Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Отрывок из первой книги «Станичники», романа «Казачий присуд»

вкл. . Опубликовано в Казачий присуд Просмотров: 1718

Кто может знать, руководит ли нами божественная судьба или по собственной прихоти совершаем мы жизненный обряд, в котором одинаковые для всех периоды: младенчество, детство, юность, зрелость и старость? Кто знает, идем ли мы по жизни согласно намеченному пути или же в хаотическом движении сталкиваемся друг с другом, изменяем траектории своего полета, вычерчиваем замысловатые кривые и снова сталкиваемся, изменяясь и погибая, изменяясь и совершенствуясь, изменяясь и деградируя, сталкиваемся и даем толчок новой жизни, новому полету по давно известному маршруту? Говорят, что есть люди, которые могут предвидеть будущее. Но как можно угадать жизнь в её Божьем промысле?

В чулане куреня хранилась домовина15 и стоял деревянный крест, старый казак приготовил их для себя. Умершего уложили в неё, и вынесли на баз. Позвали жителей Дубового, но их было мало, и прощание вышло коротким. Надо было копать могилу, и тут в голову Крохину пришла неожиданная мысль.

– Давайте похороним его в Калитвенской за церковной оградой. Пусть Карев съездит туда на машине и наймет мужиков выкопать могилу. Заодно в сельсовете выпишет смертную. А когда вернётся, на телеге довезем старого вояку до окраины станицы, а потом вчетвером пешком отнесем тело к месту его упокоения. Мы не знаем, откуда он родом. По нашей казачьей традиции, надо бы похоронить его в родном хуторе. Но где он? Вот и думаю, что родовая станица полковника Василия Михайловича Чернецова, в прошлом командира Никифора, – таковой ему и будет.

Никто не возразил. После раскопок и соприкосновения с реликвией – боевым оружием что-то необычное теснилось в груди казачьих потомков, что-то новое обуревало их души. По случаю траура Митяй надел казачью форму, которая хранилась в его в старинном сундуке. Остальные остались в обычной одежде.

Карев вернулся довольно быстро, после чего Митяй запряг лошадь в телегу, на неё положили крест, а домовину подняли на руки, вынесли из куреня во двор и поставили на телегу. Скорбная процессия направилась вверх по тиберу16 бугра, покрытого степными травами. Шли молча, каждый что-то думал. Случилось это, когда солнце, перевалив зенит, покатилось к закату.

Дорога оказалась нелёгкой и неблизкой. Пот застилал глаза, приходилось рукавами рубашек смахивать солёные капли. Начинала давать знать о себе жажда. Пётр шагал в ритм с товарищами и смотрел, как степь медленно течёт из-под ног. Земля потрескалась от жары. А поднимешь голову – увидишь, как выжелтевшие травы простираются до самого горизонта. Кажется, никаких признаков жизни – всё умерло под безжалостными лучами июльского солнца. Пахло полынью и степной пылью. Вид мертвого на первый взгляд пространства понижал настроение не меньше, чем жара, душевная тяжесть, отдаленность пути. Степь была бескрайней, как небытие.

Куда девалась та сила, с которой отправились они в скорбный путь? Осталась на лицах казаков лишь решимость довести задуманное до конца. А не известная им ранее сила влекла их вперед. Ноги чугуном вдавливаются в землю, и каждый шаг отдается в учащенном биении сердец. Тяжело ступать, ноги словно каменные бабы, едва отрываешь их от земли. Горизонт стоит на месте, сколько ни иди, всё виднеется вдали сплав земли и неба. Позади остался хутор с приятной тенью и холодной колодезной водой, впереди раскаленная степная плита. Ни одна машина не обогнала их. Словно никто не живет на этой опаленной солнцем донской земле.

Но вот показались купола церкви. Ещё несколько шагов, и с маленького кургана видна уже станица. Когда шли станичными улицами, из-за каменных заборов выглядывали любопытные, но никто, однако, процессию не поддержал, никто не спросил, кого хоронят и почему в станице, никто не пришел к вырытой могиле. Не пришел и председатель сельсовета, хотя утром похоронную выдал.

Батюшки в церкви не оказалось, так что отпеть усопшего было некому. Поэтому сразу проследовали на станичное кладбище. Разруха и запустение царили на нём. Надгробные плиты из песчаника заросли дерном и бурьяном, только на некоторых можно было частично рассмотреть выбитые православные кресты, а фамилии и даты жизни почти не читались. Те же памятники, что вертикально стояли на некоторых могилах, были сплошь изуродованы. Варварские удары наносились по надгробным надписям, отбивались углы, частями памятники были сброшены на землю. Многие могилы оказались вообще без каких-нибудь памятных знаков, только невысокие расплывшиеся холмики выдавали их. По-видимому, когда-то на них стояли деревянные кресты, но сгнили или были утащены на дрова. Такое случалось, Карев об этом знал. Только несколько захоронений советских времен, увенчанные железными пирамидками с пятиконечной звездой на вершине, были в относительно сносном состоянии. Но ни на одной надписи не было, как обычно в старые времена, слова «казак».

Сняли домовину с телеги. Около вырытой могилы поставили её на два табурета, потом землей высыпали на груди усопшего православный крест.

Мы не знаем, когда выполнит человек данное ему судьбой назначение, ради которого он появился на свет, да и выполнит ли. Многие всю жизнь ходят вокруг да около, но так и остаются не при чем. Нет, они живут в достатке и довольны местом в жизни и делом, иного себе не желают. Всё это так, но ради ли этого пришли они из вселенского небытия, знают ли, зачем? Может, нужно сделать всего одно движение, одно усилие в тот самый, один-единственный, момент, и вся жизнь оправданна? Как была оправданна жизнь погибших во время татарских осад только за мудрое решение об уходе из русских городов в леса не стариков и старух, а самых молодых, сильных юношей красивых девушек и детей, которые должны были сохранить и продолжить Русь. Старшие сознательно шли на жертву, чтобы не исчез, не распался русский народ. Надо было почувствовать тот единственный миг, когда требовалось именно такое решение. Судьба так часто подвергает человека испытаниям, так часто задает головоломки, что не трудно принять истинное за ложное, ценное за пустяк, нарочитый пустяк и вовсе не заметить. Но, может быть, такой пустяк и есть знак в канве судьбы, в тексте жизни. Мудрая судьба подбрасывает то один, то другой приз на дистанции жизни, ослепляя людей ярким их блеском. И сражаются, бьются за них люди, окружают ими себя и жаждут новых и новых. Не каждый, далеко не каждый успевает заметить миг, когда нужно совершить поступок, ради которого в сложнейших комбинациях вечности судьбой выбран имен именно ты. Наверное, есть высшая справедливость в том, что редкий человек осуществляет свою истинную миссию на земле, и совсем необязательно он должен быть крупным ученым или знаменитым писателем. Иначе как однообразна была бы жизнь, если бы все заранее знали своё предназначение и неукоснительно достигали его. В сложных коллизиях жизни тот, кто отдает себя другим хоть на миг, уже оправдывает свое рождение.

Прощальное слово сказал краевед Крохин.

– Хорунжий Себряков остаток жизни посвятил памяти своих боевых братьев. Ибо таковыми они были все вместе – нерушимое казачье братство. А ушел из жизни с уверенностью, что передал нам, нет, не оружие, а незримую нить этого братства. Так будем же достойны этой чести! Пусть земля будет тебе пухом, доблестный казак.

Все перекрестились и забили крышку домовины. Вчетвером, держась за веревки, опустили её в землю. Крохин нагнулся, взял жменю земли и кинул на крышку гроба. Его примеру последовали остальные. Минуту постояли в скорбном молчании, затем лопатами быстро закидали могильную яму, а на свежий холмик вкопали простой православный крест, запасенный стариком. На кресте ножом вырезали надпись – «Хорунжий Никифор Сидорович Себряков (1897(?) –1990 гг.)». Поставили на холмик стакан с водкой и накрыли его куском хлеба. Сами молча выпили по чарке, также молча пошли из станицы.

На окраине их ждала машина, за рулем сидела Лида.

Уже солнце закатывалось за крутой увал, когда казаки подъехали к Донцу. Плавно нёс он свои воды меж пологих, поросших чаканом17, берегов, лаская склонившиеся к ним тяжелые ветви прибрежных деревьев. Далеко, далеко к горизонту тянулись жёлтыми пятнами стога, виднелся подёрнутый легкой дымкой Дубовой.

Солнечный диск уходил, сокращаясь, пока не осталась узенькая его полоска. Потом и она окунулась в горизонт.

– Похоронили мы старого казака, – впервые за время обратной дороги заговорил Крохин, – а я почему-то думаю – хорошо ему там будет. Храм взялись восстанавливать, могилы старые около него освобождают от наносной земли. Хорошо это. А ведь был у меня и другой случай. Как-то сижу я в кабинете, вдруг звонок из райисполкома. Оказалось, что приехали секретарь парткома колхоза и председатель сельсовета из Калитвенской. Говорят, что вчера мальчишки провалились в могилу прямо в центре станицы, за церковной оградой. Раньше это были захоронения знатных казачьих родов, их сровняли с землей. Сами могилы, однако, не тронули. И вот через семьдесят лет они напомнили о себе. Председатель сказал, что мальчишки что-то там искали, попросил меня поехать и посмотреть. Я, естественно, согласился, доехали быстро. Около провала крутилось несколько человек местных: взрослых и мальчишек. При виде председательской машины часть из них бросилась наутек. Под провалом был кирпичный склеп, свод не выдержал и рухнул. Я заглянул и увидел полузасыпанный, но хорошо сохранившийся цинковый гроб и украшения на нем из непонятного металла. Рядом был ещё провал, но он был пуст. Мне часто на археологических раскопках приходилось видеть вскрытые захоронения. Всегда сверлила одна мысль: зачем тревожим покой усопших? Здесь же я был озадачен, когда услышал рассказ о том, как вчера подростки вытащили гроб из могилы. Кости разбросали, черепом, как мячом, играли в футбол. А потом привязали гроб к мотоциклу и гоняли его по станичным улицам, благо обит гроб был цинком и не развалился. Я вас спрашиваю, что же с народом происходит? Допустим, можно что-то списать на советское воспитание подростков, они белых врагами считают. Но взрослые, они должны же помнить традиции предков, мораль должна сохраняться. Целые сутки в станице открыта могила, мальчишки успели оповестить всех, что склепов здесь целый ряд. И тут же кто-то сделал пробный шурф метрах в трех от провала. Неужели не ясно, что надо немедленно его засыпать? Неужели не ясно, что за вчерашним безумием последует новое? Кто-то пожелает поживиться, мародерствуя. Так нет, я услышал совершенно сногсшибательное заявление председателя сельсовета: «Тут богатые казаки похоронены. Поэтому и кладбище снесли». Бог мой! До чего народ дошел. Только два примитивных критерия остались в куриных мозгах. Как будто бедняк – это такая добродетель, что только ей и поклоняться нужно. А богач – это не то, что враг, это сатана. Они что, были сплошь мерзавцами, сволочами и мироедами? Но так в жизни не бывает. Люди столь же разные, сколь и сама жизнь. Как можно только по одному нелепому подозрению, что в могиле захоронен богатый, отказывать праху в праве на вечный покой?

Казаки слушали молча, не перебивая краеведа.

– Почему казак перестал уважать народные обычаи, своих предков? Кому было выгодно, чтобы в станицу заселились люди без роду и племени, которые никого не уважают, своего прошлого не помнят, себя не осознают? Кто-то из станичников, а любопытных прибавилось, когда мы приехали, предложил перезахоронить останки. Секретарь парткома колхоза не согласился, председатель сельсовета его поддержал: тут же не герои Отечественной войны захоронены, чтобы о них беспокоиться. «Может, здесь герои первой мировой лежат, – сказал я. – Казаки всегда везли с поля боя своих погибших к родным станицам и хуторам на вечный покой. В Калитвенской настоящие герои были, офицерская, между прочим, была станица». секретарь парткома мне отвечает: «Так то ж герои империалистической войны». Его поддержал председатель сельсовета, недовольно пробурчав: «Кто они нам?». Отвечать мне ничего не хотелось. Я просто посоветовал председателю пригнать несколько машин песка и засыпать могилы. А он в ответ: «Будет обязательно исполнено. Вы доложите там в райкоме».

– Вот ведь в какие времена мы живем! – эмоционально отреагировал на рассказ Пётр.

Никто не сказал больше ни слова.

 

***

 


1 Дудак – дрофа.

2 Тальник – ивовые растения, образующие поросли кустарникам по берегам рек и озёр. Различаются: белотал, чёрнотал и краснотал

3 Сапетка – плетенная из лозы, круглая корзина с двумя ручками

4 Сумарок – неприветливый, странный человек.

5 Дрям – сухой хворост.

6 Балахон – домашнее платье казачки.

7 Баять – разговаривать, рассказывать.

8 Стрижаки – жеребята на втором году жизни.

9 Куженок – казачий подросток, мальчик.

10 Клёклый – увялый, завядший.

11 Флинта – ружьё или винтовка.

12 Вой на вой – война.

13 Кубыть – кажется, как будто бы, должно быть.

14 Истобок – чердак.

15 Домовина – гроб.

16 Тибер – хребет бугра бегущего в реку и законченного обрывом.

17 Чакан – водолюбивое южное растение с пахучими шпагообразными листьями; то же, что рагоз или ежеголовка.

Вячеслав Родионов

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе