Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Как поссорились Матвей Иванович с Матвеем Ивановичем

вкл. . Опубликовано в Ментальная терапия Просмотров: 1305

(история, которой могло бы и не быть)

I

Дождавшись, когда последние благочинные обыватели стольного казачьего града Новочеркасска глубокой ночью затихли в своих и чужих постелях, а молодежь всё, что душа принимает, выпила и, уколовшись, попадала мимо любых постелей, и не дождавшись за многие месяцы хоть какой никакой захудалой кобылы, проскакавшей по улице, старорежимный Донской войсковой казачий атаман Матвей Иванович Платов решил воспользоваться своей рукой.

Днём прошёл обильный снег, и на плечах атамана в свете уличных фонарей сверкали великолепные эполеты, а на голове красовалась пушистая папаха. Природные украшения на старинном мундире нравились легендарному атаману, и не было бы намерения что-либо нарушать, если бы поганцы-голуби за долгие сухие дни осени не разукрасили его лицо бело-зелёными пятнами и подтеками помёта. В царские имперские времена чистолюбивые казаки всегда мыли памятник, и атаман был свежим и опрятным.

Казачий герой тяжело понёс металлическую руку к своему плечу, но от долгого бездействия ничего сразу не получилось. Да и забыл он, что держит в ней шашку, которой можно нанести непроизвольное и обидное увечье, или саму шашку повредить. А уж исправлять никто спешить не будет, сомнений здесь не было, насмотрелся он на современных крутых атаманов и их сподручных, некоторые вообще инородцами были. Матвей Иванович решил сначала вложить шашку в ножны, и только потом повторить попытку. Дело оказалось весьма затруднительным, и атаман, в который раз пожалел, что вместе с ним не восстановили у его ног пушки. Можно было бы присесть и отдохнуть, особенно тяжелыми зимними ночами, или вот шашку положить, а то ножны, скорее всего, сделали без отверстия. «Надо посмотреть, – решил атаман и попытался повернуть голову. После титанических усилий ему, наконец, удалось её наклонить так, что стали видны ножны, но снежная папаха при этом свалилась. Поэтому получилось два разочарования: и шашку некуда было вложить, и украшение испортилось. Матвей Иванович вздохнул. И тут пришла простая, как казачья прошлого века правда, мысль: «Брошу-ка я её, никто теперь шашку не носит, тем более на высь». Остался же Ермак Тимофеевич на Соборной площади без шапки Мономаха в руке, и ничего. Стоит, как стоял, да и заметил ли кто».

Металлические пальцы пришлось разжимать, через силу, зато шашка выпала, и можно было потянуться к плечу.

Пригоршня снега освежила лицо, вторая стерла следы голубиных художеств, третья вернула забытые ощущения умытости и утренней свежести. От этого настроение улучшилось, и Матвей Иванович решил размять члены. Проделав несколько тяжёлых движений, он, наконец, понял, что ему послушны и ноги, и руки, а шея позволяла вертеть головой в разные стороны. Только туловище почему-то могло разгибаться и сгибаться, но никак не желало осуществлять повороты. Это дало бы возможность, не отрывая ног от пьедестала, обернуться и посмотреть на фасад Атаманского дворца. Матвей Иванович с того памятного дня 16 июня 1993 года, когда его вернули на историческое место на площади, с каждым годом, потом месяцем, а последнее время уже днями всё меньше переставал замечать входящих во дворец казаков. Правда, проходили через площадь разные гражданские, но возможно они просто шли мимо в парк, да и были ли они казаками, легендарный атаман не знал. Вообще не ощущал он никакой казачьей, а уж, тем более, столичной ауры в основанном им граде, да и не видел потребности казаков в Атаманском Правлении, и от того печалился.

– Наверное, квартирант Ильич с моего пьедестала постарался в прошлом веке, чтобы казаки по делам к другой власти ходили, – мелькнула мысль.

Матвей Иванович сразу её прогнал, ибо никак не хотел вспоминать того пакостного факта, что, когда его сняли и увезли, то на родном пьедестале водрузили большевистского идола, а Атаманский дворец переименовали в горком загадочной КПСС. Как он думал, скорее всего, это была какая-то интернациональная инквизиция. Иначе как объяснить, что даже теперь люди подходили к нему, а смотрели на дырки в пьедестале и рассуждали не о доблести донских казаков и их триумфе в Париже, под его водительством, а о расстреле здесь в 1962 году женщин и детей. С одной стороны атаману было обидно за себя и казаков, а с другой – жалко убиенных, да и этих живых, оскопленных инквизицией, недавно только прикрытой. А вот ликвидированной ли совсем, этого атаман не знал. Знал только, что ничего интернационального не бывает – это лишь ловкий камуфляж одного народа перед остальными, обычная военная стратегия. Да ещё предатели себя так называют для зачистки собственной совести.

– Надо бы шашку поднять, грех это - национальный казачий атрибут за просто так бросать, – укорил себя атаман за минутную слабость духа.

Он напрягся и оторвал сначала одну ногу от пьедестала, потом другую. Сел и передохнул слегка, лишь затем спрыгнул наземь. Шашка лежала в пушистом снегу, словно на большом ворсистом ковре, которые были когда-то в его доме. Где они теперь? Вряд ли в музее. Скорее всего, интернационалисты пользуются, как и всей другой частной и войсковой казачьей собственностью. «Пущай их, – решил атаман. – Раз казаки сваво вернуть не могут, чего уж гутарить о дуване».

Матвей Иванович поднял шашку, решив никогда более из рук её не выпускать, и гулкими, даже на снегу, шагами направился к дворцу.

Атаманский дворец был глух как тетерев, ни в одном из окон не горел свет, двери крепко заперты, стражей никаких. Зато висели таблички, извещавшие, что здесь находятся сразу два казачьих войска.

– Диво! – воскликнул Матвей Иванович. – Неужто Дон раздвоился и течет двумя реками? Но тогда одному войску можно оставить название – Всевеликое Войско Донское, а другому – Танаисское Всевеликое войско. И справедливо будет, а то я много споров меж казаками около себя слышал, кто родовой и потомственный, а кто так себе или вовсе нет. А ведь спорить нечего, следует всех родовых и потомственных в Танаисское войско определить, а остальных в Донское. Столицу первым определить в Старочеркасске, и меня туда перенести, как родового. А вторым – Новочеркасск, как безродным. Может, тогда перестанут делиться.

И тут Матвей Иванович вспомнил, что летом 2003 года, когда отмечали его двухсотпятидесятилетие, вроде как поставили ему же ещё один памятник. Но, как слышал он от обывателей, чуть ли не на осле, такой мелкий конь оказался под столь крупным казачьим атаманом. Всё это время Матвей Иванович считал разговоры неуместными шутками, ибо по его разумению памятник должен быть только один, остальное либо издевательство над здравым смыслом, либо его полное отсутствие у тех, кто это сделал. Одним словом, не верил великий Донской атаман, что над ним могут учудить, несмотря на столь почтенный возраст.

– Бронзу, что ли девать некуда? Так лучше пушки мне вернули бы, – крикнул прямо в темные окна Атаманского Дворца Платов.

Грохот получился мощный, даже сбил с крыши дворца нависающие шапки снега. Неожиданно зажегся свет в вестибюле, и на порожки вышел ночной сторож. И ничего казачьего на нём не было, даже шаровар с лампасами или папахи какой. А был он в накинутом на плечи драном тулупе, и с шапкой-растегайкой, уши, от которой торчали в разные стороны. Не обратив никакого внимания на стоящего перед дворцом атамана, сторож матерно выругался и вернулся к себе. Свет в вестибюле погас.

– Души они, что ли свои проинтернационалили? – опять громыхнул Платов. – Пойду ка я к новому Платову расспросить, что он думает про нонешних казаков и их атаманов. Да поинтересуюсь настоящий ли он атаман или так себе – шутка.

Матвей Иванович развернулся, и его медные ступни стали печатать на снегу четкие следы. Дорогу к храму он знал.


II

Новорежимный Донской войсковой казачий атаман Матвей Иванович Платов дремал, сидя на коне. Он уже смирился с этой животиной, рождённой людским скудоумием, а потому несчастной. Ну, каково всё время чувствовать себя убогой под столь знатным седоком, да и ему радости доставлять мало. Н о, в конце концов, животина тоже смирилась, почувствовав, что седок её, человек почему-то угрюмый, неразговорчивый, видимо чем-то ущемлённый. Так и составили они неразлучный симбиоз двух существ, не ожидавших от белого света ничего путного.

Матвей Иванович больше любил зиму и не потому, что летом бронза раскалялась, доставляя неудобства, и городская пыль забивалась во все извилины тела. Он вообще не знал, что памятники положено мыть с порошком или мылом, и считал вполне естественным – пылится, словно ненужная вещь на чердаке. Может когда-нибудь его туда и упрячут, что будет вполне справедливо по его же мнению. А любил он зиму потому, что в это время года на бульваре прохаживается меньше людей или их не бывает вовсе. Для него это оказалось важным уже в первую зиму стояния на бульваре. И всё из-за городских обывателей, не скрывавших своего пренебрежения к памятнику, потому, что конь повёрнут к Вознесенскому Войсковому собору тем, что с трудом можно было назвать крупом, а многие обзывали задницей. Ну, спиной, соглашались некоторые, более терпимые горожане. Казакам, водрузившим памятник здесь, было, в сущности, всё равно, как он повёрнут, что не добавляло атаману оптимизма.

После праздничной бестолковщины, когда их открывали, он больше не видел в Новочеркасске стечения казачества в таком количестве. И уже тогда понял, что является памятным атаманом только одной его части – некоего загадочного реестра. Такого Матвей Иванович на Дону не помнил. Знал, что украинский казачий реестр существовал давным-давно в Польском королевстве, и был заинтригован его появлением в Новочеркасске. Ляхи, что ли захватили родные его места? Единственное, что смущало, так это наличие среди ляхов и просто обывателей Новочеркасска лиц неустановленной национальности, или вовсе горцев, которые особенно издевались над его мерином. Может, ляхи покорили горцев, а возможно совсем наоборот. Всё так оказалось запутано.

Кого-либо спросить о столь странных обстоятельствах укоренения реестра на Дону он не мог. Старорежимный Платов стоял на прежнем своём месте, и с роста коня не был виден, да и разговаривать с ним особенно не хотелось. Придётся ведь выяснять кто подлинный, а кто мнимый. Себя Матвей Иванович считал подлинным, а того атамана всего лишь презренным новоделом, к тому же недоделанным. Ермак давно укоренился и даже устоял в лихие советские времена на Соборной площади сзади справа, и обозревал дали за речкой Тузлов, больше похожей на сточную канаву. Теперь же ничего не видел, и слышать не желал, намертво вцепившись в российский имперский флаг после того, как, заглядевшись на красоту донских степей, потерял бдительность, и у него уперли корону российской империи – шапку Монамаха, за которую он должен был голову отдать, но не отдал. Впрочем, всё ещё возможно, времена то какие. А памятника генералу Бакланову, пьедестал от которого стоял сзади и слева на той же Соборной площади, так и не восстановили. Впрочем, Матвей Иванович точно не знал, была ли на нём фигура или только орел. «Нет матросов – нет вопросов, – сказал себе Матвей Иванович понравившуюся фразу, которую слышал во время открытия их с животиной для всеобщего обозрения и скабрезных шуточек.

Так и остался он сидеть в полном внутреннем опустошении, можно сказать вакууме, никем не любимый, никем не обласканный, но не утративший атаманской гордости и даже спеси. Поэтому ни разу не собрался осмотреть город, который основал, посетить старинное кладбище с поклоном усопшим предшественникам и последователям.

В эту зимнюю ночь после обильного снегопада, он сначала дремал, а потом далеко за полночь и вовсе оказался во власти беспокойного сна. Захотелось Матвею Ивановичу увидеть себя гарцующим на белом дончаке по Елисейским полям Парижа. Или в куртуазных танцах вдохнуть ароматы французских духов, нежнейшими волнами накатывавших на него от самых красивых дам. Захотелось ещё раз повторить королю свою знаменитую фразу: дайте мне тридцать тысяч мадмуазелей на ночь в мой казачий стан, и через девять месяцев получите тридцать тысяч отборных казачат. Он вспомнил роскош ные альковы, в которых проводил горячие ночи, и особенно ранние утренние остановки у харчевни, чтобы выпить кофе. «Быстро! Быстро!» – кричал он нерасторопному французу. И каково радостно было через пару дней узнать от своих казаков в Булонском лесу, что все харчевни и забегаловки Парижа спешно переименовываются в «Бистро!» Но ничего из славного прошлого атамана никак не грезилось. Вместо этого в голову залетела давно кем-то брошенная мысль, что надо это убожество, его, стало быть, с животиной, запихнуть в какой-нибудь глухой угол города.

Разочаровавшись, атаман резко пнул ногами мирно дремавшую животину. От неожиданности та взбрыкнула, едва не скинув седока.

– Что это вы? – обиженно произнесла она, когда атаман, наконец, уравновесился на её хребтине. – Обычно доброжелательный и вежливый такой…

– Ты уж прости, мой конь, за несдержанность!

Матвей Иванович искренне пожалел доставшуюся ему животину. В самом деле, чёрствые люди определили их друг к другу, и стоять придется вместе, хочешь того или нет.

– Чего уж там, – понурил голову конь. – Сживёмся – слюбимся.

– Мне вот, что кажется, – в задумчивости произнёс атаман. – Нас с тобой могут в Ростов перебазировать. Там же сидит реестровый атаман, что поставил нас здесь. Я слышал, у него целый подъезд сбоку в областной администрации. Место не самое лучшее, но Ростов теперь южная столица, а не захолустье как нынешний Новочеркасск. Даже президент России в Ростов приехал, а на наше открытие не захотел, в Таганрог к морю подался.

– Это вряд ли, – возразил конь и спросил: – Президент, это монарх?

– Да вроде того, – уклонился от ответа убеждённый монархист. – Если вряд ли, то сидеть нам здесь, пока в России какая другая власть не образуется. У них всех устойчивая привычка выработалась, как власть меняется, памятники сносить спешат. Хоть казаки, хоть неказаки.

– А может, и нет, – прохрипел конь, зима давала о себе знать простудой. – Слышал я разговоры местных обывателей, пока вы хоть какого казака днём высматриваете. Так сплетня бродит, будто нас с вами скоро разлучат. Меня заменят. И не в музей отвезут, в лучшем случае на свалку, на колбасу я совсем не гожусь.

– Ну, что ты, мой конь, – Матвей Иванович готов был даже заплакать, но был мороз и воды ни в нём, ни на нём не оставил. – Я заступлюсь за тебя.

– Как же вам это удастся? – усомнилась животина.

– Не слезу с тебя, и всё тут, – твёрдо сказал атаман, поверив тому, что сказал.

– Никто нас спрашивать не будет!

Оба замолчали, словно пережевывали сплетню. И в это время послышались гулкие шаги.

– Кого нелёгкая несёт в столь неурочный час? – атаман стал вглядываться сквозь покрытые снегом деревья.

– Так это Платов идет, тот, что за углом от нас стоит, – ответил конь, которому снизу было хорошо видно, шапки снега на ветвях ему не мешали.

– Он, что с пьедестала свалился? – недоумённо спросил Матвей Иванович

– Бывает, – философски отозвалась мудрая животина.

Действительно, к конной группе памятника Донскому Войсковому казачьему атаману Матвею Ивановичу Платову, герою Отечественной войны 1812 года, медленно приближался с шашкой на высь пеший памятник Донскому Войсковому казачьему атаману Матвею Ивановичу Платову, герою Отечественной войны 1812 года.


III

– Здорово ночуете, Матвей Иванович! – приветствовал новорежимного Платова старорежимный.

– Слова Богу! Не спиться, аль что?

– Тоска заела, хочется общения. А ещё вопросы накопились, в одиночестве никак не разрешишь.

– Так и шёл бы к Ермаку Тимофеевичу, чего самому с собой разговаривать? Жизнь то у нас одна была.

– Что Ермак, он нашей жизни не ведает. Да и тайна за ним загадочная тянется.

– Это какая же?

– Сказывали, что и не утонул он вовсе, а патриархом Гермогеном сделался и царя Михаила Романова на престол сажал.

– Да, выходит птица высокого полёта. То-то я никак не пойму, сто им мы с конём здесь, так он ни разу даже не поприветствовал нас, и головы не повернул в нашу сторону.

– А чего на вас смотреть? – удивился старорежимный Платов. – Такие кони разве под атаманами ходили? Одно убожество.

Вздрогнули оба и новорежимный Платов, и его животина. Особенно обиделась она.

– Ну, чего плохого кому сделал? – сокрушенно подумал конь. – Кого обидел? Кого лягнул? Всяк норовит плюнуть в мою сторону. Вот и этот пешодрал туда же. Сам даже пони не имеет, а берётся о конях судить.

Но вслух ничего не сказал. Зато новорежимный Платов заступился за свою животину.

– Ты, Матвей Иванович, давно то коней видел? – с ехидцей спросил он. – Может, вообще забыл, как выглядят? О двух ногах, али о четырех? В Питере конь под императором Николаем Первым на двух стоит, сказывали обыватели. Мой – четыре имеет, нормальный и смирный.

– Молодец, какой, – подумал конь, окончательно простив атамана за недавний тычок.

– Не в конях дело, – покачал шашкой старорежимный Матвей Иванович. – Я так думаю, что вы ненастоящие оба.

– Ты ради этого вопроса сюда притопал? – отпарировал новорежимный Матвей Иванович. – Грамоте обучен? Читай на пьедестале, там доходчиво написано.

– Написать всё можно? А кто ты на самом деле, разобрать бывает невозможно. Казаки около меня рассказывали занятную историю. Послушай. В одной станице сначала поставили на насыпном кургане Сталина, был такой правитель на Руси. Когда умер, голову на памятнике заменили на писателя Горького, в а руку клюку всунули. Благо фигура вождя стояла в длинной шинели, ничего больше менять не пришлось. А потом и вовсе казака из писателя сделали. Клюку на шашку заменили, шляпу на папаху, а усы оставили. Или вот совсем свежая история. В райцентре Глубокая чего удумали, а ведь там во главе района атаман, пустой человек, сказывали. Так у него чудный памятник на пьедестале стоить всем на загляденье. Длинное туловище от поэта Маяковского увенчано головой моего бывшего квартиранта Ильича. Так и кто из всех этих памятников настоящий?

– Мы настоящие, – решил конь поддержать своего седока.

– Ты чего своей худобе дозволяешь, атаман?! – воскликнул старорежимный Платов.

– Это не худоба, а боевой мой товарищ и спаситель в трудных моментах, – отрезал новорежимный Платов

– Не худоба, так не худоба. Ты, Матвей Иванович, лучше мне скажи, куда казаки из столицы подевались?

– Сам дивлюсь. Прошедший день высматривал, высматривал, так и не увидел. В Ростове они, наверное. Моё начальство там сидит, в реестре каком-то.

– А моего, получается, вообще нет. Общественный атаман хочет свой памятник мне поставить. Тогда какому войску я принадлежать буду? Ты, реестровому. Третий Платов – общественному. Я тогда при чём буду?

– Вот ты и есть ненастоящий. А ещё конём попрекаешь.

– Ты, Матвей Иванович, говори, да не заговаривайся. Меня первым поставили ещё единые казаки.

– Это когда ж было?

– Получается тоже недавно. Тот, имперский, сгноили где-то. Казаки про какой-то гулаг гутарили, может там. Но я подлинная копия.

– Вот – вот. Пеший атаман без пушек и войска! И не копия ты, а новодел.

– Ты, Матвей Иванович, гордыню то поумерь. Я у Атаманского дворца стою, у власти можно сказать. Кое-что знаю, чего ты знать не можешь

– Тогда скажи, правда, что ли, что ляхи с хохлами казаков завоевали?

– Вот видишь - пустая ты фигура, ничем не наполненная. Какие ляхи, их давно уже нет. Просто казаки дурью маются. Понравилось им делиться то на красных и белых, то на реестровых и общественных, а теперь удумали учёные Царицына вбить им в башку, что есть казаки низовые, срединные и верховые. Может потому три памятника и собираются держать в Новочеркасске.

– Как же мы тогда распределимся? Кости бросим, что ли?

– Где их найдёшь, не рыться же на кладбище!? Я буду выбирать. Меня, можно сказать войсковая старшина поставила. Тогда я и буду атаманом срединного казачества. Ты, Матвей Иванович, раз твоё начальство в Ростове сидит – будешь низовым. А уж новому – достанутся верховые.

– Ерунду ты несёшь, Матвей Иванович. Мелок ты, потому и мелко мыслишь. Я общеказачий памятник, и разговаривать мне с тобой не о чем. Топай к себе, отечественный герой!

Старорежимный Платов оцепенел. Так с ним никто ещё не разговаривал, даже в новые времена.

– Дудак ты, Матвей Иванович! – крикнул он.

– Сам дудак! – новорежимный Платов почему-то опять ногами ударил коня по бокам, словно хотел уйти в намёт.

– И правильно, что Ермак Тимофеевич тебя не признаёт. Никто ты.

– А тебя он признаёт? Он никого из нас не признает. Так что топай назад, – новорежимный Платов решил, что не скажет больше ни слова.

Наступила долгая тягостная тишина.

IV

Старорежимный Платов постоял, переминаясь с ноги на ногу, и обиженно махнул шашкой, словно отдал команду несуществующим орудиям на очистительный залп. Потом повернулся и пошел восвояси, ощущая по самое горло какие-то нечистоты внутри, то ли оставшиеся при отливке, то ли образовавшиеся от общения с реестровым тёзкой.

Уже на площади, атамана заметил сгребающий лопатой снег дворник. Решив, что с перепоя накрыла его белая горячка, обезумевший служитель метлы и лопаты кинулся бежать, не разбирая дороги.

Его долго преследовал звук тяжелых шагов бронзовой статуи героя Отечественной войны 1812 года, Донского казачьего атамана Матвея Ивановича Платова.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе