Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Развитие этносферы северо-западного Кавказа (первая половина XIX в.)

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2003 Просмотров: 3468

Одним из обычаев, широко распространившихся среди казаков, был обычай куначества. Куначество распространялось не только на свой этнос, но и на другие этносы. Этот институт имел двойное содержание: социальное, для укрепления социальной стабильности в обществе, и этническое, для установления и поддержания межэтнических контактов на симбиозном уровне. Черноморское, кавказское и терское казачества, жившие в постоянном контакте с горцами, быстро усвоили этот обычай, и многие казаки имели кунаков среди горцев и гордились этим. Куначество было так прочно усвоено казаками, что стало составной частью их стереотипа поведения. Даже в годы Кавказской войны у многих казаков были кунаки среди горцев.

В исключительных случаях у казаков проявлялся чисто адыгский обычай умыкания невесты. Набрасывалась бурка, и невеста похищалась. Такой случай описан в романе В. Лихоносова “Наш маленький Париж” [30, с. 69].

У адыгов с давних времен существовала традиция поединков, которые зачастую решали ход сражений. По прочно укоренившимся нормам, поединок “всегда заканчивался физической или морально-психологической гибелью одного из участников, и победитель поступал с побежденным, как с убитым, снимая с него оружие”. Казаки восприняли эту традицию наряду с другими, и в годы Кавказской войны нередко случались схватки–поединки, решавшие исход сражений [21, с. 224].

Казаки-черноморцы восприняли еще один адыгский обычай - исполнение танцев и шумных игр с музыкой и пением, громких разговоров у постели раненого. Этот обычай назывался чапш (по-адыгски – кIапщ). Делалось это с целью удалить смерть от больного, мешая ему засыпать [31, с. 281]. Вот как это происходило у черноморцев в середине XIX в. по описанию И. Д. Попко: Во время чапша “раненому не давали спать около трех суток; у его изголовья стучали в бубен и пели боевую песню. Лежал ли он на биваке или в курене, пред его глазами раскладывался огонь, блеск которого облегчал тоску, какая чувствуется от потери крови и избытка телесных страданий. Пуще всего не допускали к нему людей с дурным глазом и с излишней, если угодно, восприимчивостью” [Цит. по 31, с. 271].

Попутно отметим, что по адыгскому обычаю некоторые черноморцы для того, чтобы предохранить свой двор от “дурного глаза” вывешивали на заборе конские черепа. А в черноморских станицах самым популярным и распространенным танцем была кавказская лезгинка [8, с. 89].

Под кавказским влиянием менялись некоторые праздники, принесенные на Кубань с Украины, Дона, из России. Наибольшие изменения произошли в таком традиционном празднике как масленица, знаменовавшем собой приход весны. Сохранился лишь обычай приготовления блинов (у линейцев) и галушек (у черноморцев). А вместо традиционной обрядности часто устраивались скачки (джигитовки) [7, с. 304]. Постепенно масленица перестала отмечаться шумно и многодневно, и причиной тому – отсутствие снежной зимы, потеря сущностного смысла праздника.

Напротив, некоторые бытовые адыгские традиции постепенно вошли в казачий быт. Так, корм для домашних животных казаки линейных и закубанских станиц хранили в больших плетеных корзинах, изгороди делали плетеные; ульи для пчел тоже были плетеные и обмазанные глиной [11, с. 183].

В целом можно констатировать тот неоспоримый факт, что влияние адыгов, горцев, в более широком смысле - Кавказской цивилизации на казачество было несравненно более мощным, чем казачества на горцев. Подтвердилась еще раз закономерность, прослеживаемая на протяжении столетий. Вошедшие в кавказскую сферу влияния этносы трансформировались, принимая и впитывая кавказские стереотипы поведения. Казачество, расселившееся в контактной зоне вдоль Кавказа, испытало точно так же все обаяние Кавказской цивилизации, как в свое время древние эллины, унесшие с собой в Европу миф о Прометее, как и многие другие этносы, соприкоснувшиеся с ней.

Процесс трансформации степного казачества в казачество кавказское занял практически всю первую половину XIX в. Он в значительной степени повлиял на политику войскового правительства и казачьих атаманов в отношении к соседям-горцам. Если для русских генералов весь Северный Кавказ был всего лишь пограничной окраиной Российской империи, то для казаков и их атаманов это была их этносфера, их родина, которая обязывала их к большей дипломатии и гибкости по отношению к горцам. Во всяком случае, казачье управление стояло, как правило, на позициях улучшения отношений с ними, прекрасно понимая, что ухудшение казацко-горских симбиозных контактов сделает нормальную жизнь для казаков практически невозможной. И если атаманы линейцев вынуждены были зачастую выполнять российские распоряжения, непосредственно подчиняясь военному руководству, то черноморские атаманы, более независимые в этом плане, проводили значительно более осторожную и гибкую политику, направленную на сближение с адыгами.

Одновременно с описанным выше процессом этногенеза кубанского казачества шел интенсивнейший процесс вовлечения казачества в евразийский суперэтнос, объединенный в рамках Российской империи. Суть его заключалась в интеграции казачества, прежде всего, в качестве “служилого сословия” в военную структуру России.

Общей тенденцией всех преобразований, связанных с казачеством Северо–Западного Кавказа, и особенно черноморцами, было: обособить казачество, превратить его в “служилое сословие”, вывести из подчинения губернских властей, подчинить его полностью военному министерству и главнокомандующему Кавказской армией. В ходе всех этих преобразований главная цель российской администрации была достигнута. Была создана прорусски настроенная сословная группа черноморской старшины, тесно привязанная к своим привилегиям, и кубанское казачество, служившее интересам российского государства. Этот процесс не нужно путать с естественно-историческим процессом образования Кубанского казачества как этнической системы. Впрочем, эти два процесса переплетались довольно тесно, и не всегда просто их различить.

На наш взгляд, это переплетение и дало основание для тезиса о кубанском казачестве, как о “служилом сословии”. Этноцентризм казачьей этнической системы ушел как бы вглубь, а поверхностное бросающееся в глаза служение царю, выпячиваемое официальной российской историографией, дало основание для повторения из книги в книгу тезиса о “служилом казачьем сословии”. На уровне этнического самосознания казачество всегда осознавало себя этносом, четко отличало себя от всех других этносов, в том числе и от русского. Ему был присущ главный этнический признак любой этнической системы - противопоставление мы и они. Не случайно, что именно на Северо–Западном Кавказе среди казаков появился термин “иногородние”. Казаки четко противопоставляли себя всем другим этникосам, селившимся рядом с ними в казачьей этносфере. “Служилым сословием” оно было только в глазах российской, позже советской государственности, все рассматривавшей исключительно с державных позиций. Забегая несколько вперед, скажем, что наилучшим доказательством вышесказанного является историческая практика, а именно события после большевистского переворота 1917 г. Российская империя начала распадаться, и загнанный вглубь казачий этноцентризм сейчас же проявил себя в провозглашении независимости и в восстановлении своей этносоциальной структуры. Он сделал то, что сделали в той ситуации другие этнические системы, встроенные в Российскую империю: финская, польская, украинская, грузинская и др.

Что же касается сословия, а точнее сословий, то они сосуществовали внутри казачьей этносоциальной системы как внутри любой другой. Сословное расслоение началось еще у запорожцев. До переселения черноморцев на Кубань у них уже существовал развитой слой старшины. После переселения этот естественный социальный процесс продолжался и углублялся. Российская администрация сделала все возможное, чтобы превратить с помощью привилегий казачью старшину в Черноморское дворянство. Для укрепления этого сословия она жаловала его чинами и жалованьем и сквозь пальцы смотрела на захват ею лучших земель в Черномории. В конце концов, старшина получила все права российского дворянства. Сделаем здесь оговорку: права она получила, но осталась казачьим дворянским сословием, а не стала русским дворянством. Можно получить права, но получить этничность невозможно; этничность либо присуща изначально вследствие принадлежности к этносу, либо приобретается в результате длительного процесса адаптации в течение поколений к новому этносу и новой этносфере.

Кроме казачьей старшины чиновно-служилого дворянства было еще сословие торговых казаков и духовное сословие, все сильнее насыщавшееся “иногородними служителями православной церкви”. Но подавляющее большинство населения Кубани составляли казаки – свободные землепашцы [3, с. 109], те, кто были сперва скотоводами, охотниками и рыбаками. В землепашцев они превратились постепенно в ходе освоения новой этносферы и этногенеза кубанского казачества.

Весь казачий этнос, как и соседний адыгский, был пронизан боевыми и военными традициями. Это частично было связано с боевыми традициями запорожского казачества, воспринятыми черноморцами (кубанцами) и условиями новой этносферы, расположенной в беспокойном приграничье. Новый казачий этнос образовался в условиях контактной зоны как двух соперничавших империй, так и межэтнических контактов с военизированной адыгской этнической системой. Сравнение с адыгским этносом не случайно. Адыги тоже служили разным государствам и правительствам. Мамлюки-черкесы правили Египтом. Позже Порта использовала их услуги в своих целях. А в наши дни адыги образуют военную касту в ряде государств Ближнего Востока. Но никому в голову не приходит называть их “служилым сословием”. Они остаются адыгами, принадлежащими к адыгской этнической системе в рамках того или иного государства.

Надо заметить, что в России еще в начале XIX в. казаки считались “славянским народом”, и только в течение века постепенно термин “служилое сословие” проникает как в официальный язык, так и в учебную, научную и прочую литературу [25, с. 279]. Употребление этого термина явилось отражением объективного процесса втягивания казачьего этноса в этносоциальную структуру Российской империи и субъективного стремления российской администрации поставить себе на службу новый образовавшийся на Северо–Западном Кавказе казачий этнос. Этот процесс отразился и на появлении новых поговорок и символов. Так, на Кубани появилось выражение “на то казак родился, чтобы царю пригодился”. А в Запорожском лозунге “За Веру, Отечество и Вольность” вольность была заменена словом “царя” [32, с. 52-53], вследствие чего он принял офицально-державную форму “За Веру, Царя и Отечество”.

Черноморское казачество, приобретая кавказские черты стереотипа поведения и упрочивая украинские традиции за счет постоянного притока украинских этникосов, сохраняло еще довольно долго запорожские привычки, особенно в быту. Еще в середине XIX в. некоторые казаки по запорожскому обычаю носили “оселедец” на бритой голове. Такие казаки, следовавшие запорожским привычкам, оказали, к примеру, духовное влияние на будущего известного казачьего историка Ф.А. Щербину, который был сторонником создания независимой казачьей государственности [33]. Потомки запорожцев с трудом привыкали к семейной жизни. Войсковое правительство буквально принуждало их жениться. Среди черноморцев известны были даже случаи продажи жен. Позже свадебная обрядность у них носила отчетливо выраженный украинский характер, в отличие от свадебной обрядности линейцев. В Закубанье (заселяемом как черноморцами, так и линейцами – В. Г.) широко распространились переходные формы [7, с. 299-300].

Запорожские традиции проявляли себя в Черномории то тут, то там, проглядывая из нового образующегося казачьего стереотипа поведения. Вот как, к примеру, описывает одну из таких традиций во время празднования в 1844 г. 50-летия переселения на Кубань историк Попко: “На другой день, 11 мая, хлынули в лагерь, вслед за его ранним пробуждением, толпы народа. Туда же спешили и нарядно одетые черкесы. В восемь часов утра из Екатеринодарской крепости раздались три пушечных выстрела, на которые артиллерия лагеря поспешно ответила. Это был приказ к литургии. Через два часа после того загорелась учащенная пальба из крепости и в лагере. Этот переговор артиллерии через пространство четырех верст возвестил чтение Евангелия в войсковой церкви. Войска вышли на линию и послышалась команда: шапки долой, затем что в войсковой церкви читалось Евангелие.

В Запорожском войске, во время чтения Евангелия в сечевой церкви, в торжественные праздники, производилась перекатная пальба из пушек по валам Сечи. Вот почему слову любви и спасения вторил гром оружия на Кубани…

Церемония завершилась тысячеустым “ура”, грохотом шестнадцати орудий и народным гимном, исполненным войсковой музыкой. При этом энтузиазм казаков сообщился и черкесским дружинам. Хамышейцы, стоявшие до той минуты внимательными зрителями на левом берегу Кубани, у аула Бжегокай, подняли гик и пальбу, потом бросились на лошадях в реку и, полуизмокшие, присоединились к ликующему собранию… Потом при звуках музыки знамя возвратилось к атаманской ставке и было водружено в дуло единорога, врытого у ее порога. А в ставке был уже приготовлен обед…” [Цит. по 4, p. 94].


Одной из стойких запорожских традиций, не только не исчезнувших, но и получивших дальнейшее развитие на Северо-Западном Кавказе, было пение. Причем, здесь запорожская традиция наложилась на украинскую. Пение сопутствовало как запорожцам, так и черноморцам, позже кубанцам, во всех случаях их казачьей жизни. Особенное развитие получило хоровое пение. В 1811 г. вышел указ войсковой канцелярии о создании Войскового музыкального хора на Кубани [7, с. 602]. Как известно, хоровое пение составляло важную часть православной службы. Поэтому тщательно отбирались лучшие голоса в церковные хоры. Большую известность получил хор главного войскового собора в Екатеринодаре.

Украинское влияние чувствовалось в Черномории повсеместно, проявляло себя в быту, обычаях и т. д. Это отмечали современники, оставившие нам свои наблюдения. Вот, к примеру, фрагмент из рукописи смотрителя екатеринбургского училища В.Ф. Золотаренко, посвященной столице Черномории 1840 годов: “Обычаи в Екатеринодаре общие малороссам. В оба сочельника те же кутья и взвар на сене, под образами. На Масленую вместо блинов делают вареники; это любимое блюдо черноморца. В каждую субботу Великого поста около церкви, по приобщении Святого таинства, происходит объедение. Тут нещадно едят и сластены, и маковки, и бублики, и медяники, а сбитень льется рекою… Когда все приобщаются, колокольчик взывает… для выслушивания благодарственной молитвы.

На другой день светлого праздника, при обхождении духовенством вокруг собора с хоругвями, офицеры носят знамена всех полков, а урядники - куренные булавы… При этом войсковой казначей выставляет доспехи войска. На столике, особенно сделанном, стоят запорожские литавры, в которые бил довбыш, когда нужно было собрать вольных казаков на пораду; около них стоят блюдо и солонка серебряные, вместе с грамотою в 1792 году императрицей Екатериной II дарованные войску. Тут лежат грамоты… Тут вы увидите многие вещи, перешедшие в войско из коша Запорожского.

Пасха у великороссиян делается из сыру, а здесь она из хлеба, подобный которому называется кулебякою. На пасхе всегда стоит поросенок с красным яйцом в зубах. Под пасхою вы найдете кусков несколько сала, лакомого блюда казака…

В Екатеринодаре существует один весьма похвальный обычай: это хождение за вербой в субботу… Перед началом вечерни все духовенство в облачении, с хоругвями, идет к известному месту, где приготовлены, в два ряда, вербовые ветви. При этом стараются присутствовать все, от атамана и самой почетной дамы до казака и его семейства. Всякий берет по ветке и несет в церковь. В голове крестного хода раздающееся стройное мелодическое пение, а в толпе шумящее столкновение ветвей при захождении солнца представляют вид величественной [картины]…” [цит. по 4, с. 98-99].

Примечательно, что если черноморский казачий мужской костюм постепенно превращался в полностью кавказский (адыгский), то женская казачья одежда сохранила типично украинские черты: блузку и юбку; а украшениями были монисты, ленты и т.д. [34, с. 500].

Черноморская казачья культура имела глубокие связи с традициями украинской культуры, и только со второй половины XIX в. начинает формироваться казачья интеллигенция, воспринимающая российскую культурную традицию. Иное дело – Северо-Восточное Прикубанье. Здесь у кавказских казаков-линейцев сохранились донские и русские черты, принесенные с их этнической родины. Проявлялись они в самых разных сторонах жизни. К примеру, в восточных районах линейных станиц “встречались большие по размеру круглые донские дома, рассчитанные на большесемейные коллективы” [34, с. 499].

Нередко встречались большие семьи, где несколько поколений, три или даже четыре, то есть дед, сыновья, внуки и правнуки, жили вместе. Среди линейцев преобладал русский язык [27, с. 42]. Из России пришли и русские обычаи, такие как обычай отмечать троицу, праздник, связанный с началом лета: “Здесь украшали дома, колодцы и изгороди ветками ясеня и клена, чебрецом, завивали венки, гадали на них, водили хороводы и исполняли троицкие песни. Позже красочный праздник Троицы вошел и в быт закубанских станиц ” [7, с. 305].

В контактной зоне двух казачьих субэтносов: черноморского и кавказского (линейного) шел процесс смешения языков: украинского и русского, черт быта, обычаев и традиций. Смешанные браки в этой субэтнической контактной зоне стали обычным явлением. Процесс миксации субэтносов был подмечен еще кубанскими историками Щербиной и Фелициным: “Этнографические особенности обеих национальностей в свою очередь наложили резкий отпечаток на разные части населения. В некоторых станицах, как например, в Воронежской, до сих пор еще по-видимому идет борьба двух этнографических начал – великорусского и малорусского, и само население, под влиянием этой борьбы, получило смешанную, двойную окраску; образовалось нечто среднее между великороссами и малороссами; язык, бытовая обстановка, некоторые обычаи и пр. носят такой именно двойственный характер. На ряду с этим, как на Старой, так и на Новой Линиях часто в одной и той же станице можно одинаково встретить и типичного великоросса, и “завзятого хохла”. Племенная разношерстность казачьего населения сказывается таким образом очень резко еще и теперь. Будущему, следовательно, предстоит еще многое переработать, сгладить, унивелировать, объединить, так как смешанное и без того население с каждым годом мешается все больше и больше, благодаря бракам между малороссами и великороссами, одновременному изменению некоторых экономических условий и быта, общему росту культурных потребностей и т.п.” [1, с. 187].

Смешение двух субэтнических стереотипов поведения – черноморского и линейного, еще более усилилось в ходе Кавказской войны в связи с заселением казаками предгорий Северо–Западного Кавказа. Миксация происходила одновременно с усвоением кавказского горского, адыгского стереотипа поведения.

Итак, в начавшемся на Северо–Западном Кавказе процессе этногенеза началось складывание новой этнической системы из двух этнических подсистем или же одной этносферы из двух субэтносфер: черноморской и линейной. В каждой из них действовали свои этнические стереотипы поведения, привнесенные этникосами из бывших этносфер, запорожской, украинской, донской и русской. В черноморской субэтносфере начался активный процесс миксации запорожского и украинского субстратов. В линейной – процесс миксации донцов и русских. Этот процесс был тем более активен, что в него постоянно добавлялся исходный субстратный материал, как в результате организованной переселенческой политики России, так и стихийного заселения из смежных этносфер.

Миксация происходила на всем пространстве правобережной Кубани, в обеих субэтносферах, между ними, а также в процессе заселения и освоения предгорий Западного Кавказа и черноморского побережья. Черноморский субэтнос образовался из запорожско-украинского субстрата при интенсивнейшем впитывании черт адыгского стереотипа поведения. Линейный (кавказский) субэтнос образовался из русско-донского субстрата при активнейшем усвоении черт горского стереотипа поведения в еще большей степени, чем у черноморцев.

Одновременно с этим процессом происходила миксация в контактных зонах черноморского и линейного (кавказского) субэтносов. Здесь происходило прежде всего смешение черноморско-линейных нравов, традиций, бытовых черт при усвоении горских, кавказских черт. Совершался естественный, объективный процесс приспособления к новому ландшафту и изменения его, т.е. образование новой этносферы, в которой новый образующийся этнос кубанского казачества все больше приспосабливался к ландшафту и все больше приспосабливал ландшафт к себе.

На Северо–Западном Кавказе шел очень сложный процесс, при котором этногенез и образование новой этносферы происходили одновременно и на фоне других процессов, непосредственно влиявших на них. К ним относятся:

· интенсивные контакты с кавказскими горцами: прежде всего с адыгами, а также с карачаевцами, абазинцами, черкесо-гаями и др.;

· продолжение активной российской эскпансии в южном направлении, приведшей к Кавказской войне;

· дальнейшее развитие процесса этногенеза и формирование этносферы на ее фоне;

· постоянная интеграция образующегося кубанского казачества в социально-политическую структуру России;

· стремление превратить казачество в военное служилое сословие на службе российских имперских интересов.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе