Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Отрывок из первой книги «Станичники», романа «Казачий присуд»

вкл. . Опубликовано в Казачий присуд Просмотров: 1908

Содержание материала

Глава десятая

I

Утреннее небо затянуто сплошными тучами. Низкие, они висят над станицей и грозятся пролить немилосердный для выходного дня дождь. Ещё рано, всего пять утра, но Карев уже на ногах и готовит мясо для шашлыков. Дело привычное, идёт споро. Шашлык заправлен луком, посыпан солью и залит уксусом, к обеду сделается мягким и сочным. Жена спит, она встанет позже и соберет остальное: помидоры, огурцы, зеленый лук, редиску, пару булок белого хлеба. Дочь не встанет, потому что надеется на соседскую бабушку, которая остаётся с ней.

Он вышел во двор. На небе тучи плели вычурные арабески, а на востоке сквозь хмарь проглядывали куски голубого неба и прорывались острые солнечные лучи. Жил Карев через реку от бывшей окружной станицы, в хуторе Старая Станица, и имел одноэтажный кирпичный дом из четырех комнат с кухней, подсобными помещениями и автономной сантехникой. К дому примыкали утепленный гараж и газовая котельная. Участок в хуторе он получил от местной власти в шестидесятые годы, дом строил сам, сажал и обихаживал молодые деревца черешен, вишен, абрикосов, яблонь, груш и слив. Теперь деревья хорошо плодоносили. Он обошел обширный двор. Земля под огородными растениями была влажной, вчерашний полив держался крепко. Огород они с женой сажали для себя и урожай никогда не выносили на местный рынок. Зато хватало на зиму картошки и разносолов, закупоренных в трехлитровые банки. Держали двух свиней, их забивали в зиму. Была раньше в хозяйстве и молодая пегая кобыла Чайка, на которой он ездил верхом да обучал верховой езде соседских казачат. Но нё быстро продал, слишком хлопотно было содержать, а потом неоднократно жалел, вспоминая выкатившуюся из больших выразительных лошадиных глаз крупную слезу в момент расставания. Две собаки охраняли усадьбу, но на цепи он их не держал.

Карев любил охотиться. Ходил на утку, вальдшнепа, степную куропатку и мечтал встретить дудака1 когда-то в большом количестве расселенную по донским степям. И всё потому, что уже несколько лет поговаривали о том, будто видели птицу, будто возрождаются они. В этом усматривался некий таинственный знак, связующая нить казачьих времён. Однако больше всего любил гнать зайца, и вовсе не из-за того, что очень ценил зайчатину, а потому только, что признавал за маленьким ушастым существом большой ум и недюжинную сноровку. Именно зайцы заставили его исходить ближние и дальние окрестности казачьих хуторов, изучить поля и степнины, увалы, курганы, холмы и пригорки, балки и перелески, ручьи и родники. Стрелять Карев умел, но юркий зверек не всегда попадался на прямой выстрел, и тогда приходилось петлять по его хитроумным следам. Редко, но бывало, что возвращался с охоты ни с чем. В основном же всегда был с добычей. Случалось бить и лис, и волков. На кабана же ходил один только раз, и то в компании.

Летнее небо – быстрое небо. Пока обходил огород, тучи волшебным образом разорвало и разметало в разные стороны. Солнце уже не прорывалось сквозь них, а полновластно проливало теплые лучи на утреннюю землю. Часы показывали около шести, пора будить жену и выводить машину из гаража. Он прошел в дом. Лида встала, и собирала снедь в большую, плетеную из тальника2, сапетку3.

Отъехали от дома без четверти семь, а в семь увидели у переправы Петра, Лёху и его Зину. Пришлось немного подождать, пока они на лодке переберутся через реку, а затем все уселись в машину. Пыльной приреченской дорогой Карев вывел «Жигули» на асфальт извилистой старостаничной улицы, пересек трассу Воронеж – Ростов и по ухабистой сельской дороге направил её в сторону Дубового. Через пару километров «копейку» обогнал серый «Жигуль» и замигал подфарниками, из него замахали рукой. Карев свернул к обочине и остановился рядом с обогнавшей их машиной. Из неё вышел улыбающийся краевед Крохин.

– Здорово дневали! Куда путь держите?

– Слава Богу! Хотим в Дубовом выходной провести, шашлычков поесть, – пояснил Карев. – И дело у нас там есть.

– Так это ж здорово! Тогда я тоже с вами поеду. Хочу кистью поработать. Больно живописные там места, у меня руки так и чешутся, хочу снимать пейзажи на цветную пленку. А к шашлыкам у меня кой что найдется.

– Милости просим, присоединяйтесь, да и в деле окажетесь нужным. Где мой курень, знаете?

– Не доводилось бывать.

– Тогда держитесь за нами.

Машины набрали скорость и сразу за поворотом на хутор Диченский свернули на боковой проселок, спустившись в лощину, в которой красовалось в обрамлении поредевших дубов небольшое озеро. Всё это были места, где в пятидесятые годы снимались сцены фильма Сергея Герасимова «Тихий Дон». Перед поворотом на хутор стояла усадьба Лесницких, а непосредственно в Диченском воссоздали хутор Татарский, и два года хуторяне жили как бы в прошлые времена. Казакам выдали дореволюционную казачью форму, и в ней они повседневно ходили и снимались в массовых сценах фильма. Шашки казакам тоже выдавали из киношного реквизита, но все они были настоящие, правда, советского производства. А коней, по договоренности с районным руководством, выделили местные колхозы и совхозы. В Каменске была сформирована на киношные деньги казачья полусотня, в которую входили и диченские казаки. Но если на улицах Каменска одетый в форму казак хоть и не был редкостью, но исторической ауры не создавал, то в Диченском даже женщины носили одежду начала века. На хуторе, в котором киношники поставили в центральной части в полный размер храм и насколько куреней, как встарь, по вечерам разносились над рекой красивые казачьи песни, словно растворялось пагубное время, и связывались оборванные нити казачьих судеб. Базы Мелеховых и Астаховых стояли на окраине хутора на высоком увале, это создавало особый колорит при съемках. Всегда в кадре держался облик старинного хутора с венчавшим его храмом или Донец игравший в фильме роль Тихого Дона.

Карев остановил машину.

– Вон на том берегу несколько лет назад стоял дуб Аксиньи, – показал он в направлении хорошо знакомого ему места. – Потом в него ударила молния, и он сгорел.

– Подлинный дуб? – искренне удивилась Зина, которая, хоть и читала роман Шолохова, но о съемках в Каменске одноименного фильма мало что знала.

Подошел Крохин. Вышли из машины и остальные. Пахло степным разнотравьем, от озера тянуло утренней прохладой.

– Чего стоим? – полюбопытствовал краевед.

– Зина интересуется, почему дуб назвали именем Аксиньи, – пояснил Лёха.

– Зина, ты помнишь фильм? – опередил всех Крохин.

– Не очень.

– У меня дуб на фото запечатлен, когда во всей красе стоял. Лет пятнадцать назад. Я вам его как-нибудь покажу. А назвали люди так дуб потому, что под ним снималась сцена, когда Григорий хоронил Аксинью.

– В самом деле? – изумилась Зина.

– Нет, конечно, это кино. Но люди верят как в правду, – добавил Карев. – Вот и дуба нет, а место помнят. В Дубовом навестим Митяя, он много снимался в фильме. Поехали.

Машины выбрались из лощины и по песчаной дороге двинулись дальше. Когда слева показался откос глубокой балки, Карев снова вспомнил фильм.

– А вот в этой балке Мишка Кошевой убил брата Григория, Петра Мелехова.

– Зачем? – опять изумилась Зина.

– Зинуля, помолчи, – обнял её за плечи Лёха.

По разбитой дороге двинулись к цели.

Дубовой Калитвенской станицы – родовой хутор Кария, но Лида не очень любит туда ездить. На заросшем бурьяном базу после смерти родителей мужа остался крытый дореволюционной черепицей обветшалый курень; покосившиеся сараи, покрытые старой соломой, а в ней видны воробьиные норы, где птицы спасались от жары и от холода. Раньше не надо было опрыскивать сады, воробьи их очищали. В погребе догнивают бочки, в которых уже давно не засаливалась капуста, помидоры с огурцами и арбузы. Погреб обязательно был у каждого хозяина. Выкладывали его обычно из камня со сводами, был он холодный и очень крепкий. Однажды во время войны танк Т-34 крутился на нём – и не завалил. Хутор не был богат по донским меркам, а за годы советской власти, потеряв много молодых и сильных телом и духом казаков, воевавших в большинстве на стороне белых, совсем пришел в упадок. Последние старики, помнившие дореволюционную казачью жизнь, поумирали в семидесятые годы, и теперь в нескольких хуторских куренях жили одинокая казачка баба Валя, семидесятилетний казак – пасечник Митяй, ветхий годами старик конюх Никифор с такой же ветхой кобылкой Резвой, да две пришлые иногородние семьи. Остальные курени, как и родовой курень Кария, пустовали и разрушались.

Баба Валя была маленькой, сгорбленной под тяжестью лет казачкой. Жила неприметно и тихо, держала на базу птицу, нескольких коз и почти всё время проводила с ними на выпасе. Яйца и молоко перекупал у неё хуторской хохол Василий и на машине возил продавать в город. Деньги баба Валя копила, а по осени отдавала своим детям, если те приезжали. Жили они в городе, то ли в Ростове, то ли в Луганске, и навещали её чрезвычайно редко, в основном осенью.

Митяй происходил из родовых казаков, помнил и чтил своих предков, многие из которых лежали здесь же на хуторском кладбище. Был он худощав, подвижен и не совсем сед. Сначала работал в колхозе, а в хрущевские времена ушёл на комбинат в город, где родились дети. Жена умерла несколько лет назад, и последние годы он безвылазно жил на хуторе. Дети же остались в Каменске. Митяй держал пасеку, обрабатывал большой сад, ухаживал за огородом. Ещё он занимался разведением лошадей, которых сдавал потом колхозу. Другой худобы, кроме двух дворовых собак, не имел.

А вот другой хуторянин, седой и бородатый старик, был загадочной личностью, сумароком4. В Дубовом он появился не так давно, но когда именно – точно никто и не помнил. Баба Валя говорила, что пришёл он в хутор темной осенней ночью, когда за окном хлестал холодный дождь, а тяжелые капли выбивали по крышам домов барабанную дробь. Митяй, наоборот, утверждал, что пришёл тот теплым солнечным днем. Карев же знал, что калитвенские станичники подобрали старика на дороге, больного и голодного, привезли в колхоз, подлечили и дали работу. А поселиться в Дубовом захотел сам. Хотя кличут старика Никифором, никто определенно не знает его имени и фамилии. Живет он как дополнение к пыльным улицам, сухим ветрам, воздуху и солнцу. Во всяком случае, десятый год работает возничим в колхозе, выполняя подсобные работы. Курень Никифора под соломенной крышей, каких почти и не осталось на донской земле. На базу ворот колодца, небольшая летняя печь под навесом, сарай с запасом дров, перевернутая вверх дном старая, но пригодная к плаванию, плоскодонка. Рядом с колодцем лежит большой камень, на котором после удачной рыбалки старик чистит мясистых линьков, увертливых красноперок и жестких, как его ладонь, окуней. Выловленных чебаков вялит. Баз его перегорожен пополам, вторая половина – владения кобылы Резвой. На ней стоит конюшня и стог скошенного, пахнущего простором степей сена. Там же в кучу свалены обломки плугов, вил, граблей, куски каменных жерновов, лежит каменное корыто для домашней птицы. И средь этого хлама и мусора стоит развалившаяся пролётка. Когда-то это была красивая коляска, запрягавшаяся парой лошадей, рессорная с добротными колесами и мягкими сиденьями, теперь ненужная и забытая.

Машины начали спускаться к пойме Донца. Переваливаясь на ухабах, они въехали в хутор и почти сразу же свернули в пространство вдоль забора, сложенного на сухую из песчаника. Машины остановились, все вышли и стали выносить из них снедь и кой-какие вещи. Когда-то Карев соорудил на базу длинный деревянный стол со скамейками по бокам, накрыл его навесом. Рядом поставил кирпичную летнюю печку и кирпичный мангал. Так что привезенную снедь женщины укладывали прямо под навес, а казаки прошли в курень.

Запах нежилого дома узнаешь сразу. Он складывается из запаха старого дерева, пыли, застоявшегося воздуха, мышей. Именно этой смесью да скрипом рассохшихся половиц встретил гостей старый курень. Мыши-полевки разбежались при появлении людей, они вольготно жили здесь без хозяев. Курень полутораэтажный, с полуподвальными низами, почти как у Петра в Каменской. И это настоящий дедовский казачий курень, деревянный и пятистенный. Обычно курень разделялся пополам. Торжественная половина – это зала, другую составляли передняя, кухня и комнаты-спальни. Курень имел на окнах ставни, а в них прорези, из которых казаки могли стрелять из ружей по нападавшим, в гражданскую и стреляли. При закрытых ставнях раньше, да и сейчас, в помещениях сохранялась прохлада в такой вот, как нынешним летом, зной. Как правило, в куренях была открытая веранда, которую называли беседкой, здесь она сохранилась. Курень опоясывал крылес – узкий такой балкон, похожий на галерею. Он стал ветхим, по нему уже не ходили, чтобы открывать и закрывать ставни. А раньше, чем красивее были ходы по второму этажу и беседка, тем курень считался более нарядным. Таким красавцем был, когда его построили, а потом населяла большая казачья семья, и этот старик-курень.

Ездил Карев в Дубовой редко, хозяйства там никакого не вёл, ничего не ремонтировал и не строил. Однажды пришла мысль своими руками срыть всё, что осталось от родового гнезда, срыть, чтобы никто чужой никогда не смог бы жить в нём, чтобы так и канула в вечность запечатанная в стены куреня память о вольной и трудной жизни его предков. Но мысль была тяжелая, он не справился с ней, а задвинул в подсознание, где она и таилась. В последнее время он боялся о ней вспоминать. За бесценок продавать курень не мог, пускать кого-либо пожить, даже временно, не хотел. Казалось, ждал, когда сама безжалостная судьба укроет саваном времени оседающие в землю остатки хутора и останки его родового гнезда.

Когда в смущении души казаки вышли из куреня и осматривались на базу, Карев пояснил:

– Раньше у нас здесь левада была, потом при коллективизации отобрали. Но колхоз ею не пользовался, так она и забурьянилась.

– А что это такое – левада? – поинтересовался Лёха.

– Левада вбирала в себя понятие не только земельного участка, – перехватил инициативу краевед Крохин. – Казаки стремились селиться на реке, каком-то водоеме или водотоке, поэтому леваду обычно обрамляли деревья – верба, караич. Сажали их при рождении детей и внуков. Были левады только в хуторах, в станицах их не было. Например, хутор Хорьковка сидел на речке Клиновухе. Хутора Красновка, Пиховка и Масаловка – на Глубокой. Там у всех были левады, которые советская власть, как и здесь, отобрала. Левада включала в себя не только огород, это была неотъемлемая часть быта. Можно сказать, что в леваде заключалась будущность рода владельцев. Когда дети подрастали, на леваде из растущих деревьев рубили пластины под строительство новых куреней для молодых, собирали дрям5 для отопления. Но на месте вырубленных деревьев обязательно сажали новые. На леваде могли стоять и два, и три куреня.

Без левады одиноко и заброшенно сидел на каменистой земле ветшающий курень Кария.

Просторы правого берега захватывают дух. Всхолмленные дали прорезают глубокие балки, степные подлески причудливо их обрамляют. И видны хутора. Справа Богдановка, в центре которой возвышается Богом сбереженная с дореволюционных времен церковь. Слева едва проступают очертания хутора Хоботок, его за поворотом реки прикрывают прибрежные гряды каменистых возвышенностей. Это между ними располагаются циклопических размеров каменные карьеры, в которых уже много лет добывается песчаник.

До революции в Дубовом бедные казаки тоже добывали камень, возили на продажу в окружную станицу. Воз камня стоил один рубль, а за лето продавали по несколько возов, выручка была хорошим подспорьем к урожаю, собираемому на скудных каменистых почвах.

– Есть хотите? – спросила Зина, когда появились казаки.

– Пока нет, – за всех ответил краевед.

– Тогда у меня предложение. Алексей Никитович, вы тоже можете принять участие в деле, – обратился Карев к казакам.

– Что за дело?

– Приехал я недели две назад к Митяю. Обычно мы всегда встречаемся, у него медком разживаюсь. Разговорились, он и рассказал, что нашел на одном бывшем базу старый колодец. По давним рассказам стариков, именно в этот колодец побросали белоказаки свои шашки, винтовки и царские награды, а может ещё что, когда разбили их красные в одном из боев. Боюсь, что там могут быть и останки расстрелянных казаков. Сильно лютовали тогда красные, многих пригнали и побили в здесь хуторе, да и в других тоже. Колодцем после гражданской никто не пользовался. Раскапывать при прежних властях было крайне опасно, а теперь самый раз. Предлагаю раскопать колодец и достать всё, что там лежит. Хороший будет подарок к учредительному кругу казаков станицы Каменской, который состоится в августе

– Ай да новость! – вскочили казаки.

– Пока это секретно, но вам, думаю, не только можно, но и нужно сказать. Группа инициативных казаков обратилась к городским властям и получила разрешение создать Северо-Донецкую казачью добровольную общественную организацию. Я является одним из них, других пока называть не буду, узнаете чуть позже. Так что начинаем процесс возрождения Донского казачества. В Новочеркасске же задумали возродить Область Всевеликого Войска Донского. Но это тоже пока не для широкого круга. Как всё это вам?

– Любо! Любо! – закричали казаки. – Неужели дождались?!

– Дождались! – подтверди краевед, знавший эти новости.

– А что это такое Донецкий округ? – полюбопытсвовал Лёха.

– До большевистского переворота в 1917 году, – пояснил Крохин, – Донецкий округ Области Войска Донского составляли станицы Вёшенская, Гундоровская, Еланская, Казанская, Калитвенская, Каменская, Луганская, Минулинская, Митякинская, Усть-Белокалитвенская, и Цесаревичская, в советские годы переименована в Вольно-Донскую, а также их хутора и села коренных иногородних. К началу двадцатого века проживало в округе около 700 тысяч человек.

– Я и не знал, – вздохнул Лёха.

– Теперь будешь знать.

– Восстановить Донецкий округ в дореволюционных границах, – продолжил краевед, – возродить дух казачества и само казачество – такова перспектива.

– Пошли, тиханушки, к Митяю, – радостно потирая руки, предложил Карев, и все говорливо вывалились на улицу.

Обсуждая новость, казаки направились вверх по дороге, а он задержался около женщин для дачи каких-то распоряжений по обеду. Когда догнал казаков, им навстречу в балахоне6 показалась баба Валя, пасшая в низине с десяток коз. Обрадовавшись Карию, она остановилась.

– Когда в хутор насовсем воротишься?

– Может, – вернусь, может – нет, – ответил Карев. – Ты лучше скажи, почему не обрезаешь козам когти?

На ногах коз действительно торчали длиной сантиметров по десять изогнутые когти.

– Сил немае, – с тоской ответила старушка.

– А Митяй что?

– У него своих делов...

– Ладно, гони. Я завтра обрежу.

– Спасибочка, родимый, – баба Валя поклонилась в пояс и погнала коз.

А около своего куреня стоял Митяй, поджидая гостей. Казаки поднялись к нему.

– Здорово дневали.

– Слава Богу, – отозвались казаки и поочередно пожали хозяину руку.

– Алексей Никитович, рад, что приехали, – отдельно подчеркнул Митяй свое уважение краеведу. – С вами работа споро пойдет, вы, знаю, раскопками занимались профессионально.

– Пришлось. По всему левому берегу Донца, раскапывал захоронения солдат времен Отечественной войны. А вот могил с гражданской не трогали. Ни красных, ни белых. Последние старики умрут, никто места не покажет. И памятного знака нигде нет, я уж не говорю о каком никаком памятнике погибшим казакам, ну хотя бы красным. О белых даже думать нельзя было. Может, пора настаёт мертвых примирить?

– Как тут примиришь? Вы только посмотрите, что от хутора осталось, – Митяй показал не на сохранившиеся базы, а в противоположную им сторону.

Останки казачьих построек угадывались на большом пространстве под холмиками и бугорками, поросшими степными травами. Очевидно, что хутор умер, а то, что от него осталось, порадовать никак уже не могло.

– Из настоящих казачьих куреней не тронутым остался, пожалуй, лишь мой. – Митяй снова переключил внимание. – Даже твой, Николай, сохранностью не отличается. Когда Герасимов выбирал настоящий курень для съёмки эпизода в «Тихом Доне», а он много по хуторам поездил, именно мой ему приглянулся.

– Это какой эпизод? – полюбопытствовал Лёха.

– Помните, когда Пантелей Прокофьевич с Дарьей приезжают к Григорию на фронт гражданской войны и начинают грузить на подводу рухлядь из дома красного казака? Сцена снималась как раз на моем базу. Полковой котёл, помните, дед пытается утащить, так он до сих пор у меня хранится.

– Отдай музей, – не удержался краевед. – Есть у меня мысль собрать кое-что о съёмках «Тихого Дона» в станице Каменской. Кстати, это ведь второй фильм, первый был немым, и тоже в Каменской снимался.

– Пожалуй, отдам, У меня не только котёл. Сохранилось коромысло, с которым Аксинья шла, когда её Гришка на жеребце заступил. С этого коромысла их любовь можно сказать и началась. Тоже отдам. Показать, что ли?

– Хватит баять7. Давай о деле, – вмешался Карев. – Будем уезжать, посмотрим. Заодно и заберем.

– Тогда айда.

И он повел всех на бугры.

II

Когда Митяй откинул листы жести и снял старые щерблёные доски, стал виден овал колодца. Все сгрудились около него. Метра на два колодец был раскопан и сух. Его округлые стены оказались аккуратно выложенными песчаником, наверное, в прошлом веке. Судя по тому, что колодец находился на высокой части бывшего хутора, глубина его до возможного зеркала воды должна составлять никак не меньше пятнадцати метров.

– Чей был баз? – спросил Карев.

– Точно сказать не могу. Ещё до коллективизации курень и постройки были разрушены, больше на этом месте никто ничего не строил. Но баба Валя говорит, что здесь жили Ерохины. Казаки пошли к белым, в гражданскую пропали, а казачки уже после сгинули. Судя по обустройству колодца, не бедствовали. На кладбище есть захоронения Ерохиных, правда, прошлого века, от гражданской войны никаких нет.

– Почему ты решил, что в колодце что-то спрятано? – поинтересовался Крохин.

– По рассказам. Мой дед говорил, что туда, то ли в 1920, то ли в 1922 году, спрятали оружие те казаки, которые, как тогда говорили, в бандах были. Ерохинский баз уже пустовал, вот они и воспользовались этим. А кто засыпал колодец, они или кто другой, неизвестно. Все, кто знал что-либо, уже умерли, теперь только мы знаем. Нам и раскапывать.

– Думаешь, найдем чего? – спросил Пётр.

– Там, возможно, оружие лежит.

– Может, ну его, спокойней будет. Объясняй потом, где оружие взяли, – Лёха достал из кармана платок и вытер взмокшее лицо.

– Хватит без толку болтать, – прервал казаков Карев. – Давайте сначала раскопаем, а уж тогда будем решать, что с находками делать. Митяй, давай инструмент.

Тот отправился на свой баз, а казаки расселись прямо на земле и закурили.

Невдалеке паслась четверка жеребят, ладных таких. Один серый в яблоках, другой вороной, два карых. Кроме колхоза, Митяй продавал их кооператорам, которые заводили моду на верховые прогулки. В «Царском селе», что под Диченском, так народ окрестил дачи начальства и кооператоров, новые богатеи быстрыми темпами возводили большие коттеджи с гаражами и конюшнями. Карев тоже в свое время купил у Митяя молодую кобылку Чайку.

– Кто умеет верхом? – спросил Карев.

– Откуда? – первым отозвался Пётр, – Помнится, во время съемок «Тихого Дона» довелось мне посидеть на жеребце Григория. Бунчуком, кажется, звали. Дух захватило от высоты и напряжения. Но проскакать не дали, хотя я был готов. А больше лошади в моей жизни не попадались. Так что навыков не имею.

– Я вообще ни разу не садился, – с явным сожалением добавил Лёха. – Даже под уздцы не держал.

– Что вы за казаки? – засмеялся краевед. – А ну, пойдем к стрижакам8. Я хоть сфотографирую вас на их фоне. Повесите дома фотографии, знакомым демонстрировать будете. Всё ж напоминание, что вы казаки.

– А мне нужно присмотреть кобылку, хочу купить, – поднялся с травы Карев.

– Иди ты! – воскликнул Лёха. – Почему же кобылу, жеребца, поди, лучше.

– Не скажи. Мне казачат верховой езде обучать придется, кобылка в этом деле надежнее, спокойнее. Знаете, как объезжали казаки лошадей? – Карев глубоко вздохнул, как будто именно сейчас предстояло ему объездить молодых жеребцов. – Расскажу о моих кавалерийских познаниях. Дело в том, что мой дядя заведовал конной фермой и всячески поощрял, чтоб я с лошадьми возился. Когда я куженком9 был, он давал мне смирных лошадей, а когда исполнилось шестнадцать – сажал на сильных, норовистых – неуков. Это те лошади, которых впервые под седло ставят. Хотя у казаков было заведено – неуков не седлали. Как говорили, охлюпки ездили, без седла значит. Садятся на коня, только узда одна, и пошёл в степь или лучше в пахоту. Триста-четыреста метров по пахоте, и готов жеребец, весь в мыле и подчиняется безоговорочно. Мне тоже довелось объезжать, я тоже проделывал фокус с пахотой, а возвращался обратно гордый, что обучил. После этого лошадь считалась объезженной. Второй всадник, который на неё садился, чувствовал себя более уверенно. Слава Богу, что мне довелось это испытать. А с теми лошадьми, что сопротивлялись шибко, другой метод применяли. Одного сбросит, другого, вот тогда и использовали так называемый казачий корт. Это длинная такая веревка, которую за уздечку привязывали, сажали казака на жеребца, и по кругу. Один казак с кнутом, другой держит жеребца на веревке, гоняет по кругу, не дает ему взбрыкивать. Как только конь взбрыкнет, его кнутом охаживают, потом опять гонят по кругу. Таким вот образом наши деды обучали лошадей. А теперь я решил организовать казачий военно-исторический клуб. Сейчас по всей стране много исторических клубов открылось. Восстанавливают формы разных армий и даже сражения разыгрывают. Верно, Алексей Никитович?

– Целый пласт казачьей культуры возрождается, молодежь делом будет занята, – откликнулся краевед. – Хорошее ты дело задумал. Я помогу.

Про лошадей казаки говорили с ностальгической ноткой, а Митяй стоял чуть в сторонке и внимательно слушал.

Подошли к стрижакам. Те, при приближении казаков, шарахнулись в стороны, но далеко не ушли.

– Молоды ещё, – причмокнул губами Карев. – К трем годам созреют, в самый раз будут кони. Порода наша, дончаки. Смотрите, хоть молоды, но сложены крепко, грудная клетка будет мощная. Круп и сейчас отменный, ноги «сухие». Вон ту кобылку карыю я возьму, сам до ума доведу и объезжу.

– Становитесь на их фоне, снимать буду, – скомандовал краевед.

Казаки разошлись так, чтобы видны были и лошади, и задонецкая даль. Крохин несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата.

– Снимки будут? – спросил Лёха, – Мне обязательно дай.

– Исполним, – краевед зачехлил аппарат.

Казаки пошли вслед за Митяем. Тот остановился около колодца и сбросил на землю лопаты, связку веревок и пару цыбарок. Нужно было приступать к делу.

Откапывали колодец трудно. Митяй приладил веревочную лестницу, по которой для работы на дне спускался только один человек. Первым был Лёха, как самый молодой. Копал большой штыковой лопатой, а в цыбарку привязанную к веревке, насыпал землю армейской саперной. Ведро поднимали наверх и внимательно осматривали землю. Алексей Никитович перебирал её руками, просеивая сквозь пальцы, но ничего не попадалось, кроме вкраплений жужелицы. Через час работы его сменил Пётр, потом в колодце побывал Карев. Результатов не было никаких.

Карев с Крохиным вели раскопки, Пётр с Лёхой ушли готовить обед. Они зажарили шашлыки, а всю остальную закуску приготовили Лида с Зиной. Пообедали и, не обращая внимания на обиженные возгласы женщин, вернулись к колодцу.

Через час работы показалась первая находка. На поверхность подняли железную коробку, в которой оказались две снаряженные ленты к пулемету. Патроны были завернуты в промасленную тряпку и неплохо сохранились. Потом снизу донесся возглас, и все сгрудились у колодца. В свете шахтерской лампы было видно, как Лёха шурует саперной лопатой вокруг проржавевшей металлической дуги. Потом он взялся за неё и вытащил из земли станину от пулемета «Максим» с колесами по бокам. Поднятую станину рассматривали с большим любопытством и волнением. Возникала необычная ситуация. Если из колодца вынут ствол пулемета, придется раскопки приостановить и сообщить в милицию. Тут может не сдобровать. И хотя Крохин имел открытый лист на производство археологических раскопок, на эти раскопки разрешения не получал, как не получал его и Митяй. То есть, налицо была чистая самодеятельность. Разгорелся спор, раскопщики раскололись на три группы, если можно так сказать про пятерых. Крохин предлагал прекратить раскопки, патроны сбросить в Донец, а станину отдать в музей как случайную находку. Карев с Митяем настаивали на продолжении раскопок и на решении вопроса отношений с властями по ходу появления находок. При этом они уже не сомневались, что будет другое оружие и, возможно, в хорошем состоянии. Пётр с Лёхой временно выдерживали нейтралитет, но готовы были присоединиться к любому решению. Причем Пётр внутри себя больше склонялся к продолжению работ, ибо звенела в нём какая-то тайная струна печали о тех казаках, которые спрятали оружие в глубине колодца, надеясь им воспользоваться. Но, по всей вероятности, надеждам не суждено было сбыться. Видимо, возражения Крохина были скорее формальными. Когда Митяй сообщил, что для того, чтобы вычистить колодец, не надо спрашивать никакого разрешения, с этим доводом все с облегчением согласились.


Колодец оказался глубже, чем предполагали вначале, и хотя работали без устали до позднего вечера, вода не появилась, значит, дна не достали. Вдруг штык лопаты заскрежетал по металлу. Показался проржавевший лист железа, в его небольших дырах проглядывали прогнившие доски. Находившийся в колодце Карев быстро всё разворотил. Пошли новые находки. Подняли жестяную коробку, в которой, аккуратно завернутые, лежали медаль «За особыя воинскiя заслуги» с профилем императора Николая II и Георгиевские кресты. Среди них был полный Георгиевский «бант» и восемь крестов различных степеней. Никакой записки в коробке не было. Подняли наверх два ящика с винтовочными патронами и ящик с четырьмя наганами и вроссыпь патронами к ним. Потом достали три кавалерийских карабина, завернутых в несколько слоёв промасленных тряпок, и четыре шашки, упакованных с той же тщательностью.

Крохин взял в руки одну, освободил от упаковки и вытащил лезвие из ножен. Казаки, подойдя к нему, стали разглядывать боевое оружие.

– Эта шашка имеет ту ценность, что она обычная для рядового казака. Вот и дата выпуска – 1915 год. Смотрите, на ней сохранились следы от многих боев.

Шашка пошла по рукам, каждый хотел внимательно ее разглядеть, а краевед между тем продолжал:

– Обратите внимание, видны сабельные удары и с режущей стороны, и со стороны тыльной. Скорее всего, шашка использовалась в боевом фехтовании. Конечно, она слегка поражена коррозией, можно очистить, привести в порядок, придать эффектный вид. Но лучше сохранить такой, какая она есть. Может, чуть-чуть отшлифовать. Хозяина шашки назвать трудно. Хотя, если порыться в архиве, можно, наверное, установить имя. Казак, когда уходил на войну, либо покупал себе шашку, либо она переходила к нему по наследству. И когда он регистрировался в станичном или окружном правлении по мобилизационной книге, то там делалась запись и по номеру, и по фамилии. Вообще на сегодняшний день редко можно найти оружие, которое участвовало бы в боевых действиях.

Шашка вернулась к краеведу, он вложил её в ножны и опустил на траву рядом с другими. Казаки вернулись к прерванной работе. Последним подняли ствол к пулемету «Максим». Ниже опять показались прогнившие доски, плотным рядком лежала черепица, предохраняя схрон от проникновения воды снизу. По прикидке Крохина, до водного зеркала оставалось ещё с метр, но выемку решили не оставлять на завтра.

Багряное солнце завалилось за горизонт, хотя было достаточно светло. Сняли предпоследний настил, и там оказались личные вещи, оставленные казаками. Достали небольшую завернутую в промасленную тряпицу коробку. В ней лежали офицерские погоны, от хорунжего до полковника. Подняли другую коробку – с неотправленными письмами казаков родным, в ней было несколько фотографий молодых казаков. Верхняя оказалась перевернутой, на картоне сохранился оттиск фотографа фирмы «Кабинет портрайт». Ещё читалась надпись: «На память дорогому братцу Вуколу Николаеву от родного братца Романа Николаева Брицина в память Европейской войны 1914 – 1915 – 1916 годов. Расписался казак Роман Николаев Брицин в 4 часа дня. Станица Калитвенская, хутор Нижний Ерохин». Крохин перевернул фотографию, Лёха подсветил фонариком. С потускневшего листа фотобумаги смотрел прямо в глаза всем, кто теперь видел снимок, молодой казак в лихо сдвинутой на правую сторону фуражке с высокой тульей, украшенной кокардой. Под тонким носом виднелись едва проросшие усы. Через плечо перетянута портупея. Руки свободно лежали вдоль тела, а к груди прислонилась шашка с привязанным к эфесу темляком.

– Хорош! – воскликнул краевед.

– В самом деле, хорош, – согласились казаки.

Весь арсенал лежал у ног удачливых раскопщиков, а они стояли в сумрачной задумчивости, словно над телами павших товарищей. Вдруг Карев повернулся к казакам и рукой указал на оружие, хранящее следы казачьей доблести.

– Я хочу произнести клятву. Кто хочет, может повторять за мной. Кто не хочет – Бог тому судья.

Бывают в жизни минуты, когда самые сложные решения даются с удивительной легкостью. И способствуют этому не какие-то призывы, хлесткие лозунги, а тихая решимость твоего товарища, которая, в общем, тебя и не касается, но ты следуешь за ним и совершаешь поступки, смысл коих становится понятен много позже или не понятен никогда. Никто не думал ни о какой клятве, занимаясь раскопками, но все согласно кивнули головами, и лишь Лёха с дрожью в голосе сказал:

– А я, братцы, почти забыл, что казак.

– Теперь вспоминай. Я скажу клятву, а потом мы соединим наши руки. Повторяйте за мной.

Торжественным голосом, будто обряд клятвы был для него знакомым и привычным, Карев начал:

– Никогда, нигде и ни перед кем не предавать светлой памяти казаков, павших за отчий Дон. Клянусь!

– Клянусь! – нестройно отозвались присутствующие казаки.

– Клянусь сберечь оружие и применить его лишь для защиты своей Родины, своего народа, своей земли.

– Клянусь! – с крепнущим единством прозвучали мужские голоса.

– Клянусь быть мужественным и честным, борясь за дело возрождения казачества на Руси. Да поможет мне Бог!

– Да поможет мне Бог! – дружным громким возгласом разнеслось над вечереющей степью.

– Сынки, я дожил до славного дня. Теперь можно помереть, – услышали казаки за спиной старческий, но твердый голос и обернулись.

Перед ними, опираясь на сучковатый байдик, по стойке смирно стоял клёклый10 седой старик.

– Диду, что ты здесь делаешь? – оторопел Митяй, стараясь стать так, чтобы не было видно разложенного на земле оружия.

Остальные тоже немного растерялись. Появился человек, который увидел оружие, и ситуация снова стала напряженной. Произнося клятву, все уже свыклись, что оружие придется перезахоронить, что сдавать его никак нельзя. Теперь был свидетель, оружие придется сдать, да отвечать за эту незаконную находку. Однако старик повёл необычный разговор, чем отвлек от мрачных мыслей.

– Оружие наше, – кивнул он в сторону находок. – И моя флинта11 здесь.

– Это как же? – изумился Крохин.

– Кто ж ты такой, Никифор? – всплеснул руками Митяй.

– Я, казаки, последний из нашего белого отряда, когда вой на вой был12. Все давно сгинули. Мы, как вы сейчас, тоже давали клятву сберечь оружие и воспользоваться им во славу донцов. Один я остался сторожем при схроне, уже не чаял увидеть наши боевые шашки.

С этими словами он направился к лежащему на траве оружию и поднял с земли ту шашку, которую совсем недавно рассматривали казаки.

– Она. Моя. – Никифор выдвинул лезвие из ножен, поцеловал сталь, а по его щекам покатились слёзы. – Кубыть13 ворощился. Пришел обратно.

Оцепенение прошло, когда он окрепшим голосом произнес:

– В ентот колодец мы сложили и свои Егории. Мой тоже там.

Крохин поднял с земли коробочку и протянул старику. Тот взял её дрожащими руками и стал перебирать царские кресты и целовать каждый, шепча: «Господи! Прости, Господи, слава тебе!» Наконец, один задержал в руках.

– Ентот мой, – и протянул коробочку Крохину.

– А медаль чья? – заинтересовался краевед. – Таких у казаков не было.

Никифор взял в руки бронзовый кружок, повернул его императорским лицом к глазам и ответил:

– В отряде был капитан-инженер из Петербурга. Енто его медаль. Самого зарубили красные уже потом, когда мы отошли за Донец.

Удивительно, но все безоговорочно поверили седому старику, ни у кого не возникло сомнения в правдивости его слов. Только Крохин спросил:

– Ты, отец, уж больно ветхий годами. Это ж сколько тебе?

– За девяносто, а сколь, не упомню. Идем ко мне на баз. Там новый схрон давно припасен на истобоке14 за стрехами, там оружие спрячем. Негоже держать при себе. Неровен час, кто донесет, все по этапу пойдете. У меня шастать не будут. Вы же, буде нужда придет, возьмете.

Было сказано хоть по-старчески дрожащим, но строгим командирским тоном, что совсем заинтриговало казаков, которые сразу согласились передать находки подлинному хозяину.

– Что значит, за стрехами? – наклонясь к Карию, тихо спросил Лёха.

– Спрятать за стрехами, – без раздумий ответил Карев, – это где соприкасаются балки кровли куреня по периметру стен и опираются на стропила. Там низко, нужно ползком пробраться. Залезть сложно. Потом надо доску отбить. Попробуй весь периметр куреня обшарить, сложно. Тайник надежный.

– Раньше тоже так делали? – переспросил Лёха

– До революции надобности не было.

Казаки взвалили на плечи оружие и пошли следом за Никифором.

– Да и в революцию тоже, – продолжил Карев прерванное объяснение. – Прятать стали после поражения в гражданской войне и во время раскулачивания. Как правило, балка не совсем плотно лежит на стене, можно залезть на полати и прямо под неё положить то, что надо. И не видать, будто там что-то лежит. Сразу же кровля начинается. Уже в наше время находили в брошенных куренях карабины и шашки.

Оружие запрятали за стрехами на полатях куреня. Вот только поговорить не удалось. Никифор, пообещав утром рассказать свою историю, попросил оставить его одного, сославшись на возраст и сильную усталость.

Была уже абсолютная темень, когда раскопщики распрощались и разошлись. Дед Митяй увел Петра и Крохина ночевать к себе, а Карев с Лёхой пошли к своим женщинам вниз по склону.

Брехали редкие собаки, охрипшими голосами стараясь напугать темноту.

III

День занялся вязкий. Короткая ночь быстро улетела, охладив предыдущим днем прогретую поздним августовским солнцем землю. Приятная прохлада предутреннего воздуха скоро сменится духотой наступившего дня. Небо чистое. Только изредка проплывет легкой пушинкой прозрачное облачко и растает вдали.

Карев и Лёха спали дольше обычного, а во двор вышли, когда солнышко припекало. Наскоро перекусив, они отправились к Митяю, а Лида с Зиной узкой тропой пошли вниз к реке загорать и купаться. Связываться с ошалелыми от своих дел казаками они не захотели.

На веранде пили чай Крохин, Пётр и сам хозяин. На столе с резными ножками кроме самовара и большого заварочного чайника стояли три деревянные миски с разным медом, лежал нарезанный крупными ломтями пшеничный хлеб.

– Здорово дневали!

– Слава Богу! – за всех ответил Крохин и перекрестился. – Мы вас заждались. Присоединяйтесь.

– Спасибочка, уже попили, – ответил Карев. – Завершайтесь, пора к старику. Он, поди, давно нас ждет. Я бутылек захватил для разгутаривания.

Дошли быстро. Старика во дворе не было, казаки по шатким порожкам поднялись на веранду. Дверь в курень не была заперта. По причине закрытых ставней в горнице царил полумрак. Никифор, сгорбившись, сидел за столом лицом к входу. Одет он был в казачью форму с погонами хорунжего, а голова его свешивалась на грудь, на которой нацеплен был Георгиевский крест. Глаза старика были закрыты. На столе лежала вынутая из ножен шашка, стояли початая бутылка водки и четыре на четверть наполненные стакана. На трех из них сверху лежали ломтики хлеба. А ещё лежал затертый временем клочок газеты.

Первыми к столу подошёл Митяй и, взяв газету, прочитал приказ Донского атамана Краснова от 1918 года, в том числе, и о производстве Себрякова Никифора Сидоровича в хорунжие. Фамилия была старательно подчеркнута.

Подошли и остальные.

– Спит? – не удержался Лёха.

Митяй наклонился к старику и коснулся лба рукой, он был чуть теплый. Затем приложил ухо к груди и не услышал биения сердца.

– Умер Никифор, – сказал Митяй, выпрямляясь. – Время пришло, память отъела сердце.

Кто может знать, руководит ли нами божественная судьба или по собственной прихоти совершаем мы жизненный обряд, в котором одинаковые для всех периоды: младенчество, детство, юность, зрелость и старость? Кто знает, идем ли мы по жизни согласно намеченному пути или же в хаотическом движении сталкиваемся друг с другом, изменяем траектории своего полета, вычерчиваем замысловатые кривые и снова сталкиваемся, изменяясь и погибая, изменяясь и совершенствуясь, изменяясь и деградируя, сталкиваемся и даем толчок новой жизни, новому полету по давно известному маршруту? Говорят, что есть люди, которые могут предвидеть будущее. Но как можно угадать жизнь в её Божьем промысле?

В чулане куреня хранилась домовина15 и стоял деревянный крест, старый казак приготовил их для себя. Умершего уложили в неё, и вынесли на баз. Позвали жителей Дубового, но их было мало, и прощание вышло коротким. Надо было копать могилу, и тут в голову Крохину пришла неожиданная мысль.

– Давайте похороним его в Калитвенской за церковной оградой. Пусть Карев съездит туда на машине и наймет мужиков выкопать могилу. Заодно в сельсовете выпишет смертную. А когда вернётся, на телеге довезем старого вояку до окраины станицы, а потом вчетвером пешком отнесем тело к месту его упокоения. Мы не знаем, откуда он родом. По нашей казачьей традиции, надо бы похоронить его в родном хуторе. Но где он? Вот и думаю, что родовая станица полковника Василия Михайловича Чернецова, в прошлом командира Никифора, – таковой ему и будет.

Никто не возразил. После раскопок и соприкосновения с реликвией – боевым оружием что-то необычное теснилось в груди казачьих потомков, что-то новое обуревало их души. По случаю траура Митяй надел казачью форму, которая хранилась в его в старинном сундуке. Остальные остались в обычной одежде.

Карев вернулся довольно быстро, после чего Митяй запряг лошадь в телегу, на неё положили крест, а домовину подняли на руки, вынесли из куреня во двор и поставили на телегу. Скорбная процессия направилась вверх по тиберу16 бугра, покрытого степными травами. Шли молча, каждый что-то думал. Случилось это, когда солнце, перевалив зенит, покатилось к закату.

Дорога оказалась нелёгкой и неблизкой. Пот застилал глаза, приходилось рукавами рубашек смахивать солёные капли. Начинала давать знать о себе жажда. Пётр шагал в ритм с товарищами и смотрел, как степь медленно течёт из-под ног. Земля потрескалась от жары. А поднимешь голову – увидишь, как выжелтевшие травы простираются до самого горизонта. Кажется, никаких признаков жизни – всё умерло под безжалостными лучами июльского солнца. Пахло полынью и степной пылью. Вид мертвого на первый взгляд пространства понижал настроение не меньше, чем жара, душевная тяжесть, отдаленность пути. Степь была бескрайней, как небытие.

Куда девалась та сила, с которой отправились они в скорбный путь? Осталась на лицах казаков лишь решимость довести задуманное до конца. А не известная им ранее сила влекла их вперед. Ноги чугуном вдавливаются в землю, и каждый шаг отдается в учащенном биении сердец. Тяжело ступать, ноги словно каменные бабы, едва отрываешь их от земли. Горизонт стоит на месте, сколько ни иди, всё виднеется вдали сплав земли и неба. Позади остался хутор с приятной тенью и холодной колодезной водой, впереди раскаленная степная плита. Ни одна машина не обогнала их. Словно никто не живет на этой опаленной солнцем донской земле.

Но вот показались купола церкви. Ещё несколько шагов, и с маленького кургана видна уже станица. Когда шли станичными улицами, из-за каменных заборов выглядывали любопытные, но никто, однако, процессию не поддержал, никто не спросил, кого хоронят и почему в станице, никто не пришел к вырытой могиле. Не пришел и председатель сельсовета, хотя утром похоронную выдал.

Батюшки в церкви не оказалось, так что отпеть усопшего было некому. Поэтому сразу проследовали на станичное кладбище. Разруха и запустение царили на нём. Надгробные плиты из песчаника заросли дерном и бурьяном, только на некоторых можно было частично рассмотреть выбитые православные кресты, а фамилии и даты жизни почти не читались. Те же памятники, что вертикально стояли на некоторых могилах, были сплошь изуродованы. Варварские удары наносились по надгробным надписям, отбивались углы, частями памятники были сброшены на землю. Многие могилы оказались вообще без каких-нибудь памятных знаков, только невысокие расплывшиеся холмики выдавали их. По-видимому, когда-то на них стояли деревянные кресты, но сгнили или были утащены на дрова. Такое случалось, Карев об этом знал. Только несколько захоронений советских времен, увенчанные железными пирамидками с пятиконечной звездой на вершине, были в относительно сносном состоянии. Но ни на одной надписи не было, как обычно в старые времена, слова «казак».

Сняли домовину с телеги. Около вырытой могилы поставили её на два табурета, потом землей высыпали на груди усопшего православный крест.

Мы не знаем, когда выполнит человек данное ему судьбой назначение, ради которого он появился на свет, да и выполнит ли. Многие всю жизнь ходят вокруг да около, но так и остаются не при чем. Нет, они живут в достатке и довольны местом в жизни и делом, иного себе не желают. Всё это так, но ради ли этого пришли они из вселенского небытия, знают ли, зачем? Может, нужно сделать всего одно движение, одно усилие в тот самый, один-единственный, момент, и вся жизнь оправданна? Как была оправданна жизнь погибших во время татарских осад только за мудрое решение об уходе из русских городов в леса не стариков и старух, а самых молодых, сильных юношей красивых девушек и детей, которые должны были сохранить и продолжить Русь. Старшие сознательно шли на жертву, чтобы не исчез, не распался русский народ. Надо было почувствовать тот единственный миг, когда требовалось именно такое решение. Судьба так часто подвергает человека испытаниям, так часто задает головоломки, что не трудно принять истинное за ложное, ценное за пустяк, нарочитый пустяк и вовсе не заметить. Но, может быть, такой пустяк и есть знак в канве судьбы, в тексте жизни. Мудрая судьба подбрасывает то один, то другой приз на дистанции жизни, ослепляя людей ярким их блеском. И сражаются, бьются за них люди, окружают ими себя и жаждут новых и новых. Не каждый, далеко не каждый успевает заметить миг, когда нужно совершить поступок, ради которого в сложнейших комбинациях вечности судьбой выбран имен именно ты. Наверное, есть высшая справедливость в том, что редкий человек осуществляет свою истинную миссию на земле, и совсем необязательно он должен быть крупным ученым или знаменитым писателем. Иначе как однообразна была бы жизнь, если бы все заранее знали своё предназначение и неукоснительно достигали его. В сложных коллизиях жизни тот, кто отдает себя другим хоть на миг, уже оправдывает свое рождение.

Прощальное слово сказал краевед Крохин.

– Хорунжий Себряков остаток жизни посвятил памяти своих боевых братьев. Ибо таковыми они были все вместе – нерушимое казачье братство. А ушел из жизни с уверенностью, что передал нам, нет, не оружие, а незримую нить этого братства. Так будем же достойны этой чести! Пусть земля будет тебе пухом, доблестный казак.

Все перекрестились и забили крышку домовины. Вчетвером, держась за веревки, опустили её в землю. Крохин нагнулся, взял жменю земли и кинул на крышку гроба. Его примеру последовали остальные. Минуту постояли в скорбном молчании, затем лопатами быстро закидали могильную яму, а на свежий холмик вкопали простой православный крест, запасенный стариком. На кресте ножом вырезали надпись – «Хорунжий Никифор Сидорович Себряков (1897(?) –1990 гг.)». Поставили на холмик стакан с водкой и накрыли его куском хлеба. Сами молча выпили по чарке, также молча пошли из станицы.

На окраине их ждала машина, за рулем сидела Лида.

Уже солнце закатывалось за крутой увал, когда казаки подъехали к Донцу. Плавно нёс он свои воды меж пологих, поросших чаканом17, берегов, лаская склонившиеся к ним тяжелые ветви прибрежных деревьев. Далеко, далеко к горизонту тянулись жёлтыми пятнами стога, виднелся подёрнутый легкой дымкой Дубовой.

Солнечный диск уходил, сокращаясь, пока не осталась узенькая его полоска. Потом и она окунулась в горизонт.

– Похоронили мы старого казака, – впервые за время обратной дороги заговорил Крохин, – а я почему-то думаю – хорошо ему там будет. Храм взялись восстанавливать, могилы старые около него освобождают от наносной земли. Хорошо это. А ведь был у меня и другой случай. Как-то сижу я в кабинете, вдруг звонок из райисполкома. Оказалось, что приехали секретарь парткома колхоза и председатель сельсовета из Калитвенской. Говорят, что вчера мальчишки провалились в могилу прямо в центре станицы, за церковной оградой. Раньше это были захоронения знатных казачьих родов, их сровняли с землей. Сами могилы, однако, не тронули. И вот через семьдесят лет они напомнили о себе. Председатель сказал, что мальчишки что-то там искали, попросил меня поехать и посмотреть. Я, естественно, согласился, доехали быстро. Около провала крутилось несколько человек местных: взрослых и мальчишек. При виде председательской машины часть из них бросилась наутек. Под провалом был кирпичный склеп, свод не выдержал и рухнул. Я заглянул и увидел полузасыпанный, но хорошо сохранившийся цинковый гроб и украшения на нем из непонятного металла. Рядом был ещё провал, но он был пуст. Мне часто на археологических раскопках приходилось видеть вскрытые захоронения. Всегда сверлила одна мысль: зачем тревожим покой усопших? Здесь же я был озадачен, когда услышал рассказ о том, как вчера подростки вытащили гроб из могилы. Кости разбросали, черепом, как мячом, играли в футбол. А потом привязали гроб к мотоциклу и гоняли его по станичным улицам, благо обит гроб был цинком и не развалился. Я вас спрашиваю, что же с народом происходит? Допустим, можно что-то списать на советское воспитание подростков, они белых врагами считают. Но взрослые, они должны же помнить традиции предков, мораль должна сохраняться. Целые сутки в станице открыта могила, мальчишки успели оповестить всех, что склепов здесь целый ряд. И тут же кто-то сделал пробный шурф метрах в трех от провала. Неужели не ясно, что надо немедленно его засыпать? Неужели не ясно, что за вчерашним безумием последует новое? Кто-то пожелает поживиться, мародерствуя. Так нет, я услышал совершенно сногсшибательное заявление председателя сельсовета: «Тут богатые казаки похоронены. Поэтому и кладбище снесли». Бог мой! До чего народ дошел. Только два примитивных критерия остались в куриных мозгах. Как будто бедняк – это такая добродетель, что только ей и поклоняться нужно. А богач – это не то, что враг, это сатана. Они что, были сплошь мерзавцами, сволочами и мироедами? Но так в жизни не бывает. Люди столь же разные, сколь и сама жизнь. Как можно только по одному нелепому подозрению, что в могиле захоронен богатый, отказывать праху в праве на вечный покой?

Казаки слушали молча, не перебивая краеведа.

– Почему казак перестал уважать народные обычаи, своих предков? Кому было выгодно, чтобы в станицу заселились люди без роду и племени, которые никого не уважают, своего прошлого не помнят, себя не осознают? Кто-то из станичников, а любопытных прибавилось, когда мы приехали, предложил перезахоронить останки. Секретарь парткома колхоза не согласился, председатель сельсовета его поддержал: тут же не герои Отечественной войны захоронены, чтобы о них беспокоиться. «Может, здесь герои первой мировой лежат, – сказал я. – Казаки всегда везли с поля боя своих погибших к родным станицам и хуторам на вечный покой. В Калитвенской настоящие герои были, офицерская, между прочим, была станица». секретарь парткома мне отвечает: «Так то ж герои империалистической войны». Его поддержал председатель сельсовета, недовольно пробурчав: «Кто они нам?». Отвечать мне ничего не хотелось. Я просто посоветовал председателю пригнать несколько машин песка и засыпать могилы. А он в ответ: «Будет обязательно исполнено. Вы доложите там в райкоме».

– Вот ведь в какие времена мы живем! – эмоционально отреагировал на рассказ Пётр.

Никто не сказал больше ни слова.

***


1 Дудак – дрофа.

2 Тальник – ивовые растения, образующие поросли кустарникам по берегам рек и озёр. Различаются: белотал, чёрнотал и краснотал

3 Сапетка – плетенная из лозы, круглая корзина с двумя ручками

4 Сумарок – неприветливый, странный человек.

5 Дрям – сухой хворост.

6 Балахон – домашнее платье казачки.

7 Баять – разговаривать, рассказывать.

8 Стрижаки – жеребята на втором году жизни.

9 Куженок – казачий подросток, мальчик.

10 Клёклый – увялый, завядший.

11 Флинта – ружьё или винтовка.

12 Вой на вой – война.

13 Кубыть – кажется, как будто бы, должно быть.

14 Истобок – чердак.

15 Домовина – гроб.

16 Тибер – хребет бугра бегущего в реку и законченного обрывом.

17 Чакан – водолюбивое южное растение с пахучими шпагообразными листьями; то же, что рагоз или ежеголовка.

Вячеслав Родионов

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе