Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Развитие этносферы северо-западного Кавказа (первая половина XIX в.)

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2003 Просмотров: 3478

Когда в 1822 г. на Кубани после нашествия саранчи начался голод и в Черноморию, спасаясь от него, бежали горцы, особенно женщины с детьми, то войсковое правительство, несмотря на то что и Черномория была затронута бедствием, принимала и размещала их на своей территории [4, c. 78]. В 30-е гг. XIX в. современники отмечали, что “Екатеринодар с давнего времени безопасен от набегов горцев” [4, c. 83] – и это несмотря на перманентную Кавказскую войну.

Смешанные браки были явлением довольно обычным. Казачьи и русские пленники иногда женились на черкешенках, казаки брали в жены женщин-горянок [19, c. 464 - 465]. Щербина свидетельствует: “Есть также указания, что черкесы и черноморцы хотели родниться: черкешенки не прочь были выходить за русских, а казачьи старшины мечтали о женитьбе на черкесских княжнах” [15, c. 611].

Конечно, экзогамные запреты действовали среди казаков, но они скорее распространялись не на горцев, а на иногородних (горцы иногородними не считались). К бракам с адыгами казаки относились более терпимо, нежели к бракам с иногородними.

Симбиоз всегда носит диалектический характер. Вышеописанные примеры дружественных и даже родственных отношений прекрасно уживались с набегами, воровством, угоном людей и скота на свою территорию и считались явлением обычным и нормальным. В более широком плане заметим, что восприятие враждебности того или иного рода и даже войн как нормального явления, как неизбежного зла были составной частью мировоззрения людей того времени безотносительно к этнической психологии и стереотипам поведения. Французкий языковед Э. Бенвенист, изучая соотношение слов “война” и “мир”, пришел к выводу, что в прошлом это соотношение было иным, чем в наше время. Состояние войны считалось обычным состоянием, а не чем-то неестественным и антигуманным [20, c. 414]. На Кавказе в то время война тоже считалась делом обычным и неизбежным. Другое дело, что у адыгов набеги были составной частью наездничества, неразрывно связанного с этническим стереотипом поведения, всем полностью военизированным бытом адыгов.

Для адыгской знати, как и для средневековых европейских рыцарей, походы и войны были основным занятием. Не менее шести месяцев в году она устраивала стан в лесу, в горах, откуда совершала набеги. Причем, чем шире была их география, “тем большей славой они пользовались”. А это был не только Северо–Западный Кавказ, но и Астрахань, Волга, Дон, Херсонес, Крым, Днепр и даже Дунай” [21, c. 214-215]. Естественно, что Российская империя, включившая названные земли в свой состав и вплотную приблизившаяся к адыгской этносфере, испытала на себе эту черту адыгского стереотипа поведения. А поскольку казачество было расселено вдоль новой русской границы по Кубани, то именно оно и было более всего затронуто этим явлением. Но если империя была к нему абсолютно нетерпима, то для казаков это было, в определенных рамках, конечно, нормально. Казачество также, особенно до вхождения в империю, культивировало дальние походы и набеги как проявление удали и храбрости.

После переселения черноморцев на Кубань эта традиционно запорожская черта стала постепенно угасать. Во-первых, на новом месте было не до походов. Надо было обживать новую этносферу. Во-вторых, нахождение в составе империи обязывало казаков охранять ее границы от набегов горцев. Ту же черту, которая у них самих только-только исчезла, теперь казаки называли воровством. Это изменение в казачьей этнопсихологии и дало основание Щербине утверждать, что адыги “были ворами по природе, и ловкое воровство считалось своего рода удалью” [15, c. 618]. Тем не менее, остатки былой казачьей традиции позволяли черноморцам более или менее терпимо относиться к актам воровства с адыгской стороны. Иногда они отвечали тем же, и симбиозное равновесие сохранялось. Проявляемые в таких случаях удаль и ловкость взаимно оценивались достаточно высоко.

Казацко-адыгские симбиозные отношения дружбы-вражды затронули не только припограничные курени и станицы и адыгские субэтносы, но и удаленные вглубь этнической территории районы. Даже убыхи, проживавшие на черноморском побережье, в районе современных городов Сочи и Адлер и в ущельях, уходивших вглубь Кавказа, находились в определенных контактах с казаками. Причем, их субэтносфера была отделена от казачьей в первой половине XIX в. землями абадзехов, мамхеговцев, махошевцев, егерухаевцев и др. Более того, убыхи были прикрыты цепью Главного Кавказского хребта. Тем не менее, убыхо-казачьи связи и контакты были настолько постоянны, что нашли даже отражение в убыхских легендах. Некоторые из них были изданы Г. Дюмезилем [См. 22, c. 5 – 16; 29 - 39]. Прежде всего, для нас интересно постоянное упоминание походов в казачьи земли, находящиеся “в одном-двух днях ходьбы”. Состояние военной конфронтации с казаками описывается как постоянное и привычное. Тем не менее, убыхи иногда приходят к казакам как гости, а казаки состоят с убыхами в переписке и даже загадывают в этих письмах загадки. К примеру, угадать верх и низ посоха, или угадать, какая из трех верблюдиц мать, какая дочь и какая внучка. В случае неправильного ответа – угроза пойти войной на убыхов. Есть в них и отражение смешанных браков. Так один из убыхских героев, “сын пахаря”, в награду за свои подвиги получает в жены дочь князя убыхов и похищенную у казаков “дочь князя казаков”.

Легенды и сказки убыхов отразили многолетние контакты с казачеством, которые носили симбиозный характер. Причем, в них упоминаются именно казаки, а не русские, с которыми были отношения совершенно другого характера. Казаки воспринимались как соседи, а русские - как завоеватели, с которыми можно было только воевать. Подобные симбиозные отношения казаки – горцы сложились на всем протяжении контактной зоны на Северном Кавказе между двумя суперэтносами – Степью и Кавказом, от Черного моря до Каспийского, вдоль течения двух главных рек Кубани и Терека. Черноморцы, линейцы, гребенцы и терцы были типичными этносами этой контактной зоны, и процессы межэтнических взаимоотношений, взимно влиявшие на казаков и горцев, повсюду были идентичны. Это подметил в своих кавказских произведениях еще Лев Толстой. Описывая, например, гребенцов, он говорил о том, что, живя долго рядом с чеченцами, казаки “перероднились с ними” и “усвоили себе обычаи, образ жизни и нравы горцев” [23, c. 16]. То же самое произошло с черноморцами и линейцами. После прихода на Кубань они впитали в себя кавказские черты. Казаки старались подражать горцам во всем: “Щегольство в одежде состоит в подражании черкесу. Лучшее оружие добывается от горца, лучшие лошади покупаются и крадутся у них же ” [23, c. 17].

Льву Толстому вторит кубанский историк Попко: “черкесская одежда и сбруя, черкесское оружие, черкесский конь составляют предмет военного щегольства для урядника и офицера. Вообще все черкесское пользуется уважением и предпочтением между казаками” [Цит. по 8, с. 88]. Стать настоящим джигитом – это был идеал и высшая похвала для казака. Поэтому, несмотря на Кавказскую войну, казаки и горцы сохраняли по отношению друг к другу подсознательное ощущение уважения и даже симпатии. Казаки не относили горцев к иногородним, то есть к пришедшим, чужим, а считали их “своими” соседями–соперниками.

Одежда, как известно, играет не только утилитарную роль, но, прежде всего, подчеркивает этническую принадлежность, связанную с отпределенным стереотипом поведения. В нашем случае это было поведение горца-джигита, адыга, подражать которому стремились многие казаки. Ярким и характерным примером быстрой в рамках этнической истории эволюции одежды в соответствии с подражанием горцам и изменением поведенческого стереотипа является эволюция одежды запорожцев, позже черноморцев и, наконец, кубанских казаков. Они за 2-3 поколения сменили свою живописную запорожскую одежду (вспомним картину Репина “Запорожцы пишут письмо турецкому сультану”) на не менее живописную черкеску и кубанку. В эволюции одежды отразился процесс этногенеза кубанского казачества.

Одежда адыгов была распространена по всему Северному Кавказу и даже в Закавказье. В меньшей степени это распространение касалось адыгской женской одежды [24, с. 139]. Немудрено, что пришедшие на Кубань казаки тоже попали под влияние этой ставшей привычной на Кавказе одежды. Прежде всего, это касается мужского костюма, который был идеально приспособлен к кавказскому рельефу и к кавказскому суперэтническому стереотипу поведения: “Одежда черкесского воина, состоявшая из черкески, бараньей шапки с галунами, бешмета, ноговиц, сафьяновых чувяк и бурки, основной особенностью имела то, что она чрезвычайно тщательно пригонялась по фигуре, была удобна, не сковывала движений и была абсолютно функциональна в этой геополитической нише” [21, с. 164]. Ее утилитарная функция была безупречна, что и способствовало ее повсеместному распространению на Кавказе.

Адыгская одежда вырабатывалась как под влиянием местных условий и климата, так и под влиянием контактов со степными народами, когда-то прошедшими по Северо–Западному Кавказу. Часть одежды, например, башлык, бешмет, носит тюркское название. Некоторые исследователи находят сходство адыгской одежды с одеждой скифов и казаков. Так, Г. В. Губарев усматривает первоначальный фасон башлыка, покрова на голову, в изображениях скифских ваз, а черкески – в скифских кафтанах и в казачьих чекменях [25, с. 58; 3, с. 274].

В результате всех этих влияний и местных условий и климата выработался черкесский мужской костюм, который стал типичной кавказской одеждой. Поселенцы на Северо–Западном Кавказе, естественно, приносили с собой свой этнический тип одежды, которая отличалась разнообразием, обусловленным разной этнической принадлежностью. Всего можно насчитать 4 основных типа одежды, начавших свою эволюцию после переселения. К исходному типу отнесем, прежде всего, запорожскую одежду переселенцев из-за Буга. Переселившиеся на Северо–Западный Кавказ черноморцы первое время оставались в своей традиционной одежде: “… широчайшие синие шаровары, червонного цвета жупан с цветным полукафтаньем, яркий шелковый кушак. На ногах казака красовались желтые сафьяновые сапоги с высокими каблуками (сафьянцы), а голову увенчивала маленькая шапка с кисточкой” [9, с. 14]. Но эволюция одежды была неизбежной вследствие новых условий, климата и контактов с горцами. То, что было хорошо для Запорожья, оказалось не совсем пригодно или совсем не пригодно на Кубани. Началось постепенное заимствование того типа одежды, который был выработан Западным Кавказом в течение если не тысячелетий, то веков. Какие-то элементы казачьей одежды стали заменяться кавказскими.

В этот процесс пыталась вмешаться Россия с целью унификации военной формы. Поскольку черноморцы рассматривались из Санкт-Петербурга как “служилое сословие”, то ему была положена такая же форма, как и всем. Была сделана попытка установить специальную казачью форму наподобие той, которая была установлена для донцов указом от 18 августа 1801 г.[3, с. 232 - 233]. Она была введена в Черноморском казачьем войске в 1814 г. Новая форма ничего не оставила от былой запорожской живописности, пытаясь приблизить казаков к общевойсковому российскому стандарту: “куртка синего сукна с откидными рукавами, узкие шаровары, носимые на выпуск, обыкновенные сапоги, высокие барашковые кивера” [9, с. 14].

В Государственном архиве Краснодарского края сохранился любопытный документ, оставшийся свидетелем попытки введения этой формы обмундирования: “1814 г. 27 мая. Губернатор Новороссии Дюк де Ришелье обратился к войсковому атаману Ф. Бурсаку с предложением устроить суконную фабрику в связи с введением с 1815 г. форменных мундиров для Черноморского войска. Ришелье указывал, что обмундирование полков покупным сукном обойдется для войсковой казны слишком дорого, неимущие казаки не смогут приобрести мундиры за свой счет, в то же время овечья шерсть в Черномории продается за бесценок. Войсковая суконная фабрика могла бы производить на первый раз хотя бы сукно цветов темно-зеленое и синее, необходимое для единообразного обмундирования полков” [4, с. 63].

Первая форменная одежда, а также вооружение и снаряжение для казаков и офицеров Черноморского войска были утверждены 11 февраля 1816 г. [7, с. 602]. Какое-то время черноморцы вынуждены были носить навязанную им сверху униформу, но она показала свою полную непригодность на Кубани. Этническая история, естественный процесс адаптации казачества на Северо–Западном Кавказе оказались сильнее установленной свыше формы. Через 24 года, в 1840 г. были утверждены новые образцы одежды и оружия [7, с. 605], которые были уже значительно ближе к кавказским.

На гербе города Екатеринодара, утвержденном императором Николаем I в 1849 г., щит с казачьими и имперскими символами с двух сторон “поддерживают два черноморских казака: с правой стороны – одетый в прежнюю форму, а с левой стороны – в настоящей (т.е. после 1840 г.) форме…” [4, с. 107-108]. “Настоящая” форма – это уже черкеска и папаха (барашковая шапка с суконным верхом). Папаха заимствована у горцев в чистом виде и еще не превратилась в известную позже “кубанку”.

Об этом эволюционном моменте казачьей одежды можно получить ясное представление по двум любопытным экспонатам из парижского Музея Армии. В стенде, посвященном Крымской войне, находятся две небольших бронзовых статуэтки. Одна представляет “казака Императорского конвоя ” (1850–1860 гг), вторая “черноморского казака ” (1850–1860 гг.) [26],одетого в кавказскую черкеску с газырями, кинжалом у пояса. В то же время “кубанки” на нем нет, а есть папаха; и на черкеске – погоны российской армии. Таким образом, в 50–60 гг. XIX в. костюм кубанского казака еще не сложился окончательно. Последняя существенная трансформация формы кубанского казака произошла уже в 60-70 гг. XIX в.: кавказская папаха превратилась в “кубанку”. На пашковских портретах кубанских казаков, написаных Репиным в 1888 г., казаки уже запечатлены в черкесках и кубанках. Этот костюм дополнялся еще некоторыми существенными деталями кавказской одежды, например, кавказским поясом, украшавшим черкеску, или буркой, которая представляла из себя войлочный плащ-накидку, незаменимую в предгорьях Западного Кавказа. Обувался казак в сапоги или в ноговицы, также заимствованные у горцев.

Таким образом, естественный процесс эволюции одежды оказался сильнее попыток навязать унифицированную форму сверху. Российскому военному руководству, одевшему другие казачьи войска в приближенную к общеармейской форму, пришлось сделать исключение для кубанских и терских казаков. Фактически одежда кавказских горцев с небольшими модификациями была сохранена и утверждена в качестве строевой формы [3, с. 233].

Подобную эволюцию претерпели остальные типы одежды, принесенные казаками на Северо–Западный Кавказ. Линейцы Кубанского полка, например, после переселения на Кубань одевались частично как донские казаки, частично как адыги. Кавказский полк носил форму донских казаков. В Хоперском полку одни были одеты в русскую форму, другие - в калмыцкую одежду, третьи - в адыгскую. Еще до переселения на Кавказ Военная Коллегия определила им обмундирование, схожее с черноморским. Со временем одежда всех линейцев изменилась в том же направлении, что и у черноморцев; были приняты адыгская одежда и вооружение. Какое-то время из оружия держалась еще донская пика, но и она вскоре исчезла [27, с. 36 - 37]. В конце концов, кавказская (адыгская) одежда была утверждена в качестве полковой формы для кавказских (линейных) казаков в 1861 г. [3, с. 224].

Под кавказским влиянием в это же время произошла эволюция казачьего оружия. Черноморцы, прибыв на Кубань, имели следующее вооружение: дллинноствольное легкое ружье (рушницу), пистолет, короткое копье (стик) или дротик, длинный нож в кожаных ножнах и кривую турецкую саблю. Эволюция этого оружия началась с упрощения: легкая рушница была заменена тяжелым карабином, короткое копье для конных казаков – длинной пикой (ратищем) [27, с. 35 – 36; 9, с. 14].

Но непосредственно под кавказским влиянием изменилось холодное оружие. Прежде всего, это касается кривой турецкой сабли, которая была удобна в бою в ограниченном пространстве и в абордажном бою (вспомним, что запорожцы в первую очередь были моряками). Но поскольку моряк-черноморец, переселившись на Кубань, превратился постепенно в казака-всадника, то и абордажная сабля превратилась в кавказскую шашку, наиболее эффективную в конном бою. Удар ею наносился “последней третью клинка и достигал наибольшей эффективности (разрубить до седла - это не позднейшая гипербола)”. Одним из проявлений казачьего удальства, взятого у лучших кавказских джигитов, было сбривание усов у противника, не задев лица” [28, р. 6].

В парижском Музее Армии можно увидеть образец такой кавказской шашки с надписью: “Кавказская шашка, принадлежавшая капитану Розену, адъютанту генерала Меньшикова, позже Горчакова во время осады Севастополя. Розен отдал эту шашку капитану Вансону в лагере Камеш (Kamiesch) после окончания военных действий в апреле 1856 года. Дар генерала Вансона” (перевод наш – В. Г.) [26].

Длинный казачий нож сменился кавказским кинжалом, который был многофункциональным оружием и мог достигать в длину до 80 см [28, с. 6]. Образец такого кинжала тоже можно увидеть на стенде Крымской войны в Музее Армии. Рядом с кинжалом и ножнами надпись: “Черкесский кинжал с поля битвы в Крыму (1854 – 1856). Дар госпожи Галан-Лежандр” (перевод наш – В. Г.) [26]. Там же представлено казачье ружье, которое дает представление, каким было к 50-м гг. казачье огнестрельное оружие: “Капсюльное ружье (fusil а piston) кавказского казака, взятое в Крыму в 1854 г.” (перевод наш – В. Г.) [26]. Вооружение линейных казаков совершило ту же эволюцию: от вооружения донских казаков к чисто адыгскому вооружению. Удержалась на какое-то время донская пика, но вскоре отказались и от нее, так как в условиях военных действий в Кавказских предгорьях она была малоэффективна.

Но под кавказским влиянием изменились не только одежда и вооружение. Постепенно горские стереотипы поведения проникали во все стороны казачьей жизни, в быт, поведение, культуру и т.д. Черноморцы принесли с собой на Кубань описанный выше куренной тип поселений, практически не имевший никаких укреплений. Исключением были прикордонные куренные селения вдоль Кубани, защищенные “высокими плетневыми изгородями и пушками для отражения могущих случиться нападений горцев…” [27, с. 26]. В связи с обострением обстановки на границе казачьи селения все больше обрастали оборонительными сооружениями. Иногда это был ров с валом и частоколом на нем, но чаще оборонительное сооружение представляло из себя два параллельных плетня, между которыми засыпалась земля. Около 4 обычных ворот круглосуточно дежурил караул [29, с. 6]. Картину дополняли сторожевые вышки на противоположных концах селения.

Линейные станицы с самого начала были направлены на отражение горских набегов: “Дома здесь были повернуты к улице глухой стеной без окон, отгораживались укрепленным тыном. Проходы между домами были запутаны, изобиловали тупиками” [7, с. 298]. Как мы видим, они изначально походили на адыгские аулы, описанные выше, а со временем сходство их все больше усиливалось. Влияние адыгского типа поселений было тем сильнее, чем дальше в предгорья продвигались казачьи поселения в ходе Кавказской войны. Именно этот тип оказался наиболее удобным в условиях Западного Кавказа для защиты от постоянных набегов и для вылазок против неприятеля.

Таким образом, адыгский тип поселений, выработанный в ходе контактов со степняками-кочевниками, монголами, татарами и ногайцами, был теперь взят казаками для освоения адыгской этносферы. Вот как, к примеру, вынуждены были хоперцы, принудительно в 1825–1826 гг. переселенные русскими властями в предгорья, приспосабливаться к новой среде и к новому окружению: “Из них 417 душ основали новую станицу на Бекеч-горе в клину между Кабардинцами (аул Бибердей), Абазинцами (аул Кумсколовский) и Карачаевцами (аул Терези). Казаки окружили поселение валом, а каждый двор высокими стенами или плетнями, и от этого времени, с боевыми силами менее одной сотни при одном орудии, четверть века вели непрерывную войну, часто сидели в осадах, гибли от пули, кинжала, шашки и в турецкой неволе. Как и все казаки, служившие на Линии, хоперцы переняли от своих горских соседей многие обычаи, не расставались с оружием кавказского образца, подогнали свои чекмени под крой черкески. Вместе со всем этим, они сохраняли прежний патриархальный быт, казачьи семейные и общественные отношения и привязанность к христианской вере” [25, с. 60]. Таким образом возникла и отстояла свое право на существование казачья станица Бекешевская. У адыгов была взята и тактика защиты такого типа поселениях: на улицах делались завалы, мешавшие проезду всадника.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе