, щеки, повлажневшие глаза.

– Гришенька, родной! Да как же так! Почему они голодом убивают тебя…

В ответ Григорий произносил только имя жены:

– Аня…Аннушка…Анюта, Нюсенька, любимая…Нюрсик дорогой…

Солдаты в землянке смотрели на них с одобрением и затаённой завистью.

– Пойдем на воздух, – наконец пришла в себя Анна.

Она помогла мужу подняться с устланного травой топчана и вывела на воздух, предусмотрительно захватив с согласия остальных красноармейцев помятую цибарку[2].

Григорий сел на землю, тяжело дыша.

– Я сейчас, – засуетилась Анна.

Она положила около него чемодан и мешок с продуктами и побежала искать укромное местечко, где они могли бы провести те три ночи, которые ей отвел командир полка для общения с мужем. Такое место нашлось в овражке, где протекал небольшой ручей от родника, находившегося неподалёку.

Вернувшись, она застала мужа лежащим на земле, и испугалась.

– Ничего, Аннушка, я просто так, – успокоил её Григорий и стал подниматься. – Все хорошо.

С мешком за плечами, держа в одной руку деревянный чемодан, а другой поддерживая ослабевшего мужа, несшего цибарку, довела его до овражка. Пока он ел то немногое, что она, предупреждённая ещё Павлом Прокопьевичем, сразу дола, Анна, как смогла, обустроила место. Нарвала степных трав, наломала веток и натаскала сухого хвороста для костра и разожгла его. Потом заставила мужа снять с себя всю одежду и, удивившись обилию вшей и гнид в ней, отбросила в сторону. Набрала из ручья воды и поставила ведро на костер. И хотя июльский воздух был достаточно жарким, вода из ключа текла холодной. Подогрев её, она трижды с хозяйственным мылом вымыла мужа, тщательно прочесывая мелкой гребенкой волосы, избавляясь от паразитов, и только потом снова немного покормила. Григория потянула в сон, и он заснул в жидкой тени хилого шалаша. Анна же занялась варкой и стиркой его белья и одежды.

Откуда только силы берутся у слабых физически женщин! Проделав утомительную дорогу, недостаточно спавшая всё это время, она неутомимо старалась помочь мужу. Таскала хворост к костру, кипятила воду и вываривала сначала бельё, стирала его с мылом, выполаскивая в ручье, потом грязную гимнастёрку, штаны и портянки в том же порядке. А когда Григорий просыпался, понемногу кормила его. Ночь застала её в этих заботах, и уснуть она смогла только, когда всё закончила и развесила на просушку. Устроившись рядом с мужем на траве, она уснула мгновенно, но проснулась ещё до рассвета, почувствовав, как муж гладит её длинные смоляные волосы.


Снова покормив его, она поела и сама, за весь прошлый день во рту не было и «маковой росинки».

– Спасибо тебе, родная, – Григорий поцеловал жену, – я за два месяца в первый раз поел нормальной пищи и уже чувствую себя гораздо лучше.

– Как же ты здесь оказался? – спросила Анна, когда, укрывшись солдатской шинелью, они лежали на мягкой траве под звездным южным небом.

– Да я толком ничего и не понял. Сначала наши начали бить немцев и пошли вперед, а потов вдруг всё переменилось, и немцы остервенело полезли на нас. Всё пришло к полному бардаку, хотя мы отчаянно дрались. За три дня боёв мы ничего не ели. Я не знаю, что думали командиры, но бойцы догадывались, что дела плохи. Командир полка и весь штаб вдруг исчезли, за ними и другие командиры, и мы поняли, что попали в окружение. Армия превратилась в толпу беглецов. Никто не знал, куда идти. Двинулись на восток. И тут началось. Налетели самолёты и почти сразу появились танки.

– Родной ты мой, – погладила мужа по лицу Анна.

– Видела бы ты, как с бреющего полета немецкие лётчики расстреливали казачью конницу, которой некуда было деваться в открытой степи. Помню ещё машину финчасти, в кузове - солдата, бросающего в воздух деньги, красные тридцатки с криком: «Налетай!». Но их никто не брал. Колхозники за бумажки ничего не продавали, только меняли на вещи.

– А в городе?

– Какие города?! Нам бы, как кротам, под землёй от немца пролезть, – вздохнул Гриша.

– Как же так?

– Мы бежали под роем пуль, бросая убитых и раненых, отовсюду доносились их душераздирающие крики. Поминутно рвались танковые снаряды, танки давили людей и повозки с ранеными. Горело все: брошенные автомашины, повозки, тара, солома, сама степь. Бойцы убегали с оружием и без, в сапогах и босиком, в пилотках и без них, падали, прижимаясь к земле, прилипая к каждой рытвине. И всё-таки, кому-то удалось убежать, кто-то остался лежать на земле, а человек сто попало в плен, и я среди них. Тогда не знал, что это была капля в море пленных.

– Боже ты мой!

– И вот мы, плененные униженной красной армии, шатаясь, как пьяные, медленно тащимся под дулами немецких автоматов по избитому войной большаку. Слезы застилали глаза, жить не хотелось больше...

Анна в первый раз за время встречи заплакала.

– Ты, родная, не плач. Я ведь выжил, убежал.

– Расскажи.

– Только никому об этом ни слова. Никто не знает, что я был в плену.

– Вот те крест, – перекрестилась Анна и заодно перекрестила мужа.

– Это было 28 мая. Сборный лагерь военнопленных, куда нас повели, располагался недалеко от какого-то хутора в низине, обнесенной колючей проволокой. Под открытым небом там находились десятки тысяч пленных. Украинский полицай сказал нам об этом, добавив: «Москалям там дюже смачно буде». К этому лагерю, вернее в хутор, колонна пленных втянулась уже поздно вечером. Впереди и сзади на грузовиках были установлены прожектора, освещавшие колонну. Я решил бежать. Случилось так, что колонна поворачивала на другую улицу и в какой-то очень короткий миг ее часть оказывалась вне освещения. Как только я оказался в темноте, а шёл крайним, то сразу перепрыгнул через плетень, отбежал в глубь заросшего бурьяном огорода и распластался на земле. Когда колонна прошла, то во дворы заходили немцы с фонариками и осматривались. По счастью они были без собак и меня не увидели. Я отлежался с полчаса, а потом постучал в дверь хаты. Хозяйка открыла не сразу, зато пустила сразу. Я пробыл у неё ночь и день, а на вторую ночь ушёл. Хозяйка дала мне буханку хлеба, небольшой кусок сала и два десятка вареных яиц. И рассказала, как пробраться к своим. Около Кантемировки это случилось, поселок немцы ещё не заняли. Мне удалось обойти его, линии фронта не было, и через три дня догнал несколько солдат, уходящих в сторону Дона. Потом нас какой-то командир собрал в роту, и мы переправились через Дон у Богучар. Так с этой ротой я и топал до Дубовки. Мы даже в Сталинград не заходили.

– И что всё это время вы ели? – дрожащим голосом спросила Анна.

– Да ничего почти. Большую часть пути рота шла по обочине, по прошлогодней стерне, заросшей травою, так как сама дорога была забита людьми, конными повозками и буксующими в грязи автомашинами. Весь этот сумбурный поток двигался по раздолбанной дороге на восток. Траву ели, иногда натыкались на убитую лошадь, кое-что перепадало. А так – ничего. Только вода, потому что дожди шли, а потом пекло началось, и воды уже не было. Анечка, ничего страшнее этого отступления я в жизни не пережил.

– Милый ты мой, родной, – целовала Анна опухшее лицо мужа, – не надо больше об этом. Бог все видит, всем воздаст за дела их. У нас мальчики растут, они ждут тебя, ты должен вернуться.

– Я вернусь, обязательно вернусь, – тихо, но не совсем уверенно ответил Григорий.

– Я буду тебя ждать, – опять заплакала Анна. – Чтобы не случилось, буду ждать.

Григорий ничего не ответил и постепенно они, обнявшись, забылись тяжелым, но тревожным утренним сном.

IV

Три дня пролетели как одно мгновение. От хорошей еды Григорий пошел на поправку, отечность почти спала, а чистое без вшей бельё придавало ему уверенности в себе. Анна устала, но эта усталость скрашивалась радостью нахождения с любимым человеком. Войны словно не было, а была сезонная сельская жизнь, будто бы на сенокосе. Но…время требовало расставания. За Григорием уже приходил посыльный от ротного, своим появлением надавивший на настроение Анны, как на больной мозоль. Она засуетилась. Мешок с едой отдала Григорию, наставив его, как растянуть её подольше, авось что-то измениться.

– Измениться, – смуро ответил муж. – Обязательно измениться.

Анна заплакала, обвила руками шею мужа:

– Не отдам! Никому не отдам!

– Что ты, родная, я себе не принадлежу и тебе тоже.

– Я всё понимаю. Но не хочу тебя терять.

– Я не пропаду, я не дамся этим фрицам. Ты о детях беспокойся. Теперь со мной всё будет в порядке.

Они вышли из овражка и дошли до землянки. Анна несла почти пустой чемодан, в нем был небольшой кусочек сала да несколько сухарей. Ещё оставалась немного махорки в оплату за проезд.

– Зачем тебе эта рухлядь? – сказал Григорий. – Брось. Завяжи всё в платок, а я тебе пилотку дам.

– Вшивую?

– Нет.

Пока Григорий сходил в землянку, Анна сложила еду в платок и завязала его узлом.

– Пора, – определил муж тягостную минуту. – Пойдём к церкви, оттуда машины в Сталинград ездят. За взятку можно даже отпуск получить, но мне дать нечего.

– Мне тоже, – вздохнула Анна. – Ваню увидишь, передай привет. Продукты не давай, у него есть, Дуся сказала.

– Он и так на хорошей работе, заведует сапожной мастерской, только в другом полку.

Они дошли до церкви во время, как раз отходила машина на Сталинград. Быстро договорившись с шофёром за пачку махорки, супруги обнялись и расцеловались. Подсадив Анну в кузов, где уже было несколько красноармейцев и местных жителей, Григорий долго махал рукой и ничего, кроме жены, пятном выделявшейся в его глазах, не видел. Анна же сквозь пелену слез почти его не различала. Так и простились они на этой проклятой войне, где цена человеку дешевле понюшки табака.

Обратный путь был сплошной мукой.

Советские войска по приказу Ставки отходили к Большой излучине Дона, что бы не попасть в окружение. Начавшееся 7-го июля отход соединений Юго-Западного и Южного фронтов к Дону продолжался в течение 10 суток. На всех дорогах в эти дни была невообразимая сумятица, никто толком не знал, где немцы и как скоро они перережут пути отхода наших войск на Ростов, что так беспокоило Анну.

Она успела буквально за час до занятия Лихой фашистами проскочить её только потому, что Каменск, уже оставленный Красной Армией немцы, двигавшиеся со стороны Луганска и со стороны станции Глубокая вдоль железной дороги, занять ещё не успели и он был как бы ничейным.

Забежав домой и расцеловав сынов, Анна увидела на комоде солдатский треугольник со знакомым почерком. Письмо каким-то неведомым образом опередило её. Прочитав его, она села на стул и долго сидела молча. Потом к ней подошли дети и спросили, что случилось. Она объяснила им, что их папка девятого июля убыл с воинским эшелоном в неизвестном направлении в сторону наступающих немцев.

К вечеру 15 июля передовые отряды немцев вошли в Каменск.

С тех пор от Григория не было ни письма, ни каких либо других вестей о нем. До самого конца жизни Анны он числился пропавшим без вести.

Где? Это так и осталось военной тайной, несмотря на все поиски Анны.

24 марта 2006 года Григорию исполнилось бы сто лет. Ане на два года позже – 26 июня 2008 года


[1] В 1942 году килограмм масла стоил по сортам 15, 17 руб. и 20 высшего сорта. – Парижское. Четвертинка водки стоила 3 руб., 15 коп. поллитра – 6 руб. Колбаса стоила 15 – 18 и более дорогая, Брауншвейская – 24 руб. 22 – языковая. Килограмм мяса – 9 руб., сахара 3 руб. 80 коп. Килограмм ржаного хлеба – 30 коп., белого – 52, французская булка – 16 коп. Пирожное 1 руб. По карточкам норма хлеба детская была – 400 г., рабочая – 800 г. На рынке у спекулянтов всё это, и многое другое, продавалось в три-пять раз дороже. Буханка хлеба, например, стоила от 500 до 800 руб.

Средняя зарплата составляла от 800 до 1000 руб. в месяц.

[2] Цибарка – ведро.

Вячеслав Родионов

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе