Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Развитие этносферы северо-западного Кавказа (первая половина XIX в.)

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2003 Просмотров: 3580

Содержание материала

После первоначального заселения Северо–Западного Кавказа. черноморцами, линейцами и русскими одна за другой следовали волны переселений, организованные российскими властями. Причина была одна и та же: они стремились как можно быстрее заселить это огромное пространство, с тем, чтобы решить проблему нехватки рабочих рук для его освоения, решить отчасти проблему избыточного населения в Центральной России и на Украине, и, самое главное, создать солидную базу в предгорьях Кавказа для дальнейшего продвижения и выхода к Черному морю.

Переселения имели свои особенности в зависимости от земель, куда направлялись переселенцы. Общей закономерностью, с учетом этничности первопришедшего населения, стало направлять в Черноморию в основном украинских поселенцев, а на Старую линию донцов и русских.

Начнем с Черномории, где на пространстве около 30 000 кв. верст проживало всего 25 тысяч человек. На каждого черноморца “приходилось более, чем по квадратной версте” пространства [1, c. 61]. Понятно, что охрана границ вдоль Кубани и особенно освоение новых земель без постоянного притока населения были просто нереальны. Поэтому с начала XIX в. в Черноморию организуется ряд переселений украинских казаков и крестьян из Полтавской, Черниговской и Харьковской губерний. В 1809 – 1811, 1820 – 1825 и 1845 – 1850 гг. всего переселилось на Северо–Западный Кавказ. более 105 тысяч человек. К 1860 г. население составляло 179 669 человек. Таким образом, с 1794 по 1860 гг. первоначальное население Черномории увеличилось более чем в 7 раз. Прибывавшие подселялись чаще всего в уже существовавшие станицы, иногда основывали новые станицы или поселки. К примеру, весной 1836 года 30 семей из числа азовских казаков основали между Кизилташским и Витязевским лиманами новую станицу Благовещенскую [2 ]. А при атамане Рашпиле были заложены на берегу Азовского моря “станицы Должанская и Камышеватская, а также Ейский городок, заселенный мещанами, выходцами с Гетманщины (с Украины – В.Г.), и другими свободными людьми”. При нем же на Новую линию вдоль р. Лабы прибыли последние запорожские семьи из Полтавской, Черниговской и Харьковской губерний в количестве 1880 семей [3, c. 20]. Переселенцев с Украины расселяли и в столице Черномории – Екатеринодаре. Так, в 1824 г. в нем было поселено “49 семейств – более 200 человек из Черниговской губернии” [4, c. 79].

Естественно, что при таком потоке с Украины на первоначальное и так не большое запорожское ядро наслоились украинские стереотипы поведения, постепенно ставшие доминирующими среди черноморцев.

Переселяя население с Украины на Кубань русские власти преследовали цель “оказачить” переселенцев [5, c. 6]. Попутно заметим, что Российская империя постоянно пыталась то “расказачить” казаков, то “оказачить” население в казачьих районах. Так, после первого “расказачивания”, а именно, разгрома Запорожской Сечи и приписки казаков к крестьянам и т.д., теперь империя пыталась “оказачить” все население Черномории. После “оказачивания” населения она будет пытаться “расказачить” казаков, уже кубанских. Это будет попытка в конце XIX в. Но по-настоящему идея “расказачивания” будет осуществлена уже в 20–30 гг. ХХ в. русской властью в ее советской оболочке.

На политику “оказачивания” переселенцев наслоилось стремление бывшего запорожского ядра сохранить запорожские традиции. Это имело неожиданные последствия для русской администрации, а именно: укрепление казачьего этноцентризма, то есть “укоренение в сознании черноморцев идеи преемственности традиций Запорожской Сечи” [5, c. 6].

Но казачий этноцентризм проявит себя позже, во время распада Российской империи в начале ХХ в., а пока в начале XIX в. Россия делала все возможное, чтобы привлечь на новые земли переселенцев и “оказачить” их. Так, после поселения они получали трехлетнее освобождение от службы. До 1850 г. на территории Черноморского казачьего войска для проживания не казаков, то есть иногородних, нужно было получить специальное разрешение войскового правительства [6, p. 8]. Получали разрешение на проживание только те иногородние, деятельность которых рассматривалась как нужная войску. Так, например, когда были повреждены колокола Воскресенского собора в городе Екатеринодаре, то за их переливку взялся иногородний курский купец Дмитрий Федорищев [4, c. 77]. А в 1822 г. был заключен контракт на 3 года с “прусским уроженцем” Краузе, “который назначался ‘фабрикантом, т.е. мастером‘, на войсковую суконную фабрику и обязывался ‘рабочих людей мужеска, равно и женска пола всему нужному на фабрике искусству обучить и вырабатывать сукна самым лучшим образом по иностранному искусству… на машинах или прядках, также шерсть чинить, мыть, прясть, ткать, валять, стричь, красить сукна красками, какими повелено будет” [4, c. 78].

Но это были отдельные иногородные вкрапления в массу казачьего населения, разрешенные официально. А главной масштабной задачей оставалось “оказачивание” тысяч и десятков тысяч новых поселенцев. “Оказачивались” самые различные этникосы. Так, “с 1806 г. по 1809 г. в Черноморское войско было зачислено 562 бывших турецких запорожца. В 1810 г. по распоряжению таврического губернатора в казаки было зачислено 109 молдован” [7, c.179]. “Оказачивание” было государственной политикой, проводившейся на разных уровнях, как правительственном, так и местном. Черноморию неоднократно посещал, например, военный губернатор Новороссии генерал-лейтенант Дюк де Ришелье в 1805, 1807, 1809 гг. По его инициативе в Черноморию переселились 25 тысяч украинских казаков [4, c. 53]. Поскольку переселения были в интересах Черномории, то и казачья администрация содействовала их быстрейшей адаптации на новом месте. Так, Григорий Матвеев, бывший атаманом Черноморского казачьего войска в 1820 году, когда состоялось это переселение, “принял самое горячее участие в судьбе переселенцев, оказал помощь из войсковых средств, делал добровольные подписки между коренным населением и жертвовал собственные средства и т.д.” [1, c. 293]. А когда в 1822 г. в Черномории начался голод вследствие истребления посевов полчищами саранчи и особенно пострадали прибывшие недавно переселенцы из Полтавской и Черниговской губерний, то Матвеев “обратился с воззванием ко всем казакам, призывая благотворительными приношениями облегчить участь бедствующих собратий” [4, c. 78].

На местном куренном уровне отношение к переселенцам было благожелательным. Некоторые курени росли в основном за счет переселенцев, как, например, Пашковский курень. Им оказывалась некоторая помощь в обзаведении хозяйством и приобретении воинского снаряжения. Но помимо официальных переселенцев тот же Пашковский курень пополнялся “и беглыми крепостными и отставными солдатами Кавказской армии”, особенно теми, кто был женат на казачках [8, c. 54]. Надо заметить, что этот процесс носил противоречивый характер, так как на территории войска в целом действовал экзогамный запрет с целью сохранения казачьих стереотипов поведения. Иногда это приводило к жизненным драмам, как в следующем случае: “… В 1824 году поручик Навагинского полка Потапов, бывший с солдатами на постое в Пластуновской, сманил здесь девицу, с которой и начал жить. Так как рота Потапова должна была уйти из Черномории, то смотритель селения, войсковой старшина Похитонов, приказал взять у офицера “старожилую” девицу и возвратить ее на местожительство ея. Но Потапов заявил, что этого он не допустит и скорее сам себя лишит жизни, а девицу отдаст только мертвую. Об этом было сообщено командиру Навагинского полка и войсковому атаману Матвееву, но энергичный поручик и “старожилая” девица отстояли свое право на совместное жительство…” [9, c. 16]. А в январе 1839 года произошел, например, такой случай: солдат Навагинского полка сосватал дочь пашковского казака, но священник Пашковского куреня отказался венчать без разрешения начальства. Командир полка обратился с ходатайством к атаману Черноморского войска, но получил отказ: “в Черномории запрещалось выдавать девиц в замужество за лиц, не принадлежавших к сему войску”… [4, c. 91].

По-видимому, конфликтов на матримониальной почве было немало, поскольку в конце этого же года, а именно 1 ноября 1839 г., было “принято постановление, дозволяющее вдовам и девицам вступать в брак с лицами невойскового сословия” [7 c. 605]. Но еще очень долго, вплоть до начала ХХ в. действовала традиция экзогамного запрета на браки с неказаками на территории Черномории.

Черноморское побережье Кавказа, после вхождения в состав Российской империи тоже стало объектом организованных поселений. Но поскольку в это время шла Кавказская война, то возникавшие прибрежные станицы заселялись только служившими казаками. Вдоль побережья возникло 12 станиц: Геленджикская, Адербийская, Пшадская, Береговая, Вуланская, Джубгская, Дефанская, Новомихайловская, Ольгинская, Небургская, Вельяминовская и Георгиевская. Казаки этих станиц образовывали Шапсугский батальон. С 1869 г. эти станицы вошли сперва в Черноморский округ, а затем в Черноморскую губернию. Станицы переименовали в слободы, а казакам было предложено либо “переселиться в Кубанскую область”, либо “остаться на месте в качестве государственных крестьян” [3, c. 300 - 301].

Подобные переселения организовывались русскими властями, преследовавшими свои имперские цели и не учитывали интересы черноморцев. Это приводило к недовольству. Так, в самом конце Кавказской войны в 1861 г. русскими властями было принято решение заселить Закубанье, переселив целые станицы из Черномории. Офицеры и казаки отказались, и в Ставрополь отправилась делегация офицеров-депутатов, которые были арестованы русским военным командованием [4, c. 120]. Как когда-то донцы не желали покидать свою этносферу и станицами переселяться на Кубань, на Старую линию, так теперь черноморцы не желали покидать обжитую этносферу на правом берегу Кубани и переселяться во враждебную адыгскую этносферу за Кубанью.

Дело приняло настолько серьезный оборот, что в него вынужден был вмешаться царь Александр II, в это время совершавший путешествие по Северному Причерноморью. Он прибыл через Тамань в Екатеринодар, где принял делегацию черноморских казаков. После этого он распорядился “освободить из заключения содержащихся в Ставрополе офицеров-депутатов и заверил, что в закубанские станицы будут переселяться только “охотники” и по жребию. Уладив казачий вопрос, Александр II продолжил путешествие до Новороссийска, откуда отбыл на пароходе “Тигр” [4, c. 120]. Таким образом, дело дошло до казацко-русского открытого конфликта, как это было в случае с переселением донцов.

Поселяясь на Северо–Западный Кавказа, переселенцы сохраняли свои этнические стереотипы поведения, оказывая влияние на уже проживавшее население. В то же время они сами заимствовали у него какие-то элементы стереотипов поведения, кухню, элементы костюма, а также способы ведения хозяйства. Сроки посева и уборки хлеба, семена приспосабливались и подбирались в соответствии с принятыми у местного населения [7, c. 223].

Поток организованных переселенцев в Черноморию переплетался с потоками стихийных переселенцев и беглецов из всех окружавших Черноморию этносфер. И если русское правительство процессом переселения старалось как можно скорее создать послушное ему казачье войско, то беглецы искали в Черномории прежде всего ту относительную свободу, которая осталась от былых казачьих вольностей.

Черноморское казачество, несмотря на постоянные попытки империи превратить его в служилое сословие, оставалось этносом со всеми его признаками. И традиции запорожского казачества составляли значительную часть этнического стереотипа поведения черноморцев. А это были, прежде всего, казачья демократия и свобода. Именно эти черты и привлекали беглецов со всех сторон: адыгов, украинцев, русских и вообще всех энергичных пассионариев, видевших по традиции на Кубани убежище от всех видов рабства и угнетения.

Самый мощный поток беглецов шел, безусловно, с севера. Русские крепостные крестьяне бежали из Тульской, Орловской, Рязанской, Курской, Калужской, Пензенской и других губерний. Этот поток начался сразу после переселения черноморцев на Кубань, т.е. с конца XVIII в. И поскольку войско нуждалось в военной силе, то, несмотря на официальное противодействие русских властей, беглецы явочным порядком “остригались по казачьему образцу под чуприну и совмещали работу в богатом хуторском хозяйстве с военной службою на кордонах” [10, c. 92].

Сложилась ситуация, в которой русские власти постоянно требовали выдачи беглецов, а казачество отделывалось отписками и формальными распоряжениями. А поскольку всю первую половину XIX в. нужны были как казаки, так и рабочие руки, а также срабатывала казачья традиция о приеме всех желающих, то Кубань еще долго оставалась местом обетованным для беглецов из России. Северо–Западный Кавказ. предоставлял им убежище, продолжая в некотором смысле традицию Тмутараканского княжества, куда бежали опальные русские князья, и некрасовской казачьей этносферы, куда бежали из России и с Украины люди, искавшие свободу Некоторые хозяева хуторов, нуждавшиеся в рабочих руках, умудрились даже записать в казачье сословие польских повстанцев, захваченных в плен во время похода в Польшу в 1794 году [10, c. 77].

Одной из серьезных причин противодействия в этой области русским властям являлось положение, при котором богатые казаки могли нанимать вместо себя на службу кого угодно. Поэтому-то казачья старшина, пользовавшаяся этим положением, фактически постоянно саботировала указы и распоряжения, исходившие от разного рода бюрократических инстанций Российской империи. Русские власти вынуждены были время от времени идти на уступки и легализовывать существующее положение. Например, 15 февраля 1817 г. было “утверждено Положение комитета министров (России – В.Г.), по которому все беглые, вошедшие в казачьи списки 1816 г., оставались в Черноморском казачьем войске” [7, c. 602].

Приток иногородних в Черноморию был стихийным, причем не только торговцев и не только сезонных рабочих. Черномория постепенно наполнялась самыми различными этникосами и общинами. Екатеринодар, будучи столицей казачества, постепенно превращался в город-космополит. В нем стихийно возникали кварталы, населенные преимущественно иногородними. Так, в 1854 году войсковые власти даже “распорядились снести поселок Форштадт (по-немецки – пригород – В.Г.), самовольно возникший в 1830 годах при Екатеринодарской крепости, с южной стороны, и населенный войсковыми жителями и иногородними” [4, c. 113]. Всего в 1854 г. не казаков в Черномории проживало 794 мужчины и 703 женщины [6, c. 22].

Под напором потока иногородних в 1854 г. в статью “Положения о Черноморском казачьем войске” была внесена поправка, разрешавшая иногородним покупать землю в Екатеринодаре, Тамани и станицах, строить усадьбы, возводить дома, лавки, магазины и т.д. Снимался ряд ограничений для поселения иногородних. А через три года в 1857 г. вообще было разрешено зачислять в Черноморское казачье войско “посторонних” (то есть иногородних – В.Г.), которые могли быть полезными для него [6 , c. 24]. Иногородние стали органической составной частью Черноморской этносферы. Вот как, например, источник 1861 года описывает население столицы Черномории: “В Екатеринодаре жители преимущественно казачьего сословия, без исключения малороссы, но временно проживают в нем великороссы, черкесы, греки, армяне, немцы, поляки, а иногда и евреи. Нравы жителей города и проживающих в нем непредосудительны” [4, c. 122].

С самого начала проникновения иногородних в Черноморию наметились противоречия между казаками, считавшимися владельцами всей земли, и иногородними, без которых войско, как видно из вышеизложенного, обойтись не могло, но и делиться с ними своими правами полностью не собиралось. Эти противоречия принимали различные формы в XIX в., зачастую довольно острые, но своего апогея достигли позже в начале ХХ в. в ходе гражданской войны.

Заселение территории по правому берегу Кубани от станции Усть-Лабинской до ее верховьев происходило, как и в Черномории, частично планомерно, частично стихийно. Организованные переселения и стихийный поток беглецов из разных этносов, образовали свою собственную субэтносферу, во многом отличающуюся от субэтносферы черноморской. Эта территория, ограниченная с юга Старой линией, являвшейся частью южной границы Российской империи, входила до 1822 г. в состав Кавказской губернии (с 1822 г. – области), а с 1847 г. в состав Ставропольской губернии. После первоначального заселения Северо-Восточного Прикубанья донцами и русскими началось планомерное переселение населения на земли, прикрытые Кубанской Старой линией.

Прежде всего была заселена часть кубанского берега на стыке между черноморцами и донцами (линейцами) между станицами Усть-Лабинской и Кавказской. Сюда в 1802 г. переселились более 3000 человек Екатеринославского казачьего войска из Слободско-Украинской (Харьковской) губернии. Они основали станицы Ладожскую, Темижбекскую, Казанскую и Тифлисскую. В 1804 г. украинские однодворцы из Змиевского и Изюмского уездов основали пятую станицу Воронежскую. Следующее крупное переселение состоялось в 1825 – 1827 гг. Это были более 4 тысяч хоперских и волжских казаков, основавших еще ряд станиц: Баталпашинскую, Невинномысскую и др. Это переселение, впрочем, как и многие другие, было принудительным. Казаки переселялись зачастую под конвоем русских войск. С их переселением была образована сплошная цепь казачьих поселений по всей Кавказской линии от Тамани до устья Терека, некое подобие “засечной черты” вдоль южной границы России на Кавказе.

Первоначально все население Старой линии существовало не в виде единого Казачьего войска, а в виде отдельных полков: Кубанского, Кавказского и Хоперского. Все они были в 1832 г. объеденены в единое Кавказское линейное казачье войско, которое и просуществовало самостоятельно под русским управлением до 1860 г., когда оно вошло в состав Кубанского казачьего войска.

Численность кавказских казаков росла не только за счет организованных переселений, но, как и в Черномории, за счет беглых крестьян. Их число к моменту образования войска было более 10 тысяч. После завоевания части адыгской этносферы между Кубанью и Лабой сюда были переселены кавказские казаки, русские солдаты, государственные крестьяне и даже дезертиры. Всего с 1841 по 1860 г. здесь было основано 32 станицы. Данные численности этого разноэтнического населения, записанного рускими властями в казаки и составившими Кавказское линейное войско, сильно колеблются. Называются цифры на 50-е гг XIX в. от 56 с половиной тысяч до более чем 120 тысяч [7, c. 184 –185, 220; 11, c. 76 – 77; 12, c. 79 - 81].

В течение всей первой половины XIX в. в Северо-Восточном Прикубанье, как и в Черномории, шел процесс консолидации разнообразных этникосов. Но если в Черномории основным связующим элементом были запорожско-украинские стереотипы, то здесь явно доминировали великоросско-донские стереотипы поведения, давшие линейное казачество. Из двух субэтносфер, донской и русской, образовалась одна казачья линейная, занявшая все Северо-Восточное Прикубанье. Процесс консолидации, начавшийся в двух субэтносферах Северо–Западного. Кавказа, происходил следующим образом: “Наконец, со стороны этнического состава Старая Линия также представляет некоторые особенности. Как и в Черномории, основным элементом в ней явилось казачество; как и в Черномории, приток беглецов в ней был довольно обычным, хотя и не в такой мере интенсивным явлением. В 1829 году состоялось даже особое Высочайшее повеление об определении бродяг, зашедших в Кавказскую область, в работники поселенным на Кавказской линии казакам. Мера общая по тому времени для всей Кавказской области и имевшая в частности ближайшее отношение к населению Старой Линии. Но, между тем, как в Черномории, колонизующим элементом всегда были малороссы, на Старой Линии перевес был за великороссами. В Черномории население представляло в этом отношении однообразую компактную группу, на Старой Линии в состав войска вошли довольно разнообразные элементы, связующим звеном для которых послужил великоросс. Тут были и донцы, и хоперцы, и казаки бывшего Екатеринославского войска, и отставные солдаты, и великорусские и малорусские крестьяне. Тем не менее, экономическая жизнь, вылившись в казачьи формы, получила яркую великорусскую окраску, с сильным общинным духом, большими семьями и преобладающим значением земледелия” [1, c. 166].

Линейное казачество, в отличие от черноморского, было прежде всего конным. Для того, чтобы соперничать с горцами, нужно было не только освоить их кавалерийскую выправку, наезднические навыки и т.д., но еще и иметь над ними преимущество. И линейцы перенимали у горцев “основные приемы партизанской войны”, одежду, “характер вооружения”. Они были хорошими учениками и делали это так усердно, что Щербина сказал о них так: “Одним словом, линеец был тот же черкес, но только русской национальности” [1, c. 194].

Конечно, линейцы не стали адыгами, но переняли ряд тех этнических стереотипов поведения, которые были объективно необходимы для их существования в новом ландшафте и в новых условиях Кавказской войны и казацко-горских контактов. Линейцы превратились из бывших донцов, хоперцев и т.д. в субэтнос новой этнической системы кубанского казачества, со всеми его отличительными особенностями.

Рассмотренные выше постоянные переселения в черноморскую и кавказскую субэтносферы являлись одним из факторов образования единой этносистемы – Кубанского казачества.

Еще одним важным фактором образования этой новой этнической системы был ландшафт Северо--Западного Кавказа. От степени адаптации к нему зависело во многом ее дальнейшее развитие. Связь этноса с ландшафтом, как правило, связь двусторонняя. Этнос использует ландшафт, прежде всего, в хозяйственных целях, все больше изменяя формы хозяйства в соответствии с его особенностями. Затем он активно преобразует его в соответствии с выработанными формами хозяйства. Наконец, этнос в свою очередь изменяется сам под влиянием ландшафта, вырабатывая новые стереотипы поведения. Короче говоря, этнос использует ландшафт, изменяет его и под его воздействием изменяется сам. Именно этот одновременный процесс и происходил на Северо– Западном Кавказе. в конце XVIII – первой половине XIX в.

Начнем с того, что характер местности и климат во многом соответствовали выработанной запорожцами хозяйственной системе. В их бывшей этносфере были степь и река (Днепр) и в новой местности – степь и река (Кубань). Разве что климат на новом месте был более теплым, более средиземноморским, т.е. лето более жаркое и зима более теплая. Но все это было вполне приемлимо для сохранения прежних форм хозяйства и черт материальной культуры в Черномории.

Примером переноса запорожских черт материальной культуры в Черноморию и их быстрой адаптации в новых, но близких к старым, условиях был материал, из которого строились курени и которым отапливались их хаты. Поскольку в безлесной степи дерева не было, то двумя основными материалами стали, как и в Запорожье, саман и кизяк, основой которых были два компонента: солома и навоз. Саман представлял из себя “крупный сырцовый кирпич из глины, смешанной с мелкой соломой и некоторым количеством навоза” и являлся прекрасным огнеупорным и нетеплопроводным материалом [3, c. 55]. Кизяк представлял из себя утоптанную смесь из соломы и непрелого навоза, порезанную в кубики [13, c. 61]. В Кубанской степи саман был незаменим для построек, а кизяк для топлива.

Однако, несмотря на природные условия, более или менее похожие на прежние, первое столкновение с новым ландшафтом и климатом было удручающим. В первый же год переселения погибло почти 15% казаков и эпизоотия погубила половину скота [9, c. 10; 3, c. 285]. Это был сильнейший удар по первым переселенцам, учитывая тот факт, что черноморцев было и так немного, а скот составлял их главное богатство. Да и в последующие годы адаптация к новой местности и климату происходила непросто.

Особое место среди местных болезней занимала малярия. Именно с ней столкиваются черноморцы после переселения на Кубань и “в народных медицинских знаниях кубанских казаков… ее лечению и предупреждению отводится особое место”. Вплоть до ХХ в. эта болезнь уносила тысячи людей, вымирали целыми семьями. Распространению малярии способствовал ряд факторов: теплый климат, множество лиманов, болот и малярийных низин. Два раза в год весной и осенью она свирепствовала на Кубани. Именно поэтому два раза в год закубанские адыги сжигали камыш и другие растения, являвшиеся рассадником малярии [14, c. 103]. В одном из источников 1818 г. упоминаются Кавказские горы и долина между ними и Кубанью, которые “в вечера весенние и осенние представляют великолепную иллюминацию от огней, раскладываемых черкесами для сжигания камыша и вредных растений…” [4, c. 70]. Другого радикального способа борьбы с малярией не было. От малярии (по-казачьи “корчий”, а по-адыгски “тхегхау”) страдали первые переселенцы на Кубань, и только их потомки более или менее акклиматизировались и стали меньше подвержены этой болезни [14, c. 103].

Чем дальше от Кубани, тем климат был здоровее; поэтому черноморцы старались уйти поглубже в степь, тем более что в степи были прекрасные условия для экстенсивного скотоводства и коневодства, которые остались основной отраслью хозяйства черноморцев. У линейцев скотоводство тоже было развито, но содержание скота в связи с частыми горскими набегами имело свои особенности. Скот в линейных станицах бόльшую часть времени содержался в станицах и выпускался на пастбище только днем и с большими предосторожностями [7, c. 221].

Тем не менее, хуторское хозяйство, связанное с экстенсивным скотоводством у линейцев, тоже стало доминирующим. Объясняется это особенностями ландшафта Средней и Верхней Кубани, где не было таких рыболовных мест как в Черномории и соляных озер, которые могли бы стать источником дохода и обмена [15, c. 699 - 700].

Скотоводство оставалось ведущей отраслью хозяйства всю первую половину XIX в. С развитием экстенсивного скотоводства связано было развитие хуторского хозяйства и как следствие - медленное развитие городов. Черноморцы разводили частично скот черноморской породы, пришедшей с ними еще из Забужья, а частично адыгской, который был хорошо приспособлен к местным условиям. Особенно хорошо была приспособлена к ландшафту и климату Северо–Западного. Кавказа черноморская порода лошадей, полученная от скрещивания адыгской лошади с лошадьми, приведенными казаками из Запорожья. Именно она получила большую известность на русских и иностранных рынках. Во время франко-прусской войны 1870 г. почти вся немецкая артиллерия обслуживалась лошадьми черноморской породы [10, c. 11, 105 - 106]. Коневодство стало, как и у соседних адыгов, одной из процветающих отраслей хозяйства в Черномории. Лошади поставлялись полкам русской регулярной артиллерии и даже различным горским народам [7, c. 275]. По своим качествам черноморская лошадь могла соперничать с закубанскими породами лошадей, в частности, со знаменитой кабардинской породой, распространенной в адыгской этносфере и известной на всем Северном Кавказе. В Екатеринодаре часто устраивались скачки, собиравшие всегда большое число казаков и адыгов. Источник донес до нас атмосферу этого красочного праздника, близкого их сердцу, - и тех и других прекрасных наездников:

“26 апреля (1862 г. – В.Г.) Фомино воскресенье. В этот день возле леса Круглик (с южной стороны) состоялись скачки, на которых присутствовало более 10 тысяч человек: жители Екатеринодара, ближних станиц, закубанские горцы. Первый приз – 150 рублей серебром – достался лошади закубанской породы, принадлежавшей прапорщику Султан Салат-Гирею, она проскакала шесть верст за десять с половиной минут. Второй пришла лошадь, также закубанской породы, нахичеванского армянина Кузнецова.

Кроме главной скачки, проводились состязания еще трех партий лошадей: две от строевых служебных частей войска, а одна от горских народов. Призы остались за лошадьми местной породы из черноморских табунов.

Эти скачки были устроены по инициативе наказного атамана графа Ф.Н. Сумарокова-Эльстона, озабоченного “поощрением коннозаводства и развитием наездничества в войске”. Он же ассигновал собственные средства на призы и в первых скачках ” [4, c. 128].

Высокий уровень адыгского коневодства и наезднические навыки оказали сильнейшее влияние на изменение казачьих стереотипов поведения. Из вышеприведенного отрывка ясно, что казаки-черноморцы, пришедшие на Кубань, прежде всего моряками и пешими войсками, под влиянием среды и адыгского этноса постепенно превратились прежде всего в воинов конных, всадников, таких, какими изначально были адыги.

От адыгов казаки заимствовали все то, что было связано с наездничеством: предметы кавалерийского снаряжения, конской упряжи, адыгского костюма (черкесски, бурки, папахи, ноговицы) [10, c. 11]. Как линейцы, так и черноморцы старались приобрести изготовленные адыгскими мастерами седла, знаменитые долговечностью и легкостью [7, c. 275].

Преимущественное развитие коневодства и скотоводства у черноморцев привело к тому, что земледелие играло второстепенную роль. Хлеб выращивался только для собственных нужд. Иногда его не хватало, и тогда он либо закупался на Дону или в Екатеринославской губернии, либо обменивался на соль у адыгов [15, c. 561; 6, c. 42 - 43]. Соль была главным продуктом обмена между черноморцами и горцами. Дело в том, что до прихода черноморцев на Кубань адыги получали соль в обмен на разные товары от татар, на территории которых в Восточном Приазовье находились соляные озера. Это были типично симбиозные отношения Степь – Горы. Расселение черноморцев и кордонная линия по реке Кубани перекрыли доступ к соляным озерам. Без соли питание адыгов было немыслимым, оставалось одно – торговать с черноморцами в обмен на соль.

Поэтому с первых же дней пребывания черноморцев на Северо–Западном Кавказе у них с адыгами сложились те же симбиозные отношения, что и у адыгов с татарами и ногайцами. По сути казацко-адыгские отношения продолжали вековые симбиозные контакты горцы – степняки, обусловленные особенностями рельефа Северо-Западного Кавказа. А поскольку казаки были степным этносом, то они самым естественным образом и вписались в эту систему симбиозных отношений.

Но казаки не только адаптировались в новом ландшафте, постепенно меняя свои стереотипы поведения. Они активно изменяли ландшафт, приспосабливая его к своим хозяйственным нуждам, к своему быту. Совершенно новым подходом к степному ландшафту, в отличие от всех предыдущих этносов, осваивавших до черноморцев степное Прикубанье, было распахивание земли и постепенное возрастание удельного веса земледелия в черноморском хозяйстве. Связано это было с плодородием кубанских почв (чернозем) и прежде всего с изменением традиций бывших запорожцев. На Кубани казаки, некогда жившие походами и экстенсивным скотоводством, постепенно интегрируясь в систему Российской империи, превращались в оседлое казачество, наподобие донского, и все больше и больше привязывались к земле, развивая и совершенствуя земледельческие навыки. Переход к земледельческим навыкам проходил в остром конфликте со старыми хозяйственными традициями. Казачья старшина дружно сопротивлялась размежеванию земельных угодий, предпринятому, например, по инициативе атамана Рашпиля. Под ее сопротивлением скрывалось не только стремление сохранить свои доходы от скотоводства и коневодства, но и желание сохранить исконно казачьи методы хозяйства. Здесь срабатывало чисто казачье отношение к Степи (как к символу свободы) и пастушеству в противопоставлении земледелию как уделу русского крепостного крестьянина, прикрепленного к земле и вынужденного пахать ее. Но все же в 40 годы XIX в. было проведено такое размежевание, которое открыло путь развитию земледелия в Черномории [1, c. 319 - 320].

Черноморцы (и в меньшей степени линейцы) были первым этносом Северо–Западного Кавказа степной зоны, который постепенно превратил ее из бескрайних кочевых просторов в огромное распаханное пространство. Конечно, этот процесс был медленным даже в рамках этнической истории. Он растянулся почти на 100 лет и полностью преобразовал ландшафт Северо–Западного Кавказа.

Модифицировалась среда, модифицировался казачий этнос. Показательным и убедительным примером изменения этноса под влиянием ряда новых условий существования явилось появление пластунов. Эта оригинальная и колоритная часть будущего Кубанского казачьего войска была порождением казацко-горских контактов в пограничном прикубанском ландшафте в ходе Кавказской войны.

Выше говорилось о том, что под влиянием новых условий бόльшая часть бывших запорожцев и ставших казаками переселенцев, постепенно превращалась в конное казачье войско, которое в мирных условиях трансформировалось в скотоводов и землепашцев. Но какая-то часть черноморцев осталась пешими воинами, предпочитавшими вести “охотничье-добытнический образ жизни в пограничной полосе” [10, c. 90]. В Черномории под словом “пластун” понимали прежде всего совеобразного пешего воина, который в свободное время занимался и охотой”. Это были “одновременно и разведчики, и мастера засады, и снайперы” [8, c. 89]. Само слово “пластун” пришло из Запорожья и означало “охотника на зверя”. Оно, возможно, происходит от выражения “прижиматься пластом к земле”. От Пластуновского куреня пошло название современной станицы Пластуновской [8, c. 89; 16, c. 91]. На появление на Кубани пластунов неоспоримо влияние ландшафта. Исчез моряк-черноморец, абсолютно ненужный в кордонной службе на реке Кубани, зато появился пластун (черноморец и линеец) абсолютно необходимый в контактной зоне двух ландшафтных систем: степи и кавказских предгорий, и двух этнических систем: казачьей и адыгской. Добавим, в условиях Кавказской войны.

Пластуны – это наиболее характерный пример адаптации к местности и к окружавшим условиям. Именно поэтому у пластунов выработался ряд качеств, абсолютно необходимых для их существования. Первым таким качеством было знание местности. Разведка, нападение или быстрое отступление без знания ее характера было бы просто невозможно. Одним из основных качеств пластунов было также умение метко стрелять, выработанное как постоянными стычками с горцами, так и постоянной охотой за дикими зверями [1, c. 127 - 128].

Адыгская одежда, идеально приспособленная к условиям Западного Кавказа, стала одеждой пластунов. Это были прежде всего черкеска, вся в заплатах от постоянного передвижения “по теснинам и трущобам” и вытертая папаха, которые дополнялись чевяками (обувью – В.Г.), из кожи дикого кабана щетиною наружу…” [1, c. 125]. Вот каким описывает черноморского пластуна его современник-казак: “ Терпение и отвага при поисках, стойкость и неустрашимость в случае встречи с врагом, изворотливость и хитрость при необходимости обмануть противника, прекрасное знание местности и умение при этом пользоваться ее выгодами, меткий и рассчитанный выстрел, привычка щадить врага при случае и держать в то же время его в почтительном отдалении от себя – все это налагало особый, весьма своеобразный отпечаток на деятельность и поступки пластуна, делало его в глазах черкеса особенно назойливым и опасным противником” [Цит. по 1, c. 126].

У линейцев тоже выработался тип пластуна, имевший свою отличительную особенность. Пластун-линеец был не пешим, а конным. Помимо всех вышеописанных качеств он обязан был быть превосходным наездником, так как разведку осуществлял всегда на лошади, что значительно усложняло задачу [1, c.194]. Вот характеристика пластуна-линейца, которая несколько отличается от вышеприведенной характеристики пластуна-черноморца: “…Безумная отвага, железные нервы, удивительная находчивость, быстрая, кровавая расправа с противником, собственное самопожертвование спорят и соперничают в действиях линейного пластуна. Пластун был беспощадным, жестоким воином, именем которого горцы пугали своих детей, но вместе с тем каждый шаг своей разрушительной деятельности он совершал с риском собственной жизни…” [1, c. 207].

Постепенно пластуны стали частью Черноморского, Линейного, позже Кубанского казачьего войска. В 1832 г. были образованы 2 пластунские команды, а в 1842 г. “пластуны были признаны особым родом войск”. В 1853 – 1856 гг. в годы Крымской войны два пластунских батальона Черномории принимали участие в обороне Севастополя [16, c.91]. Здесь они успешно применяли выработанные на Кубани боевые приемы: меткую и рассчитанную стрельбу, а также выработанную в сражениях с адыгами борьбу с кавалерией, а именно: встреча кавалерийской атаки врассыпную при точной стрельбе с колена [1, c.146 - 147]. После Крымской войны пластунские команды превратились в батальоны в составе Кубанского казачьего войска. Их число в годы войны утраивалось и доходило до 18 [13, c. 275].

Помимо фактора заселения Северо–Западного Кавказа и влияния среды, ландшафта на этногенез кубанского казачества, действовали еще два мощных фактора, как-то: постоянное соседство двух этносфер – адыгской и российской. Адыгская этническая система была полна сил и энергии, а российская находилась в стадии активной экспансии. Понятно, что и та, и другая оказывали мощное воздействие на переселившийся казачий этнос, находившийся в стадии этногенеза. Разница была в том, что адыгский этнос был ближе, и его влияние на этногенез казачества было решающим.

Торговые черноморско-адыгские связи потребовали установления меновых дворов, находившихся в ведении Черноморского войска. Возникли меновые дворы и на Старой линии. К 1826 году на правом берегу Кубани в пределах Черномории было шесть таких дворов: Редутский, Малолагерный, Екатеринодарский, Великолагерный, Новоекатерининский и Славянский. Кроме них существовали еще два меновых двора на Бугазе: войсковой и казенный (т.е. черноморский и русский – В.Г.) и при них карантинная таможня [10, c. 156]. Открылись меновые дворы и на Старой линии (Баталпашинский и др.).

Особенности торговли на Северо–Западном Кавказе того периода достаточно подробно освещены в ряде исторических работ Щербины, Фелицина, Покровского и др. Поэтому добавим только некоторые подробности, проливающие свет на казацко-адыгские контакты, которые способствовали изменению соответственно их этнических стереотипов поведения. Кроме меновых дворов на Северо–Западном Кавказе насчитывалось все больше ярмарок и базаров. Все вместе они способствовали все более интенсивным казацко-адыгским отношениям симбиозного характера. Это значит, что в торговых и прочих контактах сознательно или подсознательно перенимались какие-то черты этнического стереотипа поведения в быту, в хозяйстве, в одежде. Насильственное навязывание своих стереотипов поведения было исключено. Взаимное неприятие другого образа жизни ограничивалось бытовым этноцентризмом, не принимавшим своих крайних форм. Даже в разгар Кавказской войны эти симбиозные отношения не прерывались.

В 40-е гг. началось заселение линейцами междуречья Кубани и Лабы. Была основана Новая Лабинская линия. Шла активная русская экспансия уже в адыгскую этносферу, и казаки принудительно переселялись в нее, принимая на себя всю силу сопротивления адыгского этноса, выселяемого из своей этносферы. В 1841 г. между частями генерал-майора Засса и 10-тысячным отрядом шапсугов, абадзехов и убыхов недалеко от впадения реки Фарс в реку Лабу состоялось шестичасовое сражение, закончившееся поражением адыгов [7, c. 605].

Тем не менее, симбиозные казацко-адыгские отношения сохранялись. Вот что писала об адыго-казацких отношениях в те же 40-е гг. газета “Кавказ”: “Торговое движение закубанских караванов продолжалось целую неделю (с 25 сентября до 2 октября). Видеть это решительное сближение, без малейшей тени неприязни, или, точнее – смешение двух народонаселений, между которыми проходит порог вооруженной линии, видеть огромный, многолюдный черкесский караван, следующий по глухой степной тропе за одним казаком, беззаботно отбросившим от плеча свою пику, - зрелище истинно утешительное и много предзнаменующее в будущем…

Закубанские посетители ярмарки были преимущественно из отдаленных от Кубани бжедугских и темиргоевских аулов, а также из общества абадзехского и шапсугского племен…

Несправедливо было бы напоследок умолчать, что в минувшую ярмарку как в военном отношении не возникло со стороны черкес ни одного покушения против общественной безопасности, так и в отношении полицейском или нравственном… А потому, если бы могли уже однажды сделать вывод, что сближение и знакомство посредством торговли легко возможно даже при преградах, полагаемых самою природою, то теперь представляем себе основательное право присовокупить к нему замечание, что выгоды свободной торговли с горцами, споспешествуя усовершенствованию и улучшению материального быта народов, вместе совершенствуют и облагораживают их нравы” [Цит. по 4, c. 101 - 102].

Как видно из приведенной цитаты, даже абадзехи и шапсуги, еще недавно яростно сражавшиеся против частей генерала Засса, мирно торговали с черноморцами. Экспансия Российской империи на Северо–Западный Кавказ была сторонним делом для казаков и адыгов. Те и другие вынуждены были (подчеркнуто мной – В. Г.) принимать в ней участие, они были вовлечены в процесс экспансии, одни на стороне России, верные присяге, другие, сопротивляясь ей и защищая свою родину. И те и другие хорошо сознавали это.

Тесные межэтнические контакты способствовали взаимному заимствованию методов ведения хозяйства, приспособленных к условиям Северо–Западного Кавказа. Как известно, у адыгов издавна было развито садоводство, поэтому первые садовые саженцы яблонь, груш, черешни и т.д. казаки получали от них. Черномория постепенно покрылась садами, а ее столица – Екатеринодар, быстро превратилась в город-сад. Вот отрывок из письма 1830 г.: “При каждом доме и домике есть пространный, огороженный досками двор, и в каждом дворе непременно садик. Весною обширный Екатеринодар стоит в саду, что очень веселит въезжающего сюда в первый раз…” [4, c. 82]. Горцы снабжали казаков также местными сортами сельскохозяйственных культур, “которые отличались хорошей всхожестью, устойчивостью к засухе и скороспелостью” [17, c. 55]. Спрос казаков на адыгскую пшеницу способствовал расширению ее посевов. Адыги обращались к войсковому правительству с просьбой пользоваться землей на правом берегу Кубани и получали ее (правда, с оговорками) [18, c. 22]. Черкесы, абазины, карачаевцы и оседлые ногайцы заимствовали у своих соседей более совершенные орудия труда, к примеру, заводскую косу “литовку”, которая вытеснила “горскую обоюдоострую косу” [17, c. 55].

Этот процесс был напрямую связан с мощной экономической экспансией России на Северо–Западный Кавказ, вытеснявшей постепенно османские товары. В хозяйствах горцев широко распространилась серая порода украинского скота. Он хорошо прижился на Северном Кавказе и был довольно продуктивным [17, c. 55]. С первой половины XIX в. усилился поток фабричных изделий из России в горскую этносферу, в связи с чем начал меняться интерьер горских жилищ. Шкафы, сундуки, котлы, посуда и т.д. занимали все более прочное место в горском быту [7, c. 279].

Неудивительно, что при таком развитии событий межэтнические контакты усиливались, приводя как к взаимозависимости, так и взаимовлиянию, что является главной характеристикой симбиозных отношений. Этносы сосуществовала в одном регионе Северо–Западного Кавказа, не сливались, и каждый занимал свою экологическую нишу. Симбиозно-дружественные отношения проявляли себя повсеместно в самых различных формах. Адыги использовали самые различные поводы, чтобы войти в контакт с казаками. Это был естественный процесс, обусловленный взаимным расположением этносов и их этнической эволюцией. Иногда представители адыгов как, например, в 1859 г., бжедугов, адамиевцев и хатукаевцев приезжали в Екатеринодар, чтобы выразить благодарность за принятие населения их аулов в подданство России [4, c. 119]. Иногда просто приезжали в гости: “В Екатеринодар приезжали с закубанской стороны черкесы, доброе согласие и приверженность имевшие. Гостей угощали булками, водкой, мясом и пшенной кашей за войсковой счет” [4, c. 51].

Казаки сами нередко приглашали адыгов, особенно во время праздников. Так, в 1844 году черноморцы торжественно отметили 50-летие переселения на Кубань. На праздник были приглашены как “мирные”, так и “немирные” адыги, жившие недалеко от Кубани. За накрытыми длинными столами они сидели вместе с казаками. На следующий день праздник продолжался. По описанию И.Д. Попко он завершился грандиозной церемонией, “грохотом из шестнадцати орудий и народным гимном, исполненным войсковой музыкой. При этом энтузиазм казаков сообщился и черкесским дружинам. Хамышейцы, стоявшие до той минуты внимательными зрителями на левом берегу Кубани, у аула Бжегокай, подняли гик и пальбу, потом бросились на лошадях в реку и полуизмокшие присоединились к ликующему собранию…” [Цит. по 4, c. 93 - 94].

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 525 участников
Присоединиться к группе