Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Свиданье посреди войны

вкл. . Опубликовано в Проблески времён Просмотров: 1711

I

Весной 1942 года радио ничего утешительного не сообщало. На всех фронтах положение было тяжелым, немцы наступали, наши несли тяжелые потери и целыми армиями попадали в котлы. Под Харьковом немцы окружили и уничтожили крупную группировку войск Красной армии. Лишь немногим бойцам и командирам удалось прорваться и уйти к своим.

Штаб Южного фронта еще до этих событий обосновался в городе Каменске Ростовской области в двухэтажном кирпичном особняке на пересечении улицы Арсенальной с центральным проспектом Карла Маркса. Город наполнился холеными штабными офицерами, и многие женщины заводили с ними романы, несмотря на вероятную их краткость. Городские власти, получив соответствующие распоряжения свыше, занялись организацией обороны города и начали возводить на его окраинах оборонительные сооружения, вывозя из частных дворов камень-песчаник. Специально отряжённые с предприятий рабочие бригады разбирали сложенные из него разграничительные между дворами заборы.

Анна мало понимала, что происходит, как из сводок Советского Информбюро, так из жизни города, который немцы не бомбили, да и находились ещё достаточно далеко. Не понимала и потому, что штабисты с дамами ежедневно посещали находящийся рядом с её домом ресторан, в котором всё ещё играли музыканты. Не понимала ранней суматохи начальства горпромкомбината, где работала, которые в случае прихода немцев то ли собирались минировать его, то ли просто бросить, разломав оборудование. Понимала только свою усилившуюся тревогу, остро забередившую душу после сообщений о поражении наших войск под Харьковом, где на Барвенковских позициях находился её муж Григорий, последнее письмо от которого она получила ещё в начале мая. Что с ним? Жив ли? Тревога перемежалась со жгучей жалостью к двум их мальчикам, четырех и полутора лет, которых ожидала страшащая неизвестность немецкой оккупации.

Тяжело было с едой. Урожай с прошлогоднего огорода, что километрах в пяти от города, закончился ещё в мае, а с нового только-только пошла зелень, которую она приносила, отправляясь туда с рассветом. Продуктов, что выдавали по карточкам, тоже не хватало, а то и просто не было, кроме хлеба. Так что концы с концами едва сводились. Правда в последние дни две её сестры, потерявшие мужей в первые месяцы войны и нашедшие себе новых из штаба Южного фронта, приносили кое-что из офицерских пайков, которые им доставались.

Анна работала от горпромкомбината надомницей, шила для армии нательное бельё, смотрела за детьми, кормила их, чем могла, но тревога и назойливые мысли, что муж погиб где-то на Украине, надламывали душу. Она понимала, что это война, что на ней солдаты умирают сотнями тысяч, сколько вдов уже получили в городе похоронки, и все же до конца не верила в гибель Григория. Не верила и всем говорила, что он скоро объявится. И оказалась права.

Вернувшись пятнадцатого июня с работы с новой партией раскроя, она нашла в почтовом ящике солдатский треугольник с родным почерком. Сердечко чуть не выпрыгнуло из груди. Тут же вскрыла письмо и прочитала. Муж сообщал, что его перевели на новое место службы в состав запасной дивизии, расположенной в Дубовке, что в шестидесяти километрах от Сталинграда. Он жив и, по-прежнему, верит в свою судьбу, зная, что с ним ничего не случиться. Просил беречь детей, себя. Писал, что любит и очень скучает.

Поцеловав письмо, она, как на крыльях, пролетела двор, окликая сынов:

– Папка жив! Папка жив! Он письмо прислал.

Ребятишки выскочили из дома, выглянули из дверей жившие в этом же дворе родственники – жена родного брата Евдокия и тетка Федосья.

– Эдик, Славик! Живой наш папка! Жив! – помахала письмом Анна. – Ребятки, пойдёмте, прочитаю вам, что пишет.

И они сели во дворе под грушиной, туда же подтянулись и родственники. Прочитав письмо, она обняла детишек и вдруг заплакала, Славик стал обнимать и жалеть мать, Эдик тоже заплакал.

– Поплачь, легче будет, – сказала тётка Федосья. – Пойдём, Дуся.

Родственники ушли, а мать с детьми долго ещё сидели под деревом, поочерёдно лаская друг друга и перечитывая отцовское письмо с войны. Потом пошли в дом ужинать. Пораньше уложив ребятишек спать, Анна села писать ответное письмо мужу. Написала три страницы про всё, что происходило с ними, про сутолоку в городе, про страхи, что немцы могут скоро захватить город и тогда переписка станет невозможной. Поклялась, что сохранит детей даже ценой собственной жизни. Писала, что любит, что устала от проклятой войны, которой конца не видно, про сестёр, нашедших себе, взамен погибших, новых мужей из офицеров, про родственников во дворе, про то, кто из знакомых погиб, кто вернулся израненный. Закончив, вложила листы бумаги в сохранившийся конверт, надписала адрес полевой почты, обратный адрес и, осенив крестным знамением спящих ребятишек, перекрестилась и легла в кровать. Долго не могла уснуть, а ранним утром, оставив для детей еду на столе и опустив письмо в почтовый ящик, убежала на железную дорогу собирать вдоль полотна выветрившейся из вагонов уголь, запасая на зиму. На душе не было прежней тяжести…

Она вошла во двор с двумя тяжелыми ведрами, и её окликнула жена брата Евдокия.

– Нюся, зайди, поговорить надо.

Анна почувствовала, как опять заныло сердце, а к горлу подкатил горький комок. Нежели, с Григорием?

– Сядь, – попросила невестка.

– Что случилось? – тяжело опустилась на табурет Анна.– С Ваней или Гришей?

– Ничего, оба живы. Я сегодня получила письмо от Вани, он написал, что твой попал в тот же полк, где и он воюет.

– Не может быть?

– Как видишь, может, – уверенно подтвердила Евдокия, – Только есть в письме то, что тебе Гриша не написал.

– Ранен, что ли? – ещё больше сжалось сердце.

– Нет. Но может хуже. На, прочитай.

В наступившей тишине обе женщины в напряжении сидели за столом. Одна дрожащими руками держала письмо перед глазами, наполнявшимися слезами, другая, до боли сцепив пальцы рук, не мигая, смотрела на неё.

– Так он с голоду помирает! – вскрикнула Анна, положив письмо на стол.

– А всё потому, что долго отступал из Украины без еды. Да всё пешком, – глухо объяснила родственница. – Тебе он не мог об этом написать, а Ваня написал. Так, что нужно собрать продукты и ехать в эту Дубовку.

– Что же это такое? – растерянно смотрела Анна на невестку. – Что это за Красная армия такая, если своих голодом морит и нас защитить не может?

– Ты об это нигде не ляпни, – предостерегла Евдокия.

– Боже мой! Боже мой!

– Слушай, – прервала её невестка. – Ваня писал раньше, что в их части тоже еды нет. Кормят даже не каждый день. В котел наливают воды и засыпают муку, получается жижа, похожая на клейстер, от такой еды ещё и дизентерия распространяется. Но Ваня в основном составе полка сапожничает – это как-то спасает. А твой прислан со сборного пункта, их вообще не кормят. Так, что ехать надо немедленно. Детей я возьму к себе.

Евдокия открыла комод и достала из него платье и хромовые сапоги.

– Возьми. Свои и Григория вещи тоже, да отправляйся завтра же на хутора. Там обменяешь вещи на яйца, крупу, сало. Может, ещё чего достанешь. Сухарей мы тебе соберем, свои возьми. К сестрам обратись, может, чем помогут. Попробуй отоварить карточки вперёд, объясни ситуацию[1]. Иди, собирайся. Да, деньги есть?

– Совсем мало.

– Я дам немного, у Федосьи возьми, у неё есть. Сестер попроси. На базаре у спекулянтов купишь пару бутылок водки, а главное, махорки. И придержи немного денег на дорогу. К брату Ивану не ходи, к нему недавно приезжала моя сестра, он не нуждается.

Пока невестка поучала, Анна продумывала, как уговорить начальство дать ей отпуск и справку, в какой хутор отправиться, как обменять на продукты вещи, а что из весьма скудного гардероба оставить на случай оккупации или других непредвиденных ситуаций.

Она вышла от невестки со смешанными чувствами радости, что муж жив, и тревоги за его состояние. Дети играли со сверстниками на улице, поэтому никто не помешал ей отобрать и сложить в узел часть своей одежды и выходной мужнин костюм, который ей очень нравился. Туда же положила красивую льняную скатерть и несколько тарелок кузнецовского фарфора, доставшегося от родителей. Завязав узел, попробовала его поднять, вроде оказался по плечу. Она уже привыкла носить с огорода чувалы с урожаем или тяжелые цибарки с углём.

С улицы вернулись дети, и сразу к столу.

– Мам, есть хотим, – попросили они.

– Будете окрошку, я в неё немного тушёнки положила. Тетя Павлина дала?

– Будем, будем! Наверное, с тушёнкой очень вкусно?

– Конечно, вкусно и сытно.

Анна достала хлеб, заметив при этом, что дети не тронули ни грамма от дневной порции, отрезала каждому кусочек и положила в хлебницу. Ребятишки, хоть и очень хотели есть, но хватать хлеб не стали. Мать налила им полные тарелки окрошки, в которой была и молодая картошка, и редиска и зелёный лук и даже немного щавеля. Налила и себе. Только после этого, прошептав молитву, принялась есть. Дети тоже. Она ела и думала, как лучше объяснить ребятишкам, что скоро поедет к отцу, что он очень болен. Скрывать от них ничего не хотела, просто дала доесть.

– А теперь послушайте, – Анна собрала посуду и сложила её в тазик для мытья. – Дядя Ваня прислал письмо, где написал, что наш папка сильно болеет, и совсем изголодал. Я должна поехать к нему.

– Воевать? – загорелись глаза у Славика. – А куда?

– Под Сталинград, в Дубовку. Там немцев нет, и не бомбят. Надо помочь папке, накормить и подлечить его.

– Мы как? – встревожился Славик, – Я же с Эдькой не справлюсь, он мелочь ещё.

– Вас будет кормить тетя Дуся, а спать будете дома. Я скоро вернусь.

Ребятишки притихли. Мать посмотрела на них и добавила:

– А завтра на пару дней уеду по хуторам менять вещи на еду. Вас покормит тетка Федосья. Понятно?

– Понятно, – ответил Славик, а Эдик заплакал.

– Не бойтесь, со мной ничего не случиться.

Они ещё посидели и поговорили об отце. Потом ребятишки убежали на улицу, а мать пошла к сёстрам. Вернулась с деньгами, что дал ей Павел Прокопьевич, муж младшей сестры Клавдии, средняя – Павлина дала банку яичного порошка и три банки тушёнки, всё американское, поставленное по ленд-лизу. Такого слова Анна не знала, да это и не имело никакого значения. Она только подумала, что в штабах совсем не голодают, как несчастные солдаты на передовой. Но ничего сестрам об этом не сказала. А ещё они дали самое ценное, можно сказать валюту того времени – десять пачек махорки. За махорку можно будет и на поезд сесть, и на машине подбросят, и к мужу пропустят. Анна, рассыпала махорку в тридцать сшитых ею маленьких кисетов, как посоветовал Павел Прокопьевич, а он знал, что говорил.

Отпуск получила без особого труда, справку тоже. Предприятие сворачивало деятельность, заказы от армии на пошив белья уже не поступали. В этот же день она на попутной машине уехала в хутора, откуда вернулась с половиной мешка пшёнки, ведром яиц, пересыпанных для сохранности подсолнечными семечками, и трехлитровой банкой топленого масла. Единственное, что она купила на базаре – так два кустка хозяйственного мыла, за них отдала большие деньги и ничуть об этом не жалела.

Вернувшись домой, разделила продукты на три части. Большую сложила в мешок, перевязав его в горловине широкими лямками, чтобы удобнее было нести на плечах, как рюкзак. Другую, меньшую – положила в небольшой деревянный чемодан, куда добавила теплую кофту и смену белья. Крупу, яйца и карточки, которые не стала отоваривать, оставила Евдокии, чтобы была еда для детей, подумав, оставила и полкуска мыла. Прибравшись по дому и приготовив еды для ребятишек, она в этот вечер легла раньше обычного, вместе с ними.

Утром 25 июня Анна пошла на вокзал в надежде уехать до узловой станции Лихая, откуда железнодорожная ветка шла на Сталинград. В Каменской повезло, она села в пригородный поезд, но добиралась двадцать пять километров целый день, и потому не успела на отходящий в Сталинград поезд.

II

Вокзал в Лихой забит народом. Беженцы с Украины, Воронежской области перемешались с солдатами, которым удалось вырваться из Харьковского котла, и теперь они откатывались либо на к Ростову, либо к Сталинграду. Измождённые беженцы, замученные страхом и неизвестностью их голодные дети, глаза у них потухшие и тоскливые. Красноармейцы неряшливо одеты. Во всяком случае, Анне их вид не добавил оптимизма.

Сидящая рядом с ней на полу вокзала женщина, до того молчавшая, вдруг обратилась к ней:

– Вы на беженку не похожи. Едете к родным или по делу.

– Можно сказать, что к родным, – согласилась Анна. – К мужу под Сталинград.

– Господи! – охнула женщина. – Я тоже. А где ваш муж? Мой в Дубовке.

Теперь ахнула Анна:

– Так мой тоже там.

Женщины встали, познакомились и обменялись сведениями, которые имели. Но ничего утешительного не вышло. Рита, сама из Глубокой, два дня не могла уехать на Сталинград. В воинские эшелоны не брали, комендатура строго следила за этим, а единственный пассажирский поезд на Сталинград не мог вместить всех желающих. Даже на крыши вагонов.

– Есть вариант, но одной мне не очень хочется это делать, – в заключение разговора сказала Рита. – Вот если ты, Аня, согласишься, тогда с рассветом попробуем.

– Что за вариант?

– Мне один командир подсказал, что воинские эшелоны обязательно останавливаются на станции Репная, что в пятнадцати километрах от Лихой. Там комендатуры нет и можно договориться с военными. С тобой я пойду, тем более, что можем до самой Дубовки добираться вместе. Пойдёшь?

– Куда идти то? – не поняла Анна.

– К Репной. Здесь мы можем просидеть не одни сутки.

Анна согласилась и, едва забрезжил расчет, нагрузившись поклажей, женщины, сначала вдоль железнодорожного полотна, а потом степью, отправились к цели.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе