Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Отрывок из первой книги «Станичники», романа «Казачий присуд»

вкл. . Опубликовано в Казачий присуд Просмотров: 1907

Содержание материала

Глава десятая

I

Утреннее небо затянуто сплошными тучами. Низкие, они висят над станицей и грозятся пролить немилосердный для выходного дня дождь. Ещё рано, всего пять утра, но Карев уже на ногах и готовит мясо для шашлыков. Дело привычное, идёт споро. Шашлык заправлен луком, посыпан солью и залит уксусом, к обеду сделается мягким и сочным. Жена спит, она встанет позже и соберет остальное: помидоры, огурцы, зеленый лук, редиску, пару булок белого хлеба. Дочь не встанет, потому что надеется на соседскую бабушку, которая остаётся с ней.

Он вышел во двор. На небе тучи плели вычурные арабески, а на востоке сквозь хмарь проглядывали куски голубого неба и прорывались острые солнечные лучи. Жил Карев через реку от бывшей окружной станицы, в хуторе Старая Станица, и имел одноэтажный кирпичный дом из четырех комнат с кухней, подсобными помещениями и автономной сантехникой. К дому примыкали утепленный гараж и газовая котельная. Участок в хуторе он получил от местной власти в шестидесятые годы, дом строил сам, сажал и обихаживал молодые деревца черешен, вишен, абрикосов, яблонь, груш и слив. Теперь деревья хорошо плодоносили. Он обошел обширный двор. Земля под огородными растениями была влажной, вчерашний полив держался крепко. Огород они с женой сажали для себя и урожай никогда не выносили на местный рынок. Зато хватало на зиму картошки и разносолов, закупоренных в трехлитровые банки. Держали двух свиней, их забивали в зиму. Была раньше в хозяйстве и молодая пегая кобыла Чайка, на которой он ездил верхом да обучал верховой езде соседских казачат. Но нё быстро продал, слишком хлопотно было содержать, а потом неоднократно жалел, вспоминая выкатившуюся из больших выразительных лошадиных глаз крупную слезу в момент расставания. Две собаки охраняли усадьбу, но на цепи он их не держал.

Карев любил охотиться. Ходил на утку, вальдшнепа, степную куропатку и мечтал встретить дудака1 когда-то в большом количестве расселенную по донским степям. И всё потому, что уже несколько лет поговаривали о том, будто видели птицу, будто возрождаются они. В этом усматривался некий таинственный знак, связующая нить казачьих времён. Однако больше всего любил гнать зайца, и вовсе не из-за того, что очень ценил зайчатину, а потому только, что признавал за маленьким ушастым существом большой ум и недюжинную сноровку. Именно зайцы заставили его исходить ближние и дальние окрестности казачьих хуторов, изучить поля и степнины, увалы, курганы, холмы и пригорки, балки и перелески, ручьи и родники. Стрелять Карев умел, но юркий зверек не всегда попадался на прямой выстрел, и тогда приходилось петлять по его хитроумным следам. Редко, но бывало, что возвращался с охоты ни с чем. В основном же всегда был с добычей. Случалось бить и лис, и волков. На кабана же ходил один только раз, и то в компании.

Летнее небо – быстрое небо. Пока обходил огород, тучи волшебным образом разорвало и разметало в разные стороны. Солнце уже не прорывалось сквозь них, а полновластно проливало теплые лучи на утреннюю землю. Часы показывали около шести, пора будить жену и выводить машину из гаража. Он прошел в дом. Лида встала, и собирала снедь в большую, плетеную из тальника2, сапетку3.

Отъехали от дома без четверти семь, а в семь увидели у переправы Петра, Лёху и его Зину. Пришлось немного подождать, пока они на лодке переберутся через реку, а затем все уселись в машину. Пыльной приреченской дорогой Карев вывел «Жигули» на асфальт извилистой старостаничной улицы, пересек трассу Воронеж – Ростов и по ухабистой сельской дороге направил её в сторону Дубового. Через пару километров «копейку» обогнал серый «Жигуль» и замигал подфарниками, из него замахали рукой. Карев свернул к обочине и остановился рядом с обогнавшей их машиной. Из неё вышел улыбающийся краевед Крохин.

– Здорово дневали! Куда путь держите?

– Слава Богу! Хотим в Дубовом выходной провести, шашлычков поесть, – пояснил Карев. – И дело у нас там есть.

– Так это ж здорово! Тогда я тоже с вами поеду. Хочу кистью поработать. Больно живописные там места, у меня руки так и чешутся, хочу снимать пейзажи на цветную пленку. А к шашлыкам у меня кой что найдется.

– Милости просим, присоединяйтесь, да и в деле окажетесь нужным. Где мой курень, знаете?

– Не доводилось бывать.

– Тогда держитесь за нами.

Машины набрали скорость и сразу за поворотом на хутор Диченский свернули на боковой проселок, спустившись в лощину, в которой красовалось в обрамлении поредевших дубов небольшое озеро. Всё это были места, где в пятидесятые годы снимались сцены фильма Сергея Герасимова «Тихий Дон». Перед поворотом на хутор стояла усадьба Лесницких, а непосредственно в Диченском воссоздали хутор Татарский, и два года хуторяне жили как бы в прошлые времена. Казакам выдали дореволюционную казачью форму, и в ней они повседневно ходили и снимались в массовых сценах фильма. Шашки казакам тоже выдавали из киношного реквизита, но все они были настоящие, правда, советского производства. А коней, по договоренности с районным руководством, выделили местные колхозы и совхозы. В Каменске была сформирована на киношные деньги казачья полусотня, в которую входили и диченские казаки. Но если на улицах Каменска одетый в форму казак хоть и не был редкостью, но исторической ауры не создавал, то в Диченском даже женщины носили одежду начала века. На хуторе, в котором киношники поставили в центральной части в полный размер храм и насколько куреней, как встарь, по вечерам разносились над рекой красивые казачьи песни, словно растворялось пагубное время, и связывались оборванные нити казачьих судеб. Базы Мелеховых и Астаховых стояли на окраине хутора на высоком увале, это создавало особый колорит при съемках. Всегда в кадре держался облик старинного хутора с венчавшим его храмом или Донец игравший в фильме роль Тихого Дона.

Карев остановил машину.

– Вон на том берегу несколько лет назад стоял дуб Аксиньи, – показал он в направлении хорошо знакомого ему места. – Потом в него ударила молния, и он сгорел.

– Подлинный дуб? – искренне удивилась Зина, которая, хоть и читала роман Шолохова, но о съемках в Каменске одноименного фильма мало что знала.

Подошел Крохин. Вышли из машины и остальные. Пахло степным разнотравьем, от озера тянуло утренней прохладой.

– Чего стоим? – полюбопытствовал краевед.

– Зина интересуется, почему дуб назвали именем Аксиньи, – пояснил Лёха.

– Зина, ты помнишь фильм? – опередил всех Крохин.

– Не очень.

– У меня дуб на фото запечатлен, когда во всей красе стоял. Лет пятнадцать назад. Я вам его как-нибудь покажу. А назвали люди так дуб потому, что под ним снималась сцена, когда Григорий хоронил Аксинью.

– В самом деле? – изумилась Зина.

– Нет, конечно, это кино. Но люди верят как в правду, – добавил Карев. – Вот и дуба нет, а место помнят. В Дубовом навестим Митяя, он много снимался в фильме. Поехали.

Машины выбрались из лощины и по песчаной дороге двинулись дальше. Когда слева показался откос глубокой балки, Карев снова вспомнил фильм.

– А вот в этой балке Мишка Кошевой убил брата Григория, Петра Мелехова.

– Зачем? – опять изумилась Зина.

– Зинуля, помолчи, – обнял её за плечи Лёха.

По разбитой дороге двинулись к цели.

Дубовой Калитвенской станицы – родовой хутор Кария, но Лида не очень любит туда ездить. На заросшем бурьяном базу после смерти родителей мужа остался крытый дореволюционной черепицей обветшалый курень; покосившиеся сараи, покрытые старой соломой, а в ней видны воробьиные норы, где птицы спасались от жары и от холода. Раньше не надо было опрыскивать сады, воробьи их очищали. В погребе догнивают бочки, в которых уже давно не засаливалась капуста, помидоры с огурцами и арбузы. Погреб обязательно был у каждого хозяина. Выкладывали его обычно из камня со сводами, был он холодный и очень крепкий. Однажды во время войны танк Т-34 крутился на нём – и не завалил. Хутор не был богат по донским меркам, а за годы советской власти, потеряв много молодых и сильных телом и духом казаков, воевавших в большинстве на стороне белых, совсем пришел в упадок. Последние старики, помнившие дореволюционную казачью жизнь, поумирали в семидесятые годы, и теперь в нескольких хуторских куренях жили одинокая казачка баба Валя, семидесятилетний казак – пасечник Митяй, ветхий годами старик конюх Никифор с такой же ветхой кобылкой Резвой, да две пришлые иногородние семьи. Остальные курени, как и родовой курень Кария, пустовали и разрушались.

Баба Валя была маленькой, сгорбленной под тяжестью лет казачкой. Жила неприметно и тихо, держала на базу птицу, нескольких коз и почти всё время проводила с ними на выпасе. Яйца и молоко перекупал у неё хуторской хохол Василий и на машине возил продавать в город. Деньги баба Валя копила, а по осени отдавала своим детям, если те приезжали. Жили они в городе, то ли в Ростове, то ли в Луганске, и навещали её чрезвычайно редко, в основном осенью.

Митяй происходил из родовых казаков, помнил и чтил своих предков, многие из которых лежали здесь же на хуторском кладбище. Был он худощав, подвижен и не совсем сед. Сначала работал в колхозе, а в хрущевские времена ушёл на комбинат в город, где родились дети. Жена умерла несколько лет назад, и последние годы он безвылазно жил на хуторе. Дети же остались в Каменске. Митяй держал пасеку, обрабатывал большой сад, ухаживал за огородом. Ещё он занимался разведением лошадей, которых сдавал потом колхозу. Другой худобы, кроме двух дворовых собак, не имел.

А вот другой хуторянин, седой и бородатый старик, был загадочной личностью, сумароком4. В Дубовом он появился не так давно, но когда именно – точно никто и не помнил. Баба Валя говорила, что пришёл он в хутор темной осенней ночью, когда за окном хлестал холодный дождь, а тяжелые капли выбивали по крышам домов барабанную дробь. Митяй, наоборот, утверждал, что пришёл тот теплым солнечным днем. Карев же знал, что калитвенские станичники подобрали старика на дороге, больного и голодного, привезли в колхоз, подлечили и дали работу. А поселиться в Дубовом захотел сам. Хотя кличут старика Никифором, никто определенно не знает его имени и фамилии. Живет он как дополнение к пыльным улицам, сухим ветрам, воздуху и солнцу. Во всяком случае, десятый год работает возничим в колхозе, выполняя подсобные работы. Курень Никифора под соломенной крышей, каких почти и не осталось на донской земле. На базу ворот колодца, небольшая летняя печь под навесом, сарай с запасом дров, перевернутая вверх дном старая, но пригодная к плаванию, плоскодонка. Рядом с колодцем лежит большой камень, на котором после удачной рыбалки старик чистит мясистых линьков, увертливых красноперок и жестких, как его ладонь, окуней. Выловленных чебаков вялит. Баз его перегорожен пополам, вторая половина – владения кобылы Резвой. На ней стоит конюшня и стог скошенного, пахнущего простором степей сена. Там же в кучу свалены обломки плугов, вил, граблей, куски каменных жерновов, лежит каменное корыто для домашней птицы. И средь этого хлама и мусора стоит развалившаяся пролётка. Когда-то это была красивая коляска, запрягавшаяся парой лошадей, рессорная с добротными колесами и мягкими сиденьями, теперь ненужная и забытая.

Машины начали спускаться к пойме Донца. Переваливаясь на ухабах, они въехали в хутор и почти сразу же свернули в пространство вдоль забора, сложенного на сухую из песчаника. Машины остановились, все вышли и стали выносить из них снедь и кой-какие вещи. Когда-то Карев соорудил на базу длинный деревянный стол со скамейками по бокам, накрыл его навесом. Рядом поставил кирпичную летнюю печку и кирпичный мангал. Так что привезенную снедь женщины укладывали прямо под навес, а казаки прошли в курень.

Запах нежилого дома узнаешь сразу. Он складывается из запаха старого дерева, пыли, застоявшегося воздуха, мышей. Именно этой смесью да скрипом рассохшихся половиц встретил гостей старый курень. Мыши-полевки разбежались при появлении людей, они вольготно жили здесь без хозяев. Курень полутораэтажный, с полуподвальными низами, почти как у Петра в Каменской. И это настоящий дедовский казачий курень, деревянный и пятистенный. Обычно курень разделялся пополам. Торжественная половина – это зала, другую составляли передняя, кухня и комнаты-спальни. Курень имел на окнах ставни, а в них прорези, из которых казаки могли стрелять из ружей по нападавшим, в гражданскую и стреляли. При закрытых ставнях раньше, да и сейчас, в помещениях сохранялась прохлада в такой вот, как нынешним летом, зной. Как правило, в куренях была открытая веранда, которую называли беседкой, здесь она сохранилась. Курень опоясывал крылес – узкий такой балкон, похожий на галерею. Он стал ветхим, по нему уже не ходили, чтобы открывать и закрывать ставни. А раньше, чем красивее были ходы по второму этажу и беседка, тем курень считался более нарядным. Таким красавцем был, когда его построили, а потом населяла большая казачья семья, и этот старик-курень.

Ездил Карев в Дубовой редко, хозяйства там никакого не вёл, ничего не ремонтировал и не строил. Однажды пришла мысль своими руками срыть всё, что осталось от родового гнезда, срыть, чтобы никто чужой никогда не смог бы жить в нём, чтобы так и канула в вечность запечатанная в стены куреня память о вольной и трудной жизни его предков. Но мысль была тяжелая, он не справился с ней, а задвинул в подсознание, где она и таилась. В последнее время он боялся о ней вспоминать. За бесценок продавать курень не мог, пускать кого-либо пожить, даже временно, не хотел. Казалось, ждал, когда сама безжалостная судьба укроет саваном времени оседающие в землю остатки хутора и останки его родового гнезда.

Когда в смущении души казаки вышли из куреня и осматривались на базу, Карев пояснил:

– Раньше у нас здесь левада была, потом при коллективизации отобрали. Но колхоз ею не пользовался, так она и забурьянилась.

– А что это такое – левада? – поинтересовался Лёха.

– Левада вбирала в себя понятие не только земельного участка, – перехватил инициативу краевед Крохин. – Казаки стремились селиться на реке, каком-то водоеме или водотоке, поэтому леваду обычно обрамляли деревья – верба, караич. Сажали их при рождении детей и внуков. Были левады только в хуторах, в станицах их не было. Например, хутор Хорьковка сидел на речке Клиновухе. Хутора Красновка, Пиховка и Масаловка – на Глубокой. Там у всех были левады, которые советская власть, как и здесь, отобрала. Левада включала в себя не только огород, это была неотъемлемая часть быта. Можно сказать, что в леваде заключалась будущность рода владельцев. Когда дети подрастали, на леваде из растущих деревьев рубили пластины под строительство новых куреней для молодых, собирали дрям5 для отопления. Но на месте вырубленных деревьев обязательно сажали новые. На леваде могли стоять и два, и три куреня.

Без левады одиноко и заброшенно сидел на каменистой земле ветшающий курень Кария.

Просторы правого берега захватывают дух. Всхолмленные дали прорезают глубокие балки, степные подлески причудливо их обрамляют. И видны хутора. Справа Богдановка, в центре которой возвышается Богом сбереженная с дореволюционных времен церковь. Слева едва проступают очертания хутора Хоботок, его за поворотом реки прикрывают прибрежные гряды каменистых возвышенностей. Это между ними располагаются циклопических размеров каменные карьеры, в которых уже много лет добывается песчаник.

До революции в Дубовом бедные казаки тоже добывали камень, возили на продажу в окружную станицу. Воз камня стоил один рубль, а за лето продавали по несколько возов, выручка была хорошим подспорьем к урожаю, собираемому на скудных каменистых почвах.

– Есть хотите? – спросила Зина, когда появились казаки.

– Пока нет, – за всех ответил краевед.

– Тогда у меня предложение. Алексей Никитович, вы тоже можете принять участие в деле, – обратился Карев к казакам.

– Что за дело?

– Приехал я недели две назад к Митяю. Обычно мы всегда встречаемся, у него медком разживаюсь. Разговорились, он и рассказал, что нашел на одном бывшем базу старый колодец. По давним рассказам стариков, именно в этот колодец побросали белоказаки свои шашки, винтовки и царские награды, а может ещё что, когда разбили их красные в одном из боев. Боюсь, что там могут быть и останки расстрелянных казаков. Сильно лютовали тогда красные, многих пригнали и побили в здесь хуторе, да и в других тоже. Колодцем после гражданской никто не пользовался. Раскапывать при прежних властях было крайне опасно, а теперь самый раз. Предлагаю раскопать колодец и достать всё, что там лежит. Хороший будет подарок к учредительному кругу казаков станицы Каменской, который состоится в августе

– Ай да новость! – вскочили казаки.

– Пока это секретно, но вам, думаю, не только можно, но и нужно сказать. Группа инициативных казаков обратилась к городским властям и получила разрешение создать Северо-Донецкую казачью добровольную общественную организацию. Я является одним из них, других пока называть не буду, узнаете чуть позже. Так что начинаем процесс возрождения Донского казачества. В Новочеркасске же задумали возродить Область Всевеликого Войска Донского. Но это тоже пока не для широкого круга. Как всё это вам?

– Любо! Любо! – закричали казаки. – Неужели дождались?!

– Дождались! – подтверди краевед, знавший эти новости.

– А что это такое Донецкий округ? – полюбопытсвовал Лёха.

– До большевистского переворота в 1917 году, – пояснил Крохин, – Донецкий округ Области Войска Донского составляли станицы Вёшенская, Гундоровская, Еланская, Казанская, Калитвенская, Каменская, Луганская, Минулинская, Митякинская, Усть-Белокалитвенская, и Цесаревичская, в советские годы переименована в Вольно-Донскую, а также их хутора и села коренных иногородних. К началу двадцатого века проживало в округе около 700 тысяч человек.

– Я и не знал, – вздохнул Лёха.

– Теперь будешь знать.

– Восстановить Донецкий округ в дореволюционных границах, – продолжил краевед, – возродить дух казачества и само казачество – такова перспектива.

– Пошли, тиханушки, к Митяю, – радостно потирая руки, предложил Карев, и все говорливо вывалились на улицу.

Обсуждая новость, казаки направились вверх по дороге, а он задержался около женщин для дачи каких-то распоряжений по обеду. Когда догнал казаков, им навстречу в балахоне6 показалась баба Валя, пасшая в низине с десяток коз. Обрадовавшись Карию, она остановилась.

– Когда в хутор насовсем воротишься?

– Может, – вернусь, может – нет, – ответил Карев. – Ты лучше скажи, почему не обрезаешь козам когти?

На ногах коз действительно торчали длиной сантиметров по десять изогнутые когти.

– Сил немае, – с тоской ответила старушка.

– А Митяй что?

– У него своих делов...

– Ладно, гони. Я завтра обрежу.

– Спасибочка, родимый, – баба Валя поклонилась в пояс и погнала коз.

А около своего куреня стоял Митяй, поджидая гостей. Казаки поднялись к нему.

– Здорово дневали.

– Слава Богу, – отозвались казаки и поочередно пожали хозяину руку.

– Алексей Никитович, рад, что приехали, – отдельно подчеркнул Митяй свое уважение краеведу. – С вами работа споро пойдет, вы, знаю, раскопками занимались профессионально.

– Пришлось. По всему левому берегу Донца, раскапывал захоронения солдат времен Отечественной войны. А вот могил с гражданской не трогали. Ни красных, ни белых. Последние старики умрут, никто места не покажет. И памятного знака нигде нет, я уж не говорю о каком никаком памятнике погибшим казакам, ну хотя бы красным. О белых даже думать нельзя было. Может, пора настаёт мертвых примирить?

– Как тут примиришь? Вы только посмотрите, что от хутора осталось, – Митяй показал не на сохранившиеся базы, а в противоположную им сторону.

Останки казачьих построек угадывались на большом пространстве под холмиками и бугорками, поросшими степными травами. Очевидно, что хутор умер, а то, что от него осталось, порадовать никак уже не могло.

– Из настоящих казачьих куреней не тронутым остался, пожалуй, лишь мой. – Митяй снова переключил внимание. – Даже твой, Николай, сохранностью не отличается. Когда Герасимов выбирал настоящий курень для съёмки эпизода в «Тихом Доне», а он много по хуторам поездил, именно мой ему приглянулся.

– Это какой эпизод? – полюбопытствовал Лёха.

– Помните, когда Пантелей Прокофьевич с Дарьей приезжают к Григорию на фронт гражданской войны и начинают грузить на подводу рухлядь из дома красного казака? Сцена снималась как раз на моем базу. Полковой котёл, помните, дед пытается утащить, так он до сих пор у меня хранится.

– Отдай музей, – не удержался краевед. – Есть у меня мысль собрать кое-что о съёмках «Тихого Дона» в станице Каменской. Кстати, это ведь второй фильм, первый был немым, и тоже в Каменской снимался.

– Пожалуй, отдам, У меня не только котёл. Сохранилось коромысло, с которым Аксинья шла, когда её Гришка на жеребце заступил. С этого коромысла их любовь можно сказать и началась. Тоже отдам. Показать, что ли?

– Хватит баять7. Давай о деле, – вмешался Карев. – Будем уезжать, посмотрим. Заодно и заберем.

– Тогда айда.

И он повел всех на бугры.

II

Когда Митяй откинул листы жести и снял старые щерблёные доски, стал виден овал колодца. Все сгрудились около него. Метра на два колодец был раскопан и сух. Его округлые стены оказались аккуратно выложенными песчаником, наверное, в прошлом веке. Судя по тому, что колодец находился на высокой части бывшего хутора, глубина его до возможного зеркала воды должна составлять никак не меньше пятнадцати метров.

– Чей был баз? – спросил Карев.

– Точно сказать не могу. Ещё до коллективизации курень и постройки были разрушены, больше на этом месте никто ничего не строил. Но баба Валя говорит, что здесь жили Ерохины. Казаки пошли к белым, в гражданскую пропали, а казачки уже после сгинули. Судя по обустройству колодца, не бедствовали. На кладбище есть захоронения Ерохиных, правда, прошлого века, от гражданской войны никаких нет.

– Почему ты решил, что в колодце что-то спрятано? – поинтересовался Крохин.

– По рассказам. Мой дед говорил, что туда, то ли в 1920, то ли в 1922 году, спрятали оружие те казаки, которые, как тогда говорили, в бандах были. Ерохинский баз уже пустовал, вот они и воспользовались этим. А кто засыпал колодец, они или кто другой, неизвестно. Все, кто знал что-либо, уже умерли, теперь только мы знаем. Нам и раскапывать.

– Думаешь, найдем чего? – спросил Пётр.

– Там, возможно, оружие лежит.

– Может, ну его, спокойней будет. Объясняй потом, где оружие взяли, – Лёха достал из кармана платок и вытер взмокшее лицо.

– Хватит без толку болтать, – прервал казаков Карев. – Давайте сначала раскопаем, а уж тогда будем решать, что с находками делать. Митяй, давай инструмент.

Тот отправился на свой баз, а казаки расселись прямо на земле и закурили.

Невдалеке паслась четверка жеребят, ладных таких. Один серый в яблоках, другой вороной, два карых. Кроме колхоза, Митяй продавал их кооператорам, которые заводили моду на верховые прогулки. В «Царском селе», что под Диченском, так народ окрестил дачи начальства и кооператоров, новые богатеи быстрыми темпами возводили большие коттеджи с гаражами и конюшнями. Карев тоже в свое время купил у Митяя молодую кобылку Чайку.

– Кто умеет верхом? – спросил Карев.

– Откуда? – первым отозвался Пётр, – Помнится, во время съемок «Тихого Дона» довелось мне посидеть на жеребце Григория. Бунчуком, кажется, звали. Дух захватило от высоты и напряжения. Но проскакать не дали, хотя я был готов. А больше лошади в моей жизни не попадались. Так что навыков не имею.

– Я вообще ни разу не садился, – с явным сожалением добавил Лёха. – Даже под уздцы не держал.

– Что вы за казаки? – засмеялся краевед. – А ну, пойдем к стрижакам8. Я хоть сфотографирую вас на их фоне. Повесите дома фотографии, знакомым демонстрировать будете. Всё ж напоминание, что вы казаки.

– А мне нужно присмотреть кобылку, хочу купить, – поднялся с травы Карев.

– Иди ты! – воскликнул Лёха. – Почему же кобылу, жеребца, поди, лучше.

– Не скажи. Мне казачат верховой езде обучать придется, кобылка в этом деле надежнее, спокойнее. Знаете, как объезжали казаки лошадей? – Карев глубоко вздохнул, как будто именно сейчас предстояло ему объездить молодых жеребцов. – Расскажу о моих кавалерийских познаниях. Дело в том, что мой дядя заведовал конной фермой и всячески поощрял, чтоб я с лошадьми возился. Когда я куженком9 был, он давал мне смирных лошадей, а когда исполнилось шестнадцать – сажал на сильных, норовистых – неуков. Это те лошади, которых впервые под седло ставят. Хотя у казаков было заведено – неуков не седлали. Как говорили, охлюпки ездили, без седла значит. Садятся на коня, только узда одна, и пошёл в степь или лучше в пахоту. Триста-четыреста метров по пахоте, и готов жеребец, весь в мыле и подчиняется безоговорочно. Мне тоже довелось объезжать, я тоже проделывал фокус с пахотой, а возвращался обратно гордый, что обучил. После этого лошадь считалась объезженной. Второй всадник, который на неё садился, чувствовал себя более уверенно. Слава Богу, что мне довелось это испытать. А с теми лошадьми, что сопротивлялись шибко, другой метод применяли. Одного сбросит, другого, вот тогда и использовали так называемый казачий корт. Это длинная такая веревка, которую за уздечку привязывали, сажали казака на жеребца, и по кругу. Один казак с кнутом, другой держит жеребца на веревке, гоняет по кругу, не дает ему взбрыкивать. Как только конь взбрыкнет, его кнутом охаживают, потом опять гонят по кругу. Таким вот образом наши деды обучали лошадей. А теперь я решил организовать казачий военно-исторический клуб. Сейчас по всей стране много исторических клубов открылось. Восстанавливают формы разных армий и даже сражения разыгрывают. Верно, Алексей Никитович?

– Целый пласт казачьей культуры возрождается, молодежь делом будет занята, – откликнулся краевед. – Хорошее ты дело задумал. Я помогу.

Про лошадей казаки говорили с ностальгической ноткой, а Митяй стоял чуть в сторонке и внимательно слушал.

Подошли к стрижакам. Те, при приближении казаков, шарахнулись в стороны, но далеко не ушли.

– Молоды ещё, – причмокнул губами Карев. – К трем годам созреют, в самый раз будут кони. Порода наша, дончаки. Смотрите, хоть молоды, но сложены крепко, грудная клетка будет мощная. Круп и сейчас отменный, ноги «сухие». Вон ту кобылку карыю я возьму, сам до ума доведу и объезжу.

– Становитесь на их фоне, снимать буду, – скомандовал краевед.

Казаки разошлись так, чтобы видны были и лошади, и задонецкая даль. Крохин несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата.

– Снимки будут? – спросил Лёха, – Мне обязательно дай.

– Исполним, – краевед зачехлил аппарат.

Казаки пошли вслед за Митяем. Тот остановился около колодца и сбросил на землю лопаты, связку веревок и пару цыбарок. Нужно было приступать к делу.

Откапывали колодец трудно. Митяй приладил веревочную лестницу, по которой для работы на дне спускался только один человек. Первым был Лёха, как самый молодой. Копал большой штыковой лопатой, а в цыбарку привязанную к веревке, насыпал землю армейской саперной. Ведро поднимали наверх и внимательно осматривали землю. Алексей Никитович перебирал её руками, просеивая сквозь пальцы, но ничего не попадалось, кроме вкраплений жужелицы. Через час работы его сменил Пётр, потом в колодце побывал Карев. Результатов не было никаких.

Карев с Крохиным вели раскопки, Пётр с Лёхой ушли готовить обед. Они зажарили шашлыки, а всю остальную закуску приготовили Лида с Зиной. Пообедали и, не обращая внимания на обиженные возгласы женщин, вернулись к колодцу.

Через час работы показалась первая находка. На поверхность подняли железную коробку, в которой оказались две снаряженные ленты к пулемету. Патроны были завернуты в промасленную тряпку и неплохо сохранились. Потом снизу донесся возглас, и все сгрудились у колодца. В свете шахтерской лампы было видно, как Лёха шурует саперной лопатой вокруг проржавевшей металлической дуги. Потом он взялся за неё и вытащил из земли станину от пулемета «Максим» с колесами по бокам. Поднятую станину рассматривали с большим любопытством и волнением. Возникала необычная ситуация. Если из колодца вынут ствол пулемета, придется раскопки приостановить и сообщить в милицию. Тут может не сдобровать. И хотя Крохин имел открытый лист на производство археологических раскопок, на эти раскопки разрешения не получал, как не получал его и Митяй. То есть, налицо была чистая самодеятельность. Разгорелся спор, раскопщики раскололись на три группы, если можно так сказать про пятерых. Крохин предлагал прекратить раскопки, патроны сбросить в Донец, а станину отдать в музей как случайную находку. Карев с Митяем настаивали на продолжении раскопок и на решении вопроса отношений с властями по ходу появления находок. При этом они уже не сомневались, что будет другое оружие и, возможно, в хорошем состоянии. Пётр с Лёхой временно выдерживали нейтралитет, но готовы были присоединиться к любому решению. Причем Пётр внутри себя больше склонялся к продолжению работ, ибо звенела в нём какая-то тайная струна печали о тех казаках, которые спрятали оружие в глубине колодца, надеясь им воспользоваться. Но, по всей вероятности, надеждам не суждено было сбыться. Видимо, возражения Крохина были скорее формальными. Когда Митяй сообщил, что для того, чтобы вычистить колодец, не надо спрашивать никакого разрешения, с этим доводом все с облегчением согласились.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе