Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Развитие этносферы северо-западного Кавказа (первая половина XIX в.)

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2003 Просмотров: 3480

Чем дальше от Кубани, тем климат был здоровее; поэтому черноморцы старались уйти поглубже в степь, тем более что в степи были прекрасные условия для экстенсивного скотоводства и коневодства, которые остались основной отраслью хозяйства черноморцев. У линейцев скотоводство тоже было развито, но содержание скота в связи с частыми горскими набегами имело свои особенности. Скот в линейных станицах бόльшую часть времени содержался в станицах и выпускался на пастбище только днем и с большими предосторожностями [7, c. 221].

Тем не менее, хуторское хозяйство, связанное с экстенсивным скотоводством у линейцев, тоже стало доминирующим. Объясняется это особенностями ландшафта Средней и Верхней Кубани, где не было таких рыболовных мест как в Черномории и соляных озер, которые могли бы стать источником дохода и обмена [15, c. 699 - 700].

Скотоводство оставалось ведущей отраслью хозяйства всю первую половину XIX в. С развитием экстенсивного скотоводства связано было развитие хуторского хозяйства и как следствие - медленное развитие городов. Черноморцы разводили частично скот черноморской породы, пришедшей с ними еще из Забужья, а частично адыгской, который был хорошо приспособлен к местным условиям. Особенно хорошо была приспособлена к ландшафту и климату Северо–Западного. Кавказа черноморская порода лошадей, полученная от скрещивания адыгской лошади с лошадьми, приведенными казаками из Запорожья. Именно она получила большую известность на русских и иностранных рынках. Во время франко-прусской войны 1870 г. почти вся немецкая артиллерия обслуживалась лошадьми черноморской породы [10, c. 11, 105 - 106]. Коневодство стало, как и у соседних адыгов, одной из процветающих отраслей хозяйства в Черномории. Лошади поставлялись полкам русской регулярной артиллерии и даже различным горским народам [7, c. 275]. По своим качествам черноморская лошадь могла соперничать с закубанскими породами лошадей, в частности, со знаменитой кабардинской породой, распространенной в адыгской этносфере и известной на всем Северном Кавказе. В Екатеринодаре часто устраивались скачки, собиравшие всегда большое число казаков и адыгов. Источник донес до нас атмосферу этого красочного праздника, близкого их сердцу, - и тех и других прекрасных наездников:

“26 апреля (1862 г. – В.Г.) Фомино воскресенье. В этот день возле леса Круглик (с южной стороны) состоялись скачки, на которых присутствовало более 10 тысяч человек: жители Екатеринодара, ближних станиц, закубанские горцы. Первый приз – 150 рублей серебром – достался лошади закубанской породы, принадлежавшей прапорщику Султан Салат-Гирею, она проскакала шесть верст за десять с половиной минут. Второй пришла лошадь, также закубанской породы, нахичеванского армянина Кузнецова.

Кроме главной скачки, проводились состязания еще трех партий лошадей: две от строевых служебных частей войска, а одна от горских народов. Призы остались за лошадьми местной породы из черноморских табунов.

Эти скачки были устроены по инициативе наказного атамана графа Ф.Н. Сумарокова-Эльстона, озабоченного “поощрением коннозаводства и развитием наездничества в войске”. Он же ассигновал собственные средства на призы и в первых скачках ” [4, c. 128].

Высокий уровень адыгского коневодства и наезднические навыки оказали сильнейшее влияние на изменение казачьих стереотипов поведения. Из вышеприведенного отрывка ясно, что казаки-черноморцы, пришедшие на Кубань, прежде всего моряками и пешими войсками, под влиянием среды и адыгского этноса постепенно превратились прежде всего в воинов конных, всадников, таких, какими изначально были адыги.

От адыгов казаки заимствовали все то, что было связано с наездничеством: предметы кавалерийского снаряжения, конской упряжи, адыгского костюма (черкесски, бурки, папахи, ноговицы) [10, c. 11]. Как линейцы, так и черноморцы старались приобрести изготовленные адыгскими мастерами седла, знаменитые долговечностью и легкостью [7, c. 275].

Преимущественное развитие коневодства и скотоводства у черноморцев привело к тому, что земледелие играло второстепенную роль. Хлеб выращивался только для собственных нужд. Иногда его не хватало, и тогда он либо закупался на Дону или в Екатеринославской губернии, либо обменивался на соль у адыгов [15, c. 561; 6, c. 42 - 43]. Соль была главным продуктом обмена между черноморцами и горцами. Дело в том, что до прихода черноморцев на Кубань адыги получали соль в обмен на разные товары от татар, на территории которых в Восточном Приазовье находились соляные озера. Это были типично симбиозные отношения Степь – Горы. Расселение черноморцев и кордонная линия по реке Кубани перекрыли доступ к соляным озерам. Без соли питание адыгов было немыслимым, оставалось одно – торговать с черноморцами в обмен на соль.

Поэтому с первых же дней пребывания черноморцев на Северо–Западном Кавказе у них с адыгами сложились те же симбиозные отношения, что и у адыгов с татарами и ногайцами. По сути казацко-адыгские отношения продолжали вековые симбиозные контакты горцы – степняки, обусловленные особенностями рельефа Северо-Западного Кавказа. А поскольку казаки были степным этносом, то они самым естественным образом и вписались в эту систему симбиозных отношений.

Но казаки не только адаптировались в новом ландшафте, постепенно меняя свои стереотипы поведения. Они активно изменяли ландшафт, приспосабливая его к своим хозяйственным нуждам, к своему быту. Совершенно новым подходом к степному ландшафту, в отличие от всех предыдущих этносов, осваивавших до черноморцев степное Прикубанье, было распахивание земли и постепенное возрастание удельного веса земледелия в черноморском хозяйстве. Связано это было с плодородием кубанских почв (чернозем) и прежде всего с изменением традиций бывших запорожцев. На Кубани казаки, некогда жившие походами и экстенсивным скотоводством, постепенно интегрируясь в систему Российской империи, превращались в оседлое казачество, наподобие донского, и все больше и больше привязывались к земле, развивая и совершенствуя земледельческие навыки. Переход к земледельческим навыкам проходил в остром конфликте со старыми хозяйственными традициями. Казачья старшина дружно сопротивлялась размежеванию земельных угодий, предпринятому, например, по инициативе атамана Рашпиля. Под ее сопротивлением скрывалось не только стремление сохранить свои доходы от скотоводства и коневодства, но и желание сохранить исконно казачьи методы хозяйства. Здесь срабатывало чисто казачье отношение к Степи (как к символу свободы) и пастушеству в противопоставлении земледелию как уделу русского крепостного крестьянина, прикрепленного к земле и вынужденного пахать ее. Но все же в 40 годы XIX в. было проведено такое размежевание, которое открыло путь развитию земледелия в Черномории [1, c. 319 - 320].

Черноморцы (и в меньшей степени линейцы) были первым этносом Северо–Западного Кавказа степной зоны, который постепенно превратил ее из бескрайних кочевых просторов в огромное распаханное пространство. Конечно, этот процесс был медленным даже в рамках этнической истории. Он растянулся почти на 100 лет и полностью преобразовал ландшафт Северо–Западного Кавказа.

Модифицировалась среда, модифицировался казачий этнос. Показательным и убедительным примером изменения этноса под влиянием ряда новых условий существования явилось появление пластунов. Эта оригинальная и колоритная часть будущего Кубанского казачьего войска была порождением казацко-горских контактов в пограничном прикубанском ландшафте в ходе Кавказской войны.

Выше говорилось о том, что под влиянием новых условий бόльшая часть бывших запорожцев и ставших казаками переселенцев, постепенно превращалась в конное казачье войско, которое в мирных условиях трансформировалось в скотоводов и землепашцев. Но какая-то часть черноморцев осталась пешими воинами, предпочитавшими вести “охотничье-добытнический образ жизни в пограничной полосе” [10, c. 90]. В Черномории под словом “пластун” понимали прежде всего совеобразного пешего воина, который в свободное время занимался и охотой”. Это были “одновременно и разведчики, и мастера засады, и снайперы” [8, c. 89]. Само слово “пластун” пришло из Запорожья и означало “охотника на зверя”. Оно, возможно, происходит от выражения “прижиматься пластом к земле”. От Пластуновского куреня пошло название современной станицы Пластуновской [8, c. 89; 16, c. 91]. На появление на Кубани пластунов неоспоримо влияние ландшафта. Исчез моряк-черноморец, абсолютно ненужный в кордонной службе на реке Кубани, зато появился пластун (черноморец и линеец) абсолютно необходимый в контактной зоне двух ландшафтных систем: степи и кавказских предгорий, и двух этнических систем: казачьей и адыгской. Добавим, в условиях Кавказской войны.

Пластуны – это наиболее характерный пример адаптации к местности и к окружавшим условиям. Именно поэтому у пластунов выработался ряд качеств, абсолютно необходимых для их существования. Первым таким качеством было знание местности. Разведка, нападение или быстрое отступление без знания ее характера было бы просто невозможно. Одним из основных качеств пластунов было также умение метко стрелять, выработанное как постоянными стычками с горцами, так и постоянной охотой за дикими зверями [1, c. 127 - 128].

Адыгская одежда, идеально приспособленная к условиям Западного Кавказа, стала одеждой пластунов. Это были прежде всего черкеска, вся в заплатах от постоянного передвижения “по теснинам и трущобам” и вытертая папаха, которые дополнялись чевяками (обувью – В.Г.), из кожи дикого кабана щетиною наружу…” [1, c. 125]. Вот каким описывает черноморского пластуна его современник-казак: “ Терпение и отвага при поисках, стойкость и неустрашимость в случае встречи с врагом, изворотливость и хитрость при необходимости обмануть противника, прекрасное знание местности и умение при этом пользоваться ее выгодами, меткий и рассчитанный выстрел, привычка щадить врага при случае и держать в то же время его в почтительном отдалении от себя – все это налагало особый, весьма своеобразный отпечаток на деятельность и поступки пластуна, делало его в глазах черкеса особенно назойливым и опасным противником” [Цит. по 1, c. 126].

У линейцев тоже выработался тип пластуна, имевший свою отличительную особенность. Пластун-линеец был не пешим, а конным. Помимо всех вышеописанных качеств он обязан был быть превосходным наездником, так как разведку осуществлял всегда на лошади, что значительно усложняло задачу [1, c.194]. Вот характеристика пластуна-линейца, которая несколько отличается от вышеприведенной характеристики пластуна-черноморца: “…Безумная отвага, железные нервы, удивительная находчивость, быстрая, кровавая расправа с противником, собственное самопожертвование спорят и соперничают в действиях линейного пластуна. Пластун был беспощадным, жестоким воином, именем которого горцы пугали своих детей, но вместе с тем каждый шаг своей разрушительной деятельности он совершал с риском собственной жизни…” [1, c. 207].

Постепенно пластуны стали частью Черноморского, Линейного, позже Кубанского казачьего войска. В 1832 г. были образованы 2 пластунские команды, а в 1842 г. “пластуны были признаны особым родом войск”. В 1853 – 1856 гг. в годы Крымской войны два пластунских батальона Черномории принимали участие в обороне Севастополя [16, c.91]. Здесь они успешно применяли выработанные на Кубани боевые приемы: меткую и рассчитанную стрельбу, а также выработанную в сражениях с адыгами борьбу с кавалерией, а именно: встреча кавалерийской атаки врассыпную при точной стрельбе с колена [1, c.146 - 147]. После Крымской войны пластунские команды превратились в батальоны в составе Кубанского казачьего войска. Их число в годы войны утраивалось и доходило до 18 [13, c. 275].

Помимо фактора заселения Северо–Западного Кавказа и влияния среды, ландшафта на этногенез кубанского казачества, действовали еще два мощных фактора, как-то: постоянное соседство двух этносфер – адыгской и российской. Адыгская этническая система была полна сил и энергии, а российская находилась в стадии активной экспансии. Понятно, что и та, и другая оказывали мощное воздействие на переселившийся казачий этнос, находившийся в стадии этногенеза. Разница была в том, что адыгский этнос был ближе, и его влияние на этногенез казачества было решающим.

Торговые черноморско-адыгские связи потребовали установления меновых дворов, находившихся в ведении Черноморского войска. Возникли меновые дворы и на Старой линии. К 1826 году на правом берегу Кубани в пределах Черномории было шесть таких дворов: Редутский, Малолагерный, Екатеринодарский, Великолагерный, Новоекатерининский и Славянский. Кроме них существовали еще два меновых двора на Бугазе: войсковой и казенный (т.е. черноморский и русский – В.Г.) и при них карантинная таможня [10, c. 156]. Открылись меновые дворы и на Старой линии (Баталпашинский и др.).

Особенности торговли на Северо–Западном Кавказе того периода достаточно подробно освещены в ряде исторических работ Щербины, Фелицина, Покровского и др. Поэтому добавим только некоторые подробности, проливающие свет на казацко-адыгские контакты, которые способствовали изменению соответственно их этнических стереотипов поведения. Кроме меновых дворов на Северо–Западном Кавказе насчитывалось все больше ярмарок и базаров. Все вместе они способствовали все более интенсивным казацко-адыгским отношениям симбиозного характера. Это значит, что в торговых и прочих контактах сознательно или подсознательно перенимались какие-то черты этнического стереотипа поведения в быту, в хозяйстве, в одежде. Насильственное навязывание своих стереотипов поведения было исключено. Взаимное неприятие другого образа жизни ограничивалось бытовым этноцентризмом, не принимавшим своих крайних форм. Даже в разгар Кавказской войны эти симбиозные отношения не прерывались.

В 40-е гг. началось заселение линейцами междуречья Кубани и Лабы. Была основана Новая Лабинская линия. Шла активная русская экспансия уже в адыгскую этносферу, и казаки принудительно переселялись в нее, принимая на себя всю силу сопротивления адыгского этноса, выселяемого из своей этносферы. В 1841 г. между частями генерал-майора Засса и 10-тысячным отрядом шапсугов, абадзехов и убыхов недалеко от впадения реки Фарс в реку Лабу состоялось шестичасовое сражение, закончившееся поражением адыгов [7, c. 605].

Тем не менее, симбиозные казацко-адыгские отношения сохранялись. Вот что писала об адыго-казацких отношениях в те же 40-е гг. газета “Кавказ”: “Торговое движение закубанских караванов продолжалось целую неделю (с 25 сентября до 2 октября). Видеть это решительное сближение, без малейшей тени неприязни, или, точнее – смешение двух народонаселений, между которыми проходит порог вооруженной линии, видеть огромный, многолюдный черкесский караван, следующий по глухой степной тропе за одним казаком, беззаботно отбросившим от плеча свою пику, - зрелище истинно утешительное и много предзнаменующее в будущем…

Закубанские посетители ярмарки были преимущественно из отдаленных от Кубани бжедугских и темиргоевских аулов, а также из общества абадзехского и шапсугского племен…

Несправедливо было бы напоследок умолчать, что в минувшую ярмарку как в военном отношении не возникло со стороны черкес ни одного покушения против общественной безопасности, так и в отношении полицейском или нравственном… А потому, если бы могли уже однажды сделать вывод, что сближение и знакомство посредством торговли легко возможно даже при преградах, полагаемых самою природою, то теперь представляем себе основательное право присовокупить к нему замечание, что выгоды свободной торговли с горцами, споспешествуя усовершенствованию и улучшению материального быта народов, вместе совершенствуют и облагораживают их нравы” [Цит. по 4, c. 101 - 102].

Как видно из приведенной цитаты, даже абадзехи и шапсуги, еще недавно яростно сражавшиеся против частей генерала Засса, мирно торговали с черноморцами. Экспансия Российской империи на Северо–Западный Кавказ была сторонним делом для казаков и адыгов. Те и другие вынуждены были (подчеркнуто мной – В. Г.) принимать в ней участие, они были вовлечены в процесс экспансии, одни на стороне России, верные присяге, другие, сопротивляясь ей и защищая свою родину. И те и другие хорошо сознавали это.

Тесные межэтнические контакты способствовали взаимному заимствованию методов ведения хозяйства, приспособленных к условиям Северо–Западного Кавказа. Как известно, у адыгов издавна было развито садоводство, поэтому первые садовые саженцы яблонь, груш, черешни и т.д. казаки получали от них. Черномория постепенно покрылась садами, а ее столица – Екатеринодар, быстро превратилась в город-сад. Вот отрывок из письма 1830 г.: “При каждом доме и домике есть пространный, огороженный досками двор, и в каждом дворе непременно садик. Весною обширный Екатеринодар стоит в саду, что очень веселит въезжающего сюда в первый раз…” [4, c. 82]. Горцы снабжали казаков также местными сортами сельскохозяйственных культур, “которые отличались хорошей всхожестью, устойчивостью к засухе и скороспелостью” [17, c. 55]. Спрос казаков на адыгскую пшеницу способствовал расширению ее посевов. Адыги обращались к войсковому правительству с просьбой пользоваться землей на правом берегу Кубани и получали ее (правда, с оговорками) [18, c. 22]. Черкесы, абазины, карачаевцы и оседлые ногайцы заимствовали у своих соседей более совершенные орудия труда, к примеру, заводскую косу “литовку”, которая вытеснила “горскую обоюдоострую косу” [17, c. 55].

Этот процесс был напрямую связан с мощной экономической экспансией России на Северо–Западный Кавказ, вытеснявшей постепенно османские товары. В хозяйствах горцев широко распространилась серая порода украинского скота. Он хорошо прижился на Северном Кавказе и был довольно продуктивным [17, c. 55]. С первой половины XIX в. усилился поток фабричных изделий из России в горскую этносферу, в связи с чем начал меняться интерьер горских жилищ. Шкафы, сундуки, котлы, посуда и т.д. занимали все более прочное место в горском быту [7, c. 279].

Неудивительно, что при таком развитии событий межэтнические контакты усиливались, приводя как к взаимозависимости, так и взаимовлиянию, что является главной характеристикой симбиозных отношений. Этносы сосуществовала в одном регионе Северо–Западного Кавказа, не сливались, и каждый занимал свою экологическую нишу. Симбиозно-дружественные отношения проявляли себя повсеместно в самых различных формах. Адыги использовали самые различные поводы, чтобы войти в контакт с казаками. Это был естественный процесс, обусловленный взаимным расположением этносов и их этнической эволюцией. Иногда представители адыгов как, например, в 1859 г., бжедугов, адамиевцев и хатукаевцев приезжали в Екатеринодар, чтобы выразить благодарность за принятие населения их аулов в подданство России [4, c. 119]. Иногда просто приезжали в гости: “В Екатеринодар приезжали с закубанской стороны черкесы, доброе согласие и приверженность имевшие. Гостей угощали булками, водкой, мясом и пшенной кашей за войсковой счет” [4, c. 51].

Казаки сами нередко приглашали адыгов, особенно во время праздников. Так, в 1844 году черноморцы торжественно отметили 50-летие переселения на Кубань. На праздник были приглашены как “мирные”, так и “немирные” адыги, жившие недалеко от Кубани. За накрытыми длинными столами они сидели вместе с казаками. На следующий день праздник продолжался. По описанию И.Д. Попко он завершился грандиозной церемонией, “грохотом из шестнадцати орудий и народным гимном, исполненным войсковой музыкой. При этом энтузиазм казаков сообщился и черкесским дружинам. Хамышейцы, стоявшие до той минуты внимательными зрителями на левом берегу Кубани, у аула Бжегокай, подняли гик и пальбу, потом бросились на лошадях в реку и полуизмокшие присоединились к ликующему собранию…” [Цит. по 4, c. 93 - 94].

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе