Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Отрывок из первой книги «Станичники», романа «Казачий присуд»

вкл. . Опубликовано в Казачий присуд Просмотров: 1766

Глава десятая

I

Утреннее небо затянуто сплошными тучами. Низкие, они висят над станицей и грозятся пролить немилосердный для выходного дня дождь. Ещё рано, всего пять утра, но Карев уже на ногах и готовит мясо для шашлыков. Дело привычное, идёт споро. Шашлык заправлен луком, посыпан солью и залит уксусом, к обеду сделается мягким и сочным. Жена спит, она встанет позже и соберет остальное: помидоры, огурцы, зеленый лук, редиску, пару булок белого хлеба. Дочь не встанет, потому что надеется на соседскую бабушку, которая остаётся с ней.

Он вышел во двор. На небе тучи плели вычурные арабески, а на востоке сквозь хмарь проглядывали куски голубого неба и прорывались острые солнечные лучи. Жил Карев через реку от бывшей окружной станицы, в хуторе Старая Станица, и имел одноэтажный кирпичный дом из четырех комнат с кухней, подсобными помещениями и автономной сантехникой. К дому примыкали утепленный гараж и газовая котельная. Участок в хуторе он получил от местной власти в шестидесятые годы, дом строил сам, сажал и обихаживал молодые деревца черешен, вишен, абрикосов, яблонь, груш и слив. Теперь деревья хорошо плодоносили. Он обошел обширный двор. Земля под огородными растениями была влажной, вчерашний полив держался крепко. Огород они с женой сажали для себя и урожай никогда не выносили на местный рынок. Зато хватало на зиму картошки и разносолов, закупоренных в трехлитровые банки. Держали двух свиней, их забивали в зиму. Была раньше в хозяйстве и молодая пегая кобыла Чайка, на которой он ездил верхом да обучал верховой езде соседских казачат. Но нё быстро продал, слишком хлопотно было содержать, а потом неоднократно жалел, вспоминая выкатившуюся из больших выразительных лошадиных глаз крупную слезу в момент расставания. Две собаки охраняли усадьбу, но на цепи он их не держал.

Карев любил охотиться. Ходил на утку, вальдшнепа, степную куропатку и мечтал встретить дудака1 когда-то в большом количестве расселенную по донским степям. И всё потому, что уже несколько лет поговаривали о том, будто видели птицу, будто возрождаются они. В этом усматривался некий таинственный знак, связующая нить казачьих времён. Однако больше всего любил гнать зайца, и вовсе не из-за того, что очень ценил зайчатину, а потому только, что признавал за маленьким ушастым существом большой ум и недюжинную сноровку. Именно зайцы заставили его исходить ближние и дальние окрестности казачьих хуторов, изучить поля и степнины, увалы, курганы, холмы и пригорки, балки и перелески, ручьи и родники. Стрелять Карев умел, но юркий зверек не всегда попадался на прямой выстрел, и тогда приходилось петлять по его хитроумным следам. Редко, но бывало, что возвращался с охоты ни с чем. В основном же всегда был с добычей. Случалось бить и лис, и волков. На кабана же ходил один только раз, и то в компании.

Летнее небо – быстрое небо. Пока обходил огород, тучи волшебным образом разорвало и разметало в разные стороны. Солнце уже не прорывалось сквозь них, а полновластно проливало теплые лучи на утреннюю землю. Часы показывали около шести, пора будить жену и выводить машину из гаража. Он прошел в дом. Лида встала, и собирала снедь в большую, плетеную из тальника2, сапетку3.

Отъехали от дома без четверти семь, а в семь увидели у переправы Петра, Лёху и его Зину. Пришлось немного подождать, пока они на лодке переберутся через реку, а затем все уселись в машину. Пыльной приреченской дорогой Карев вывел «Жигули» на асфальт извилистой старостаничной улицы, пересек трассу Воронеж – Ростов и по ухабистой сельской дороге направил её в сторону Дубового. Через пару километров «копейку» обогнал серый «Жигуль» и замигал подфарниками, из него замахали рукой. Карев свернул к обочине и остановился рядом с обогнавшей их машиной. Из неё вышел улыбающийся краевед Крохин.

– Здорово дневали! Куда путь держите?

– Слава Богу! Хотим в Дубовом выходной провести, шашлычков поесть, – пояснил Карев. – И дело у нас там есть.

– Так это ж здорово! Тогда я тоже с вами поеду. Хочу кистью поработать. Больно живописные там места, у меня руки так и чешутся, хочу снимать пейзажи на цветную пленку. А к шашлыкам у меня кой что найдется.

– Милости просим, присоединяйтесь, да и в деле окажетесь нужным. Где мой курень, знаете?

– Не доводилось бывать.

– Тогда держитесь за нами.

Машины набрали скорость и сразу за поворотом на хутор Диченский свернули на боковой проселок, спустившись в лощину, в которой красовалось в обрамлении поредевших дубов небольшое озеро. Всё это были места, где в пятидесятые годы снимались сцены фильма Сергея Герасимова «Тихий Дон». Перед поворотом на хутор стояла усадьба Лесницких, а непосредственно в Диченском воссоздали хутор Татарский, и два года хуторяне жили как бы в прошлые времена. Казакам выдали дореволюционную казачью форму, и в ней они повседневно ходили и снимались в массовых сценах фильма. Шашки казакам тоже выдавали из киношного реквизита, но все они были настоящие, правда, советского производства. А коней, по договоренности с районным руководством, выделили местные колхозы и совхозы. В Каменске была сформирована на киношные деньги казачья полусотня, в которую входили и диченские казаки. Но если на улицах Каменска одетый в форму казак хоть и не был редкостью, но исторической ауры не создавал, то в Диченском даже женщины носили одежду начала века. На хуторе, в котором киношники поставили в центральной части в полный размер храм и насколько куреней, как встарь, по вечерам разносились над рекой красивые казачьи песни, словно растворялось пагубное время, и связывались оборванные нити казачьих судеб. Базы Мелеховых и Астаховых стояли на окраине хутора на высоком увале, это создавало особый колорит при съемках. Всегда в кадре держался облик старинного хутора с венчавшим его храмом или Донец игравший в фильме роль Тихого Дона.

Карев остановил машину.

– Вон на том берегу несколько лет назад стоял дуб Аксиньи, – показал он в направлении хорошо знакомого ему места. – Потом в него ударила молния, и он сгорел.

– Подлинный дуб? – искренне удивилась Зина, которая, хоть и читала роман Шолохова, но о съемках в Каменске одноименного фильма мало что знала.

Подошел Крохин. Вышли из машины и остальные. Пахло степным разнотравьем, от озера тянуло утренней прохладой.

– Чего стоим? – полюбопытствовал краевед.

– Зина интересуется, почему дуб назвали именем Аксиньи, – пояснил Лёха.

– Зина, ты помнишь фильм? – опередил всех Крохин.

– Не очень.

– У меня дуб на фото запечатлен, когда во всей красе стоял. Лет пятнадцать назад. Я вам его как-нибудь покажу. А назвали люди так дуб потому, что под ним снималась сцена, когда Григорий хоронил Аксинью.

– В самом деле? – изумилась Зина.

– Нет, конечно, это кино. Но люди верят как в правду, – добавил Карев. – Вот и дуба нет, а место помнят. В Дубовом навестим Митяя, он много снимался в фильме. Поехали.

Машины выбрались из лощины и по песчаной дороге двинулись дальше. Когда слева показался откос глубокой балки, Карев снова вспомнил фильм.

– А вот в этой балке Мишка Кошевой убил брата Григория, Петра Мелехова.

– Зачем? – опять изумилась Зина.

– Зинуля, помолчи, – обнял её за плечи Лёха.

По разбитой дороге двинулись к цели.

Дубовой Калитвенской станицы – родовой хутор Кария, но Лида не очень любит туда ездить. На заросшем бурьяном базу после смерти родителей мужа остался крытый дореволюционной черепицей обветшалый курень; покосившиеся сараи, покрытые старой соломой, а в ней видны воробьиные норы, где птицы спасались от жары и от холода. Раньше не надо было опрыскивать сады, воробьи их очищали. В погребе догнивают бочки, в которых уже давно не засаливалась капуста, помидоры с огурцами и арбузы. Погреб обязательно был у каждого хозяина. Выкладывали его обычно из камня со сводами, был он холодный и очень крепкий. Однажды во время войны танк Т-34 крутился на нём – и не завалил. Хутор не был богат по донским меркам, а за годы советской власти, потеряв много молодых и сильных телом и духом казаков, воевавших в большинстве на стороне белых, совсем пришел в упадок. Последние старики, помнившие дореволюционную казачью жизнь, поумирали в семидесятые годы, и теперь в нескольких хуторских куренях жили одинокая казачка баба Валя, семидесятилетний казак – пасечник Митяй, ветхий годами старик конюх Никифор с такой же ветхой кобылкой Резвой, да две пришлые иногородние семьи. Остальные курени, как и родовой курень Кария, пустовали и разрушались.

Баба Валя была маленькой, сгорбленной под тяжестью лет казачкой. Жила неприметно и тихо, держала на базу птицу, нескольких коз и почти всё время проводила с ними на выпасе. Яйца и молоко перекупал у неё хуторской хохол Василий и на машине возил продавать в город. Деньги баба Валя копила, а по осени отдавала своим детям, если те приезжали. Жили они в городе, то ли в Ростове, то ли в Луганске, и навещали её чрезвычайно редко, в основном осенью.

Митяй происходил из родовых казаков, помнил и чтил своих предков, многие из которых лежали здесь же на хуторском кладбище. Был он худощав, подвижен и не совсем сед. Сначала работал в колхозе, а в хрущевские времена ушёл на комбинат в город, где родились дети. Жена умерла несколько лет назад, и последние годы он безвылазно жил на хуторе. Дети же остались в Каменске. Митяй держал пасеку, обрабатывал большой сад, ухаживал за огородом. Ещё он занимался разведением лошадей, которых сдавал потом колхозу. Другой худобы, кроме двух дворовых собак, не имел.

А вот другой хуторянин, седой и бородатый старик, был загадочной личностью, сумароком4. В Дубовом он появился не так давно, но когда именно – точно никто и не помнил. Баба Валя говорила, что пришёл он в хутор темной осенней ночью, когда за окном хлестал холодный дождь, а тяжелые капли выбивали по крышам домов барабанную дробь. Митяй, наоборот, утверждал, что пришёл тот теплым солнечным днем. Карев же знал, что калитвенские станичники подобрали старика на дороге, больного и голодного, привезли в колхоз, подлечили и дали работу. А поселиться в Дубовом захотел сам. Хотя кличут старика Никифором, никто определенно не знает его имени и фамилии. Живет он как дополнение к пыльным улицам, сухим ветрам, воздуху и солнцу. Во всяком случае, десятый год работает возничим в колхозе, выполняя подсобные работы. Курень Никифора под соломенной крышей, каких почти и не осталось на донской земле. На базу ворот колодца, небольшая летняя печь под навесом, сарай с запасом дров, перевернутая вверх дном старая, но пригодная к плаванию, плоскодонка. Рядом с колодцем лежит большой камень, на котором после удачной рыбалки старик чистит мясистых линьков, увертливых красноперок и жестких, как его ладонь, окуней. Выловленных чебаков вялит. Баз его перегорожен пополам, вторая половина – владения кобылы Резвой. На ней стоит конюшня и стог скошенного, пахнущего простором степей сена. Там же в кучу свалены обломки плугов, вил, граблей, куски каменных жерновов, лежит каменное корыто для домашней птицы. И средь этого хлама и мусора стоит развалившаяся пролётка. Когда-то это была красивая коляска, запрягавшаяся парой лошадей, рессорная с добротными колесами и мягкими сиденьями, теперь ненужная и забытая.

Машины начали спускаться к пойме Донца. Переваливаясь на ухабах, они въехали в хутор и почти сразу же свернули в пространство вдоль забора, сложенного на сухую из песчаника. Машины остановились, все вышли и стали выносить из них снедь и кой-какие вещи. Когда-то Карев соорудил на базу длинный деревянный стол со скамейками по бокам, накрыл его навесом. Рядом поставил кирпичную летнюю печку и кирпичный мангал. Так что привезенную снедь женщины укладывали прямо под навес, а казаки прошли в курень.

Запах нежилого дома узнаешь сразу. Он складывается из запаха старого дерева, пыли, застоявшегося воздуха, мышей. Именно этой смесью да скрипом рассохшихся половиц встретил гостей старый курень. Мыши-полевки разбежались при появлении людей, они вольготно жили здесь без хозяев. Курень полутораэтажный, с полуподвальными низами, почти как у Петра в Каменской. И это настоящий дедовский казачий курень, деревянный и пятистенный. Обычно курень разделялся пополам. Торжественная половина – это зала, другую составляли передняя, кухня и комнаты-спальни. Курень имел на окнах ставни, а в них прорези, из которых казаки могли стрелять из ружей по нападавшим, в гражданскую и стреляли. При закрытых ставнях раньше, да и сейчас, в помещениях сохранялась прохлада в такой вот, как нынешним летом, зной. Как правило, в куренях была открытая веранда, которую называли беседкой, здесь она сохранилась. Курень опоясывал крылес – узкий такой балкон, похожий на галерею. Он стал ветхим, по нему уже не ходили, чтобы открывать и закрывать ставни. А раньше, чем красивее были ходы по второму этажу и беседка, тем курень считался более нарядным. Таким красавцем был, когда его построили, а потом населяла большая казачья семья, и этот старик-курень.

Ездил Карев в Дубовой редко, хозяйства там никакого не вёл, ничего не ремонтировал и не строил. Однажды пришла мысль своими руками срыть всё, что осталось от родового гнезда, срыть, чтобы никто чужой никогда не смог бы жить в нём, чтобы так и канула в вечность запечатанная в стены куреня память о вольной и трудной жизни его предков. Но мысль была тяжелая, он не справился с ней, а задвинул в подсознание, где она и таилась. В последнее время он боялся о ней вспоминать. За бесценок продавать курень не мог, пускать кого-либо пожить, даже временно, не хотел. Казалось, ждал, когда сама безжалостная судьба укроет саваном времени оседающие в землю остатки хутора и останки его родового гнезда.

Когда в смущении души казаки вышли из куреня и осматривались на базу, Карев пояснил:

– Раньше у нас здесь левада была, потом при коллективизации отобрали. Но колхоз ею не пользовался, так она и забурьянилась.

– А что это такое – левада? – поинтересовался Лёха.

– Левада вбирала в себя понятие не только земельного участка, – перехватил инициативу краевед Крохин. – Казаки стремились селиться на реке, каком-то водоеме или водотоке, поэтому леваду обычно обрамляли деревья – верба, караич. Сажали их при рождении детей и внуков. Были левады только в хуторах, в станицах их не было. Например, хутор Хорьковка сидел на речке Клиновухе. Хутора Красновка, Пиховка и Масаловка – на Глубокой. Там у всех были левады, которые советская власть, как и здесь, отобрала. Левада включала в себя не только огород, это была неотъемлемая часть быта. Можно сказать, что в леваде заключалась будущность рода владельцев. Когда дети подрастали, на леваде из растущих деревьев рубили пластины под строительство новых куреней для молодых, собирали дрям5 для отопления. Но на месте вырубленных деревьев обязательно сажали новые. На леваде могли стоять и два, и три куреня.

Без левады одиноко и заброшенно сидел на каменистой земле ветшающий курень Кария.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе