Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Очерки былой казачьей жизни

вкл. . Опубликовано в Ментальная терапия Просмотров: 2232

Содержание материала

I

Сенокос

Крупный широкоплечий казак с вихрастым чубом, поглаживая усы, говорит многочисленной семье, собравшейся ранним утром снедать, что завтра на покос. Слово приносит аромат степного воздуха, освобождает всех от оков домашней жизни, влечет в знакомую, но каждый раз ощущениями новую, обстановку ночи у костра с вкусной снедью и бодрым пробуждением от короткого сна. Начинаются веселая суматоха сборов.

Казаки извлекают косы. Настоящие косари знают маленькие секреты. Чтобы косу легче отбить, её смачивали рассолом и на зиму втыкали в соломенную крышу. Коса там ржавела, а перед сенокосом ржавчину отскребали, отбивали и готовили косу к работе. На пойменную траву отбивали тоньше, лезвие должно было быть шире. Для степной – толще, потому что трава жёзче. До Троицы нельзя было косить сено. Даже если весны были затяжные. После Троицы косили две-три недели. Признак спелости трав – это когда зацветет пырей. Вот тогда надо косить сено.

Казаки на базу осматривают и похлопывают волов по их могучим спинам, выводят затем на траву. Казачки насыпают крупы в мешочки, нарезают сало и складывают только что выпеченный душистый хлеб, наливают в большие жбаны молоко. Еды берут на три дня, чтоб хватило, пока не закончат косьбу. Приготавливают подстилки для сна. Свекровь дает указания остающейся в доме невестке: «Смотри же, обязательно утром и вечером поливай огород. Скотина чтоб сыта…». И без того известные невестке домашние истины.

Наконец, к вечеру выясняется, что всё необходимое приготовлено, его начинают размещать на арбе. Сначала насыпают сена, потом уже на него кладут косы, грабли, вилы, продукты, необходимую посуду, подвязывают к арбе цыбарки. Готово. Хозяин осматривает арбу, все ли на месте, и, убедившись в этом, отправляется вслед за домашними спать.

Ночь проходит неспокойно. По несколько раз просыпаются казаки, выходят во двор, смотрят на усыпанное бисерными звездочками небо, осматривают баз и арбу и снова отправляются спать. Старый дед тоже выходит, но в основном на баз к скотине, подкладывает в ясли сена. Тоже смотрит на небо, скоро рассвет. Ночи потеплели, молодожены забрались на сеновал. Ну и правильно! Зачем вместе со стариками в курене? На воле и любовь свободнее. Наговориться можно всласть.

Заалел восток, все больше и больше расплывается светлое пятно по небу. Меркнут звезды. Постепенно проявляются четкие очертания церковных куполов, хуторских куреней, из тьмы высвечивается ближний лес и покрытая ватой тумана река. В довершение окрест прорывается бойкий голос кречета, возвещающего начала нового дня. Как клич полководца, разносится он по хутору, и тут же к нему добавляются пронзительные и бойкие голоса других птиц. Кречета играют пробуждение, играют весело и радостно.

Появляется Солнце. Сначала это только небольшой край красного диска, потом лучи заливают хутор, заглядывает на базы. Наступает настоящее утро.

На крыльце появляется в одном исподнем молодой казачок, потягивается и медленно идет в край база. Выходит дед, за ним взрослые казаки в белых чистых рубахах, в чириках и белых носках. Первый день покоса – праздник.

Запрягают двух упитанных волов. Двух взрослых жеребцов, кобылу и двух жеребят выводят за ворота и, стреножив, пускают на выпас, к кольям привязывают четырех тучных коров и двух бычков. Наконец, казачки устраиваются на арбе, казаки остаются пешими.

– Митрофан, чертяка! Едем уже! – кричит хозяин.

Тот легко спрыгивает с сеновала и бежит открывать ворота. Машет жене.

– Скучай! Скоро буду!

Казачья семья собралась и арба, тяжело переваливаясь на неровностях, медленно выезжает на хуторскую улицу и так же медленно начинает путь от база. Дорога недальняя, но сначала по песчаному проселку вверх до развилка, а потом по битой долгими веками сакме вдоль Донца к улеше на общинном лугу.

Тащится арба по степи. Из-под колес её поднимается пыль.

– Цоб! Цобе! – умело правит волами казачка, а Митрофан, растянувшись на сен е, песню играет:

А из-за леса блестят копия мечей,
Едет сотня казаков-усачей…

Солнце уже поднялось достаточно, блики от него отражаются в металлических ободьях деревянных колес. Сверкают остро наточенные косы, словно сабли казацкие. А песня летит и летит уже несколькими мужскими и женскими голосами, перекликаясь с другими арбами, также везущими на покос казачьи семьи.

Вот и на месте. Трава стоит зеленая и сочная, ножа требует. Арба сворачивает с дороги, по траве подъезжает к большому раскидистому тополю. Приехали. Теперь за работу, пока солнце не очень высоко и не жарко. Хозяин берет косу, примеряется. Потом дает указание казачкам сходить к реке нарезать камыша и устроить добротный букан, пока казаки уложат на землю первые валки скошенного сена.

– Да получше устройте, чтобы от солнца надежа была, – и затем уж к казакам: – С Богом, что ли?

– С Богом! – откликаются те.

Все осеняют себя крестным знамением и, положив косы на могучие плечи, идут к застоявшейся в ожидании траве.

Разошлись на длину взмаха косы, поплевали на руки и пошли в едином ритме взлетающих кос. Первым пошел дед, потом дедов сын, потом дедовы внуки. Так всегда приучались чтить старика и учились у него, сколько загребать, как зря силу не тратить. Если густая трава – значить коса меньше должна брать, если редкая – значить её угол меняется, захват должен быть шире, чтобы валок оказывался больше.

Упали первые стебельки. Взмах, и трава ложится ровными валками. Взмах, взмах, ещё взмах…Косы взлетают одновременно. Справа налево, назад и снова справа налево. Работа спорится, казаки двигаются четко и молча. Взлетают косы – падает трава. Только на минуту остановятся, глотнуть немного воды, и вновь за косу.

А солнце все выше и выше, лучи его всё беспощаднее и беспощаднее. Посмотришь вверх: с голубого небесного простора без единого облачка ослепительный диск без устали посылает на землю испепеляющие лучи. Жара становится нестерпимой.

– Батя, уже полдень.

– Трошки погодь.

Ещё некоторое время надуваются мускульными желваками широкие казачьи спины. Наконец казаки не выдерживают палящей жары, бросают косы и лезут на время в налаженный казачками букан, около которого вкусно пахнет приготовленным кулешом.

Постукивают деревянные ложки о край большой деревянной миски, казаки дуют на кулеш и отправляют его в рот, закусывая кусками сала и зеленым луком. Потом запивают все охлажденным в земляной ямке молоком.

С первым глотком по всему телу разбегаются маленькие иголки, впиваются в разморенное, разогретое тело. Но уже второй глоток убивает это необычное ощущение. Потом молоко перестает с легкостью проливаться в желудок, но с легкостью согревается в нем. Крынка пуста. Казаки вытирают губы, хозяин приглаживает пышные пшеничные усы и забирается подальше внутрь букана, вытягивает ноги и испускает вздох натруженного работой и едой человека. Тоже проделывают и сыновья. Можно отдохнуть, пока не спадет жара.

– О, Господи, жарища-то, – вздыхают казачки, убирая остатки еды.

На воздухе ни ветерка. Скошенная трава под солнцем начинает жухнуть, это солнце делает нужную работу, пока казаки отдыхают. Остальная жизнь временно затихла, даже птицы попрятались.

Постепенно солнце начинает снижаться. Косые его лучи уже не так пекут. Пора продолжить. Все выбираются из букана, вытирают взмокшие лица и как-то расслабленно нагибаются за косами. Но это только так кажется. Подняв их, казаки мгновение смотрят на солнце, потом переводят взгляд на нескошенную траву.

– Ну, казаки, за дело.

И начинают. Так до самой темноты. Казаки косят, казачки, взяв грабли, перебирают сено, чтобы равномерно подсыхало, и песню играют:

Бабы с граблями рядами
Ходят, сено шевелят…

Медленно, точно нехотя, уползает на запад солнце. Длиннее становятся тени. Когда солнце скрывается за горизонт, казаки прислоняют косы к арбе и рассаживаются возле костра. Через такой же трудный день уложат они душистое сено на арбу, забе рутся на него, а волы потащат поклажу на родной баз. Зимний запас сена будет готов. Пока впереди ночь, прекрасная степная ночь с трелями сверчков, потрескиванием костра и рассказами деда об историях на войне и рассказами молодых об историях в лагерных военных сборах.

Перед самым сном сложит Митрофан руки рупором и закричит на всю степь.

– Эге-ге-ге-гей! Любимая, я скоро приеду! Солнце нам светить будет!

И прозвучит это как гимн любви.

Ушел день из казачьей жизни, неповторимый и своеобразный, хотя в чем-то похожий на другие.


II

Уборка хлеба

Вечерять закончили, и дед с внуком Иваном устроились на диване. Они любили эти тихие вечерние часы, когда можно было всласть наговориться и завязали разговор о земле, хлебе, посевной и уборочной, о станичных и вообще казачьих делах.

– А как убирали хлеб предки? – спросил куженок 26 деда.

Тот задумался, словно погружаясь в прошлое, а потом сказал:

– Ну, уборку хлеба могу вспоминать только по рассказам матери. У меня отец и мать – это одно лицо. Это была основная ответственность казачьего рода, чтобы сжать хлеб. Жали косами, резали серпами, вязали снопы. Казаки косили на валок, а казачки вязали снопы. И мужчины, и женщины, даже беременные, даже больные по-женски – все уезжали на уборку хлеба. Чтобы меньше потерь было, следовало быстро скосить колос, связать его в снопы, составить их так, чтобы дождь не затек и пшеничка не проросла, а сам колос не осыпался. Хуторские наделы были за Каменной балкой – это примерно пять-шесть километров, если не больше от Калитвенской станицы. Там сеяли пшеницу, просо. А потом запрягали быков в арбы, надо было перевезти снопы домой в хутор. У каждого казака должен был половень, если по-украински – клуня. Это ворота въездные, которые раскрываются со стороны база так, чтобы арба проехала. Привезли снопы, обязательно сложат на правую или на левую сторону, как хозяин спланирует. Этот хлебушек в снопах дождя не боится, и хозяин продолжает другие необходимые работы. За половнем – ток. Он вымазывался глиной, а лошадь запрягалась в каток. Снопы клали колосьями к центру с обеих сторон тока, и ребристый каменный каток гоняли по снопам. После катка подымали снопы и уже цепом добивали. Это палка метр двадцать сантиметров длиной, соединенная сыромятными ремнями с палкой сантиметров шестьдесят семь. Ею и бьют до темна. Устали, попадали на эти снопы и спят. Только зорька занималась, вставали и опять. Неделю и боле работали. Потом если веялка была – веяли. Если не было, подымали в ведре на ветер и сыпали на землю. Урожай с десятины собирали до двадцати центнеров. Десятина – чуть меньше гектара.

Они говорили ещё долго. Потом Иван положил голову на дедовы колени, и уснул. Старик перенес его на кровать, раздел и укрыл теплым ватным одеялом. Иван проснулся, но потом повернулся на бок и снова погрузился в сон. Поцеловав внука, дед ушёл из спальни.

Сначала в мутнеющим сознании Ивана мелькали какие-то причудливые образы, никак не выстраивающиеся в осмысленное сновидение, потом он увидела ветхого годами старика, который присел на завалинку рядом с куренём и поманил его пальцем. Иван не шевельнулся, а внутренне напрягся, ибо уже знал, что если приснился упокоившийся и зовет с собой, то это означало близкую смерть. Тогда старик подошел к нему и сказал:

– Я твой прапрадед, от меня вреда не будет. Это только мать или отец могут позвать с собой. Рано тебе, внучёк. Я хочу показать, как мы хлебопашеством занимались».

Сон тугой петлей отключил реальное сознание, Иван полетел в какую-то черную дыру и вдруг, сквозь пелену раннего утреннего тумана, увидела свой двор. Он мягко опустился на землю у плетня, что ограждал скотный баз, и, словно в кино о прошлой жизни, увидела все, что там происходит, да настолько ярко и четко. Ветхий прапрадед отошел в сторону, уселся на поваленное дерево, достал кисет с бахромой, набил табаком сделанную из вишневой чурки трубку и сказал:

– Из живнос ти было у нас до революции три лошади, восемь коров, три пары быков, больше сотни овец. Земли нарезали нам под сто гектаров, еще виноградный сад площадью один гектар и сенокосы. Сеяли мы пшеницу, ячмень, гречиху, просо, кукурузу и бахчи. Большое хозяйство требовало и огромных усилий, поэтому семья наша была большая из одиннадцати человек – меня с женой – твоих прапрадедов, моей еще живой матери, трех сыновей с женами и двух дочерей. С раннего утра вся наша казачья семья начинала трудиться, и работала, до седьмого пота. Ты сам все увидишь.

Ветхий дед глубоко затянулся табаком и исчез в клубах выпущенного дыма.

Иван поворачивается и видит, как его прапрадед с прапрабабкой еще до восхода солнца выходят из куреня, крестятся. Бабушка в длинном балахоне, а дедушка в казачьих шароварах, в белой посконной рубахе и чувяках поверх чесанок из козьей шерсти. Солнце еще не взошло и время доить коров, пока муха не села.

– Буди молодых, – говорит прадед, а сам идет в угол база.

На веранде появляются сначала сыновья и тоже крестятся, а следом и женщины с цыбарками. Казачата в этот ранний час досыпают.

Молодые казаки, задают корм скотине, а казачки доят коров. Потом скотину гоняют за баз, там пастухи уже собирают хуторское стадо.

– Диду, у вас сверх нормы три головы в стаде, – говорит один из пастухов, с перекинутым через плечо длинным пастушьим кнутом и войсковой фуражкой на голове. – На той неделе ваша очередь кормить нас.

– Погодь, я тебе деньгами отдам, – отвечает прапрадед и кличет одного из сыновей. – Митька, принеси деньги пастухам.

Такса известна, пастух молча прячет деньги за пазуху и уходит.

Начинался суетливый крестьянский день. Вчера казаки накосили колосьев с поля, обмолотили их и привезли домой мешочек зерна. Вчера же и размололи его в муку.

Глава семьи, довольный результатом, сообщил домочадцам:

– Урожай ноне – сам-пят.

– Это как, дедуня? – переспросил куженок-казачок.

– В пять раз больше, чем сеяли, дитятко, – дед погладил казачонка по вихрастой голове.

Едва встав, две старые женщины немедля месят тесто и пекут в русской печи подовый хлеб. Если хлеб получится вкусным и пышным, то завтра семья поедет косить всё поле.

Пышный хлеб вынули из печи, его аромат щекочет ноздри. Вся семья собирается за столом к завтраку. В большие глиняные миски казачки наливают парное молоко, один из казаков нарезает только что испеченный хлеб. Произнеся краткую молитву и перекрестившись, все едят горячий хлеб, ложками хлебая молоко.

– Хорош каравай, – говорит глава семьи. – Завтра едем в поле. Готовьтесь.

Казаки собирают инвентарь, а женщины запасают провизию: картошку, сало, яйца, рыбу, овощи. Отдельная забота специальный самовар-кухня, в котором за счет внутренней перегородки можно готовить сразу два блюда. В одной половине кипятили чай, в другой готовили кондер – густой суп с пшеном, заправленным салом, маслом, или сваренным на сухой рыбе.

Сон, что кино, в нем времена смешиваются, и вот уже Иван видит, как его предки на подводах едут в поле. Сначала подновляют оставшийся от весеннего сева шалаш, потом раскладывают по ямам продукты.

Перед началом жатвы начинается обряд благодарения – кладут на поле хлебную соль, затем срезают три раза по три колоса и, заткнувши их за спины, приговаривают:

– Чтоб наши спины не болели.

Нажавши первый сноп, добавляют в него прежде сжатые колоски. С этим снопом обходят по краю поля, ударяя им об землю и приговаривая:

– На сто колен и на тысячу.

После приступают к жатве. Казаки, широко замахиваясь, проходят по полю с косами, а казачки, одни режут колосья остро наточенными серпами, другие вяжут скошенные колосья в снопы. Работа тяжелая, пыльная, но на душе у казачьей семьи радостно, оттого и песни играют. Есть хлеб – будет сытой зима.

Тут же начинают обмолачивать часть скошенного зерна. Впрягают лошадь в молотильный каток, пускают по круглому току, да цепями, прикрепленными к дли нным палкам, ударяют по лежащим колосьям…

Потом свезут обмолоченное зерно на станичную мельницу-ветряк…

С утренним пробуждением Ивану будет трудно вспомнить сон, он быстро сотрется из памяти. Разве что вспомнится, как кузнец подкову ковал, и от искр у Ивана слепило глаза.

А это утреннее солнце, оно бьёт прямо в стекло куреня.


III

Проводы казака на службу 27

На востоке забрезжила заря, небо медленно просветляется. Сначала наступают утренние сумерки, потом высвечиваются степные просторы, серебрится Дон и под всполошные крики кочетов и ленивую брехню дворняг пробуждается казачья станица. На базах забеспокоилась худоба 28 , хрипят кони, предчувствуя расставание и дальнюю дорогу. Это в тех дворах, где казачьи семьи встали ещё до зари, где в куренях идут приготовления к проводам молодого казака на почётную царскую службу.

В курень «служиваго», стоящий на высоком увале над рекой, заходят друзья и близкие родственники. Накануне вечером в храме Божьем священник отслужил молебен, а сейчас молодой казак усердно молясь на образа, кладет земные поклоны. Одет он в хлопчатобумажную гимнастёрку с пристяжными погонами и двумя карманами ниже пояса, в шароварах серо-синего цвета с красными лампасами, в сапогах общеармейского образца и при полной походной справе, защитного цвета фуражка с кокардой лежит рядом на столе.

Наконец «служивый» закончил молиться. Его отец, в казачьей форме и при наградах за былые походы, снимает икону и, благославляя ею, напутствует молодого казака:

– От икона святая, дорогой сын, помни Бога, не забывай его заповедей, служи царю верой и правдой и слушайся своих начальников. Помни родителей своих и не забывай, что они вспоили и вскормили тебя на службу царскую… Вот тебе благословение от меня и от твоей родительницы и знай, что с верой в Бога и Его Пречистую Матерь тебе не будут страшны ни вражеские пули, ни копья, ни мечи. Послужи Матушке-царице, как и деды, и отцы твои служили.

Молодой казак целует икону, а потом кланяется в ноги отцу и матери, деду с бабушкой, дядям и теткам, говоря:

– Простите меня, родной батюшка!

– Простите меня, родная матушка!

– Простите все родные!

Потом обнимает, целует жену и маленького сына:

– Прости милая жена! Жди меня! Бог даст, вернусь!

Казачки всхлипывают, но казаки торжественно молчат, ведь пожилые сами испытывали те же чувства, а молодые испытают в скором времени.

Первым из куреня на баз выходит «служивый», за ним родители, жена с сынишкой, родственники, друзья. Казак грустным взором окидывает родной двор, сад и все, что дорого и мило ему, и что так связано с его детством и юностью. Пока он мысленно прощается с родовым гнездом, седлают его коня. Потом его младший братишка выносит за распахнутые ворота пику, один из друзей выводит коня, снаряженного в полную походную сбрую. Все выходят за ворота. Рядом с казаком идут отец, мать, жена с ребенком на руках и родственники, за ними народ. Один из казаков, провожающих «служиваго», заводит заунывную старинную казачью песню, ее подхватывают все:

«Путь дороженька пролегала здесь,
Как по той по дороженьке
Да шел в службу молодец.
Провожали его отец-мать родные
Жена милая, все приятели.
Тихий Дон шумел,
Он поклон ссылал
Своим детушкам в дальню сторону»…

Шествие направляется вдоль улицы за станицу.

У станичных ворот, откуда должны выходить казаки на шлях, собирается народ, одетый по-праздничному. Казаки в форменной военной одежде, без погон, но с заслуженными наградами за былые кампании. Старики при той же форме, но либо в башмаках из грубой кожи на толстой подошве, либо в чевяках – низкой кожаной обуви без твёрдого задника, и в шерстяных чулках собственного изготовления. Женщины в нарядных платьях с обтягивающими кофтами и буфами.

Толпы народа собрались провожать «служивых». Все соединяютс я и идут вместе. Пройдя около версты, делают привал. Появляется вино и начинается угощение. Песни не умолкают. «Служивые» казаки пьют мало и глядят как-то сосредоточенно с сознанием важности минуты и своего долга. Через час-два настает последнее прощание. «Служивые» снимают со стремян колпачки и наливают в них грамм по десять вина. Пьют стременную. Слышен плачь их жен, детей и матерей. Вот жена подала мужу ребенка, а он посадил его в седло… Сама же она обвила руками шею коня, плачет, «жалится» и молит коника принести назад ее милого друга.

Провожающие завели печальную прощальную песню.

«Ты прости, прощай,
Тихий Дон сын Иванович»…

Громко несется песня над безбрежной степью, уже проснувшейся, а вдали блестит широкий, привольный Дон, заросший мелким лесом и подернутыми дымкой берегами. Казаки уже на конях; кони рвутся, бьют копытами землю и грызут удила.

Последняя минута. Казаки снимают шапки, кланяются и крестятся… дробно застучали копыта, блеснули на солнце пики, и всё исчезло вдали. Только ещё долго оседает пыль, поднятая конскими копытами на вековом шляхе.

Народ постепенно расходится, медленно идут старики и каждый из них по-своему толкует о походе, а иные вспоминают свою прежнюю боевую жизнь и дела.

Медленно расходиться народ по своим дворам. Солнце пронзает степь распаляющимися лучами. Занимается жаркий день.


IV

Кадетские шуточки

Ещё вчера вечером физиономии этих мальчишек показались есаулу подозрительными. А сегодня, на ж тебе!

Офицер поморщился и с раздражением посмотрел на трех воспитанников, с лучистыми глазами стоявших перед ним.

– Разумеется, им весело сейчас, – подумал он. – И рожицы будто клоунские. Так бы и залились смехом, выйди только за дверь.

Есаул прошелся взад и вперед вдоль стоящих по стойке смирно кадетов, обдумывая, какое бы это наказание объявить им построже. Вообще-то он не любил наказывать воспитанников. Однако этот случай…

– Вот, что, – и, заметив, что кадеты вот-вот прыснут, добавил голосу больше строгости. – Марш вниз на плац! Я вас научу порядку, разгильдяи. Уж мы пошагаем. Кр–р–р–ругом! Вниз по лестнице шагом марш!

По трясущимся мальчишеским спинам есаул понял, что воспитанники смеются, и снова вспомнил происшествие нынешней ночи.

Вчера поздно вечером, закончив репетицию оркестра, военный дирижер ещё раз проверил расписание музвзвода на случай тревоги – в кадетском корпусе со дня на день ожидалась проверка и, отдав последние указания, отправился домой в полном душевном спокойствии и уверенности.

Музвзвод к предстоящей инспекторской проверке был готов. Все было хорошо, каждый из оркестрантов знал свое место и дело. Шевельнулась, правда в душе есаула неуверенность – а справятся ли они, когда он перед уходом посмотрел на физиономии воспитанников, показавшиеся ему какими-то подозрительными на этот раз. В душе есаула шевельнулся червь сомнения: «А вдруг они спутают адреса и по тревоге соберут не весь оркестр?» И есаул еще раз спросил:

– Посыльные, кому куда бежать, ясно?

– Так точно! – прозвучали в ответ мальчишеские голоса.

И есаул ушел совершенно спокойным.

После него потянулись по домам и музыканты. Оставшиеся в казарме кадеты стали укладываться спать. Уже в темноте кто-то шепотом спросил:

– Как договорились?

И кто-то шепотом же и ответил:

– Порядок.

Ночь в казарме заступила на очередное свое дежурство.

Далеко за полночь из расположения музвзвода, прошмыгнули мимо дремавшего дневального три тени. Однако на КПП спросили:

– Кто? Куда? Зачем?

Один из троих отрапортовал:

– Посыльные музвзвода по тревоге собирают контракт-ников.

– Проходи, – последовала команда, и щелкнул замок турникета.

В открытую на улицу дверь теперь уже пулей вылетели посыльные.

Последним в расположение прибежал запыхавшейся есау л, страдавший отдышкой.

– Все в сборе?

Отдышавшись, есаул заметил, что все мнутся в нерешительности.

– Прапорщик Евтухов, в чем дело? Почему не выполняете боевого расписания?

– Так, господин есаул, тревоги ж в корпусе нет. Это мы только по тревоге.

– Как только мы? – у есаула зашевелились под фуражкой редкие на почти лысой голове волосы.

Вот тут то он и вспомнил, что вчера начальник кадетского корпуса на совещании говорил: «Проверка предполагается примерно через неделю. Всем быть в предельной собранности». Повернувшись к посыльным, чувствуя, как в душе нарастает тревога, есаул спросил клёклым голосом:

– Кто? Кто приказал собрать музыкантов? Отвечайте?!

И тут как гром среди ясного неба прозвучал мальчишеский ответ:

– А сегодня ведь первое апреля, господин есаул.

Несколько мгновений офицер обалдело смотрел на меняющиеся лица кадетов, а потом скорее почувствовал, чем услышал дружный раскатистый хохот.

Есаул так и не помнит, смеялся ли он со всеми или на его лице отразились какие-либо иные чувства. Однако, когда, наконец, неудержимое ржание прекратилось, он уже принял решение наказать виновных. Контрактники не стали расходится по домам, и легли спать в казарме.

А есаул? Он, глядя на трясущиеся от хохота мальчишечьи спины, спускался вниз по лестнице с твердым намерением отбить охоту у сорванцов раз и навсегда творить подобные шуточки.
_______________________________________________

26 Куженок – казачий подросток, мальчик.
27 По мотивам «Проводов казака» Е.Савельева.
28 Худоба – рогатый скот

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе