Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Отрывок из первой книги «Станичники», романа «Казачий присуд»

вкл. . Опубликовано в Казачий присуд Просмотров: 1819

Колодец оказался глубже, чем предполагали вначале, и хотя работали без устали до позднего вечера, вода не появилась, значит, дна не достали. Вдруг штык лопаты заскрежетал по металлу. Показался проржавевший лист железа, в его небольших дырах проглядывали прогнившие доски. Находившийся в колодце Карев быстро всё разворотил. Пошли новые находки. Подняли жестяную коробку, в которой, аккуратно завернутые, лежали медаль «За особыя воинскiя заслуги» с профилем императора Николая II и Георгиевские кресты. Среди них был полный Георгиевский «бант» и восемь крестов различных степеней. Никакой записки в коробке не было. Подняли наверх два ящика с винтовочными патронами и ящик с четырьмя наганами и вроссыпь патронами к ним. Потом достали три кавалерийских карабина, завернутых в несколько слоёв промасленных тряпок, и четыре шашки, упакованных с той же тщательностью.

Крохин взял в руки одну, освободил от упаковки и вытащил лезвие из ножен. Казаки, подойдя к нему, стали разглядывать боевое оружие.

– Эта шашка имеет ту ценность, что она обычная для рядового казака. Вот и дата выпуска – 1915 год. Смотрите, на ней сохранились следы от многих боев.

Шашка пошла по рукам, каждый хотел внимательно ее разглядеть, а краевед между тем продолжал:

– Обратите внимание, видны сабельные удары и с режущей стороны, и со стороны тыльной. Скорее всего, шашка использовалась в боевом фехтовании. Конечно, она слегка поражена коррозией, можно очистить, привести в порядок, придать эффектный вид. Но лучше сохранить такой, какая она есть. Может, чуть-чуть отшлифовать. Хозяина шашки назвать трудно. Хотя, если порыться в архиве, можно, наверное, установить имя. Казак, когда уходил на войну, либо покупал себе шашку, либо она переходила к нему по наследству. И когда он регистрировался в станичном или окружном правлении по мобилизационной книге, то там делалась запись и по номеру, и по фамилии. Вообще на сегодняшний день редко можно найти оружие, которое участвовало бы в боевых действиях.

Шашка вернулась к краеведу, он вложил её в ножны и опустил на траву рядом с другими. Казаки вернулись к прерванной работе. Последним подняли ствол к пулемету «Максим». Ниже опять показались прогнившие доски, плотным рядком лежала черепица, предохраняя схрон от проникновения воды снизу. По прикидке Крохина, до водного зеркала оставалось ещё с метр, но выемку решили не оставлять на завтра.

Багряное солнце завалилось за горизонт, хотя было достаточно светло. Сняли предпоследний настил, и там оказались личные вещи, оставленные казаками. Достали небольшую завернутую в промасленную тряпицу коробку. В ней лежали офицерские погоны, от хорунжего до полковника. Подняли другую коробку – с неотправленными письмами казаков родным, в ней было несколько фотографий молодых казаков. Верхняя оказалась перевернутой, на картоне сохранился оттиск фотографа фирмы «Кабинет портрайт». Ещё читалась надпись: «На память дорогому братцу Вуколу Николаеву от родного братца Романа Николаева Брицина в память Европейской войны 1914 – 1915 – 1916 годов. Расписался казак Роман Николаев Брицин в 4 часа дня. Станица Калитвенская, хутор Нижний Ерохин». Крохин перевернул фотографию, Лёха подсветил фонариком. С потускневшего листа фотобумаги смотрел прямо в глаза всем, кто теперь видел снимок, молодой казак в лихо сдвинутой на правую сторону фуражке с высокой тульей, украшенной кокардой. Под тонким носом виднелись едва проросшие усы. Через плечо перетянута портупея. Руки свободно лежали вдоль тела, а к груди прислонилась шашка с привязанным к эфесу темляком.

– Хорош! – воскликнул краевед.

– В самом деле, хорош, – согласились казаки.

Весь арсенал лежал у ног удачливых раскопщиков, а они стояли в сумрачной задумчивости, словно над телами павших товарищей. Вдруг Карев повернулся к казакам и рукой указал на оружие, хранящее следы казачьей доблести.

– Я хочу произнести клятву. Кто хочет, может повторять за мной. Кто не хочет – Бог тому судья.

Бывают в жизни минуты, когда самые сложные решения даются с удивительной легкостью. И способствуют этому не какие-то призывы, хлесткие лозунги, а тихая решимость твоего товарища, которая, в общем, тебя и не касается, но ты следуешь за ним и совершаешь поступки, смысл коих становится понятен много позже или не понятен никогда. Никто не думал ни о какой клятве, занимаясь раскопками, но все согласно кивнули головами, и лишь Лёха с дрожью в голосе сказал:

– А я, братцы, почти забыл, что казак.

– Теперь вспоминай. Я скажу клятву, а потом мы соединим наши руки. Повторяйте за мной.

Торжественным голосом, будто обряд клятвы был для него знакомым и привычным, Карев начал:

– Никогда, нигде и ни перед кем не предавать светлой памяти казаков, павших за отчий Дон. Клянусь!

– Клянусь! – нестройно отозвались присутствующие казаки.

– Клянусь сберечь оружие и применить его лишь для защиты своей Родины, своего народа, своей земли.

– Клянусь! – с крепнущим единством прозвучали мужские голоса.

– Клянусь быть мужественным и честным, борясь за дело возрождения казачества на Руси. Да поможет мне Бог!

– Да поможет мне Бог! – дружным громким возгласом разнеслось над вечереющей степью.

– Сынки, я дожил до славного дня. Теперь можно помереть, – услышали казаки за спиной старческий, но твердый голос и обернулись.

Перед ними, опираясь на сучковатый байдик, по стойке смирно стоял клёклый10 седой старик.

– Диду, что ты здесь делаешь? – оторопел Митяй, стараясь стать так, чтобы не было видно разложенного на земле оружия.

Остальные тоже немного растерялись. Появился человек, который увидел оружие, и ситуация снова стала напряженной. Произнося клятву, все уже свыклись, что оружие придется перезахоронить, что сдавать его никак нельзя. Теперь был свидетель, оружие придется сдать, да отвечать за эту незаконную находку. Однако старик повёл необычный разговор, чем отвлек от мрачных мыслей.

– Оружие наше, – кивнул он в сторону находок. – И моя флинта11 здесь.

– Это как же? – изумился Крохин.

– Кто ж ты такой, Никифор? – всплеснул руками Митяй.

– Я, казаки, последний из нашего белого отряда, когда вой на вой был12. Все давно сгинули. Мы, как вы сейчас, тоже давали клятву сберечь оружие и воспользоваться им во славу донцов. Один я остался сторожем при схроне, уже не чаял увидеть наши боевые шашки.

С этими словами он направился к лежащему на траве оружию и поднял с земли ту шашку, которую совсем недавно рассматривали казаки.

– Она. Моя. – Никифор выдвинул лезвие из ножен, поцеловал сталь, а по его щекам покатились слёзы. – Кубыть13 ворощился. Пришел обратно.

Оцепенение прошло, когда он окрепшим голосом произнес:

– В ентот колодец мы сложили и свои Егории. Мой тоже там.

Крохин поднял с земли коробочку и протянул старику. Тот взял её дрожащими руками и стал перебирать царские кресты и целовать каждый, шепча: «Господи! Прости, Господи, слава тебе!» Наконец, один задержал в руках.

– Ентот мой, – и протянул коробочку Крохину.

– А медаль чья? – заинтересовался краевед. – Таких у казаков не было.

Никифор взял в руки бронзовый кружок, повернул его императорским лицом к глазам и ответил:

– В отряде был капитан-инженер из Петербурга. Енто его медаль. Самого зарубили красные уже потом, когда мы отошли за Донец.

Удивительно, но все безоговорочно поверили седому старику, ни у кого не возникло сомнения в правдивости его слов. Только Крохин спросил:

– Ты, отец, уж больно ветхий годами. Это ж сколько тебе?

– За девяносто, а сколь, не упомню. Идем ко мне на баз. Там новый схрон давно припасен на истобоке14 за стрехами, там оружие спрячем. Негоже держать при себе. Неровен час, кто донесет, все по этапу пойдете. У меня шастать не будут. Вы же, буде нужда придет, возьмете.

Было сказано хоть по-старчески дрожащим, но строгим командирским тоном, что совсем заинтриговало казаков, которые сразу согласились передать находки подлинному хозяину.

– Что значит, за стрехами? – наклонясь к Карию, тихо спросил Лёха.

– Спрятать за стрехами, – без раздумий ответил Карев, – это где соприкасаются балки кровли куреня по периметру стен и опираются на стропила. Там низко, нужно ползком пробраться. Залезть сложно. Потом надо доску отбить. Попробуй весь периметр куреня обшарить, сложно. Тайник надежный.

– Раньше тоже так делали? – переспросил Лёха

– До революции надобности не было.

Казаки взвалили на плечи оружие и пошли следом за Никифором.

– Да и в революцию тоже, – продолжил Карев прерванное объяснение. – Прятать стали после поражения в гражданской войне и во время раскулачивания. Как правило, балка не совсем плотно лежит на стене, можно залезть на полати и прямо под неё положить то, что надо. И не видать, будто там что-то лежит. Сразу же кровля начинается. Уже в наше время находили в брошенных куренях карабины и шашки.

Оружие запрятали за стрехами на полатях куреня. Вот только поговорить не удалось. Никифор, пообещав утром рассказать свою историю, попросил оставить его одного, сославшись на возраст и сильную усталость.

Была уже абсолютная темень, когда раскопщики распрощались и разошлись. Дед Митяй увел Петра и Крохина ночевать к себе, а Карев с Лёхой пошли к своим женщинам вниз по склону.

Брехали редкие собаки, охрипшими голосами стараясь напугать темноту.

III

День занялся вязкий. Короткая ночь быстро улетела, охладив предыдущим днем прогретую поздним августовским солнцем землю. Приятная прохлада предутреннего воздуха скоро сменится духотой наступившего дня. Небо чистое. Только изредка проплывет легкой пушинкой прозрачное облачко и растает вдали.

Карев и Лёха спали дольше обычного, а во двор вышли, когда солнышко припекало. Наскоро перекусив, они отправились к Митяю, а Лида с Зиной узкой тропой пошли вниз к реке загорать и купаться. Связываться с ошалелыми от своих дел казаками они не захотели.

На веранде пили чай Крохин, Пётр и сам хозяин. На столе с резными ножками кроме самовара и большого заварочного чайника стояли три деревянные миски с разным медом, лежал нарезанный крупными ломтями пшеничный хлеб.

– Здорово дневали!

– Слава Богу! – за всех ответил Крохин и перекрестился. – Мы вас заждались. Присоединяйтесь.

– Спасибочка, уже попили, – ответил Карев. – Завершайтесь, пора к старику. Он, поди, давно нас ждет. Я бутылек захватил для разгутаривания.

Дошли быстро. Старика во дворе не было, казаки по шатким порожкам поднялись на веранду. Дверь в курень не была заперта. По причине закрытых ставней в горнице царил полумрак. Никифор, сгорбившись, сидел за столом лицом к входу. Одет он был в казачью форму с погонами хорунжего, а голова его свешивалась на грудь, на которой нацеплен был Георгиевский крест. Глаза старика были закрыты. На столе лежала вынутая из ножен шашка, стояли початая бутылка водки и четыре на четверть наполненные стакана. На трех из них сверху лежали ломтики хлеба. А ещё лежал затертый временем клочок газеты.

Первыми к столу подошёл Митяй и, взяв газету, прочитал приказ Донского атамана Краснова от 1918 года, в том числе, и о производстве Себрякова Никифора Сидоровича в хорунжие. Фамилия была старательно подчеркнута.

Подошли и остальные.

– Спит? – не удержался Лёха.

Митяй наклонился к старику и коснулся лба рукой, он был чуть теплый. Затем приложил ухо к груди и не услышал биения сердца.

– Умер Никифор, – сказал Митяй, выпрямляясь. – Время пришло, память отъела сердце.

Кто может знать, руководит ли нами божественная судьба или по собственной прихоти совершаем мы жизненный обряд, в котором одинаковые для всех периоды: младенчество, детство, юность, зрелость и старость? Кто знает, идем ли мы по жизни согласно намеченному пути или же в хаотическом движении сталкиваемся друг с другом, изменяем траектории своего полета, вычерчиваем замысловатые кривые и снова сталкиваемся, изменяясь и погибая, изменяясь и совершенствуясь, изменяясь и деградируя, сталкиваемся и даем толчок новой жизни, новому полету по давно известному маршруту? Говорят, что есть люди, которые могут предвидеть будущее. Но как можно угадать жизнь в её Божьем промысле?

В чулане куреня хранилась домовина15 и стоял деревянный крест, старый казак приготовил их для себя. Умершего уложили в неё, и вынесли на баз. Позвали жителей Дубового, но их было мало, и прощание вышло коротким. Надо было копать могилу, и тут в голову Крохину пришла неожиданная мысль.

– Давайте похороним его в Калитвенской за церковной оградой. Пусть Карев съездит туда на машине и наймет мужиков выкопать могилу. Заодно в сельсовете выпишет смертную. А когда вернётся, на телеге довезем старого вояку до окраины станицы, а потом вчетвером пешком отнесем тело к месту его упокоения. Мы не знаем, откуда он родом. По нашей казачьей традиции, надо бы похоронить его в родном хуторе. Но где он? Вот и думаю, что родовая станица полковника Василия Михайловича Чернецова, в прошлом командира Никифора, – таковой ему и будет.

Никто не возразил. После раскопок и соприкосновения с реликвией – боевым оружием что-то необычное теснилось в груди казачьих потомков, что-то новое обуревало их души. По случаю траура Митяй надел казачью форму, которая хранилась в его в старинном сундуке. Остальные остались в обычной одежде.

Карев вернулся довольно быстро, после чего Митяй запряг лошадь в телегу, на неё положили крест, а домовину подняли на руки, вынесли из куреня во двор и поставили на телегу. Скорбная процессия направилась вверх по тиберу16 бугра, покрытого степными травами. Шли молча, каждый что-то думал. Случилось это, когда солнце, перевалив зенит, покатилось к закату.

Дорога оказалась нелёгкой и неблизкой. Пот застилал глаза, приходилось рукавами рубашек смахивать солёные капли. Начинала давать знать о себе жажда. Пётр шагал в ритм с товарищами и смотрел, как степь медленно течёт из-под ног. Земля потрескалась от жары. А поднимешь голову – увидишь, как выжелтевшие травы простираются до самого горизонта. Кажется, никаких признаков жизни – всё умерло под безжалостными лучами июльского солнца. Пахло полынью и степной пылью. Вид мертвого на первый взгляд пространства понижал настроение не меньше, чем жара, душевная тяжесть, отдаленность пути. Степь была бескрайней, как небытие.

Куда девалась та сила, с которой отправились они в скорбный путь? Осталась на лицах казаков лишь решимость довести задуманное до конца. А не известная им ранее сила влекла их вперед. Ноги чугуном вдавливаются в землю, и каждый шаг отдается в учащенном биении сердец. Тяжело ступать, ноги словно каменные бабы, едва отрываешь их от земли. Горизонт стоит на месте, сколько ни иди, всё виднеется вдали сплав земли и неба. Позади остался хутор с приятной тенью и холодной колодезной водой, впереди раскаленная степная плита. Ни одна машина не обогнала их. Словно никто не живет на этой опаленной солнцем донской земле.

Но вот показались купола церкви. Ещё несколько шагов, и с маленького кургана видна уже станица. Когда шли станичными улицами, из-за каменных заборов выглядывали любопытные, но никто, однако, процессию не поддержал, никто не спросил, кого хоронят и почему в станице, никто не пришел к вырытой могиле. Не пришел и председатель сельсовета, хотя утром похоронную выдал.

Батюшки в церкви не оказалось, так что отпеть усопшего было некому. Поэтому сразу проследовали на станичное кладбище. Разруха и запустение царили на нём. Надгробные плиты из песчаника заросли дерном и бурьяном, только на некоторых можно было частично рассмотреть выбитые православные кресты, а фамилии и даты жизни почти не читались. Те же памятники, что вертикально стояли на некоторых могилах, были сплошь изуродованы. Варварские удары наносились по надгробным надписям, отбивались углы, частями памятники были сброшены на землю. Многие могилы оказались вообще без каких-нибудь памятных знаков, только невысокие расплывшиеся холмики выдавали их. По-видимому, когда-то на них стояли деревянные кресты, но сгнили или были утащены на дрова. Такое случалось, Карев об этом знал. Только несколько захоронений советских времен, увенчанные железными пирамидками с пятиконечной звездой на вершине, были в относительно сносном состоянии. Но ни на одной надписи не было, как обычно в старые времена, слова «казак».

Сняли домовину с телеги. Около вырытой могилы поставили её на два табурета, потом землей высыпали на груди усопшего православный крест.

Мы не знаем, когда выполнит человек данное ему судьбой назначение, ради которого он появился на свет, да и выполнит ли. Многие всю жизнь ходят вокруг да около, но так и остаются не при чем. Нет, они живут в достатке и довольны местом в жизни и делом, иного себе не желают. Всё это так, но ради ли этого пришли они из вселенского небытия, знают ли, зачем? Может, нужно сделать всего одно движение, одно усилие в тот самый, один-единственный, момент, и вся жизнь оправданна? Как была оправданна жизнь погибших во время татарских осад только за мудрое решение об уходе из русских городов в леса не стариков и старух, а самых молодых, сильных юношей красивых девушек и детей, которые должны были сохранить и продолжить Русь. Старшие сознательно шли на жертву, чтобы не исчез, не распался русский народ. Надо было почувствовать тот единственный миг, когда требовалось именно такое решение. Судьба так часто подвергает человека испытаниям, так часто задает головоломки, что не трудно принять истинное за ложное, ценное за пустяк, нарочитый пустяк и вовсе не заметить. Но, может быть, такой пустяк и есть знак в канве судьбы, в тексте жизни. Мудрая судьба подбрасывает то один, то другой приз на дистанции жизни, ослепляя людей ярким их блеском. И сражаются, бьются за них люди, окружают ими себя и жаждут новых и новых. Не каждый, далеко не каждый успевает заметить миг, когда нужно совершить поступок, ради которого в сложнейших комбинациях вечности судьбой выбран имен именно ты. Наверное, есть высшая справедливость в том, что редкий человек осуществляет свою истинную миссию на земле, и совсем необязательно он должен быть крупным ученым или знаменитым писателем. Иначе как однообразна была бы жизнь, если бы все заранее знали своё предназначение и неукоснительно достигали его. В сложных коллизиях жизни тот, кто отдает себя другим хоть на миг, уже оправдывает свое рождение.

Прощальное слово сказал краевед Крохин.

– Хорунжий Себряков остаток жизни посвятил памяти своих боевых братьев. Ибо таковыми они были все вместе – нерушимое казачье братство. А ушел из жизни с уверенностью, что передал нам, нет, не оружие, а незримую нить этого братства. Так будем же достойны этой чести! Пусть земля будет тебе пухом, доблестный казак.

Все перекрестились и забили крышку домовины. Вчетвером, держась за веревки, опустили её в землю. Крохин нагнулся, взял жменю земли и кинул на крышку гроба. Его примеру последовали остальные. Минуту постояли в скорбном молчании, затем лопатами быстро закидали могильную яму, а на свежий холмик вкопали простой православный крест, запасенный стариком. На кресте ножом вырезали надпись – «Хорунжий Никифор Сидорович Себряков (1897(?) –1990 гг.)». Поставили на холмик стакан с водкой и накрыли его куском хлеба. Сами молча выпили по чарке, также молча пошли из станицы.

На окраине их ждала машина, за рулем сидела Лида.

Уже солнце закатывалось за крутой увал, когда казаки подъехали к Донцу. Плавно нёс он свои воды меж пологих, поросших чаканом17, берегов, лаская склонившиеся к ним тяжелые ветви прибрежных деревьев. Далеко, далеко к горизонту тянулись жёлтыми пятнами стога, виднелся подёрнутый легкой дымкой Дубовой.

Солнечный диск уходил, сокращаясь, пока не осталась узенькая его полоска. Потом и она окунулась в горизонт.

– Похоронили мы старого казака, – впервые за время обратной дороги заговорил Крохин, – а я почему-то думаю – хорошо ему там будет. Храм взялись восстанавливать, могилы старые около него освобождают от наносной земли. Хорошо это. А ведь был у меня и другой случай. Как-то сижу я в кабинете, вдруг звонок из райисполкома. Оказалось, что приехали секретарь парткома колхоза и председатель сельсовета из Калитвенской. Говорят, что вчера мальчишки провалились в могилу прямо в центре станицы, за церковной оградой. Раньше это были захоронения знатных казачьих родов, их сровняли с землей. Сами могилы, однако, не тронули. И вот через семьдесят лет они напомнили о себе. Председатель сказал, что мальчишки что-то там искали, попросил меня поехать и посмотреть. Я, естественно, согласился, доехали быстро. Около провала крутилось несколько человек местных: взрослых и мальчишек. При виде председательской машины часть из них бросилась наутек. Под провалом был кирпичный склеп, свод не выдержал и рухнул. Я заглянул и увидел полузасыпанный, но хорошо сохранившийся цинковый гроб и украшения на нем из непонятного металла. Рядом был ещё провал, но он был пуст. Мне часто на археологических раскопках приходилось видеть вскрытые захоронения. Всегда сверлила одна мысль: зачем тревожим покой усопших? Здесь же я был озадачен, когда услышал рассказ о том, как вчера подростки вытащили гроб из могилы. Кости разбросали, черепом, как мячом, играли в футбол. А потом привязали гроб к мотоциклу и гоняли его по станичным улицам, благо обит гроб был цинком и не развалился. Я вас спрашиваю, что же с народом происходит? Допустим, можно что-то списать на советское воспитание подростков, они белых врагами считают. Но взрослые, они должны же помнить традиции предков, мораль должна сохраняться. Целые сутки в станице открыта могила, мальчишки успели оповестить всех, что склепов здесь целый ряд. И тут же кто-то сделал пробный шурф метрах в трех от провала. Неужели не ясно, что надо немедленно его засыпать? Неужели не ясно, что за вчерашним безумием последует новое? Кто-то пожелает поживиться, мародерствуя. Так нет, я услышал совершенно сногсшибательное заявление председателя сельсовета: «Тут богатые казаки похоронены. Поэтому и кладбище снесли». Бог мой! До чего народ дошел. Только два примитивных критерия остались в куриных мозгах. Как будто бедняк – это такая добродетель, что только ей и поклоняться нужно. А богач – это не то, что враг, это сатана. Они что, были сплошь мерзавцами, сволочами и мироедами? Но так в жизни не бывает. Люди столь же разные, сколь и сама жизнь. Как можно только по одному нелепому подозрению, что в могиле захоронен богатый, отказывать праху в праве на вечный покой?

Казаки слушали молча, не перебивая краеведа.

– Почему казак перестал уважать народные обычаи, своих предков? Кому было выгодно, чтобы в станицу заселились люди без роду и племени, которые никого не уважают, своего прошлого не помнят, себя не осознают? Кто-то из станичников, а любопытных прибавилось, когда мы приехали, предложил перезахоронить останки. Секретарь парткома колхоза не согласился, председатель сельсовета его поддержал: тут же не герои Отечественной войны захоронены, чтобы о них беспокоиться. «Может, здесь герои первой мировой лежат, – сказал я. – Казаки всегда везли с поля боя своих погибших к родным станицам и хуторам на вечный покой. В Калитвенской настоящие герои были, офицерская, между прочим, была станица». секретарь парткома мне отвечает: «Так то ж герои империалистической войны». Его поддержал председатель сельсовета, недовольно пробурчав: «Кто они нам?». Отвечать мне ничего не хотелось. Я просто посоветовал председателю пригнать несколько машин песка и засыпать могилы. А он в ответ: «Будет обязательно исполнено. Вы доложите там в райкоме».

– Вот ведь в какие времена мы живем! – эмоционально отреагировал на рассказ Пётр.

Никто не сказал больше ни слова.

***


1 Дудак – дрофа.

2 Тальник – ивовые растения, образующие поросли кустарникам по берегам рек и озёр. Различаются: белотал, чёрнотал и краснотал

3 Сапетка – плетенная из лозы, круглая корзина с двумя ручками

4 Сумарок – неприветливый, странный человек.

5 Дрям – сухой хворост.

6 Балахон – домашнее платье казачки.

7 Баять – разговаривать, рассказывать.

8 Стрижаки – жеребята на втором году жизни.

9 Куженок – казачий подросток, мальчик.

10 Клёклый – увялый, завядший.

11 Флинта – ружьё или винтовка.

12 Вой на вой – война.

13 Кубыть – кажется, как будто бы, должно быть.

14 Истобок – чердак.

15 Домовина – гроб.

16 Тибер – хребет бугра бегущего в реку и законченного обрывом.

17 Чакан – водолюбивое южное растение с пахучими шпагообразными листьями; то же, что рагоз или ежеголовка.

Вячеслав Родионов

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе