Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Лермонтов и казачество

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2002 Просмотров: 3333

О.В.Матвеев

Кавказская тема в творческом наследии М.Ю.Лермонтова до настоящего времени вызывает ожесточенные споры, окружается легендами  и домыслами, подвигает исследователей на новые поиски. Ученые сверяют и уточняют маршруты его путешествий, выявляют источники гениальных лермонтовских творений. Много тайн оставил нам поэт и офицер с огромными печально-взволнованными глазами, каким он предстает на портретах. В настоящей работе мы поставили себе скромную задачу - попытаться обобщить то, что связано в личной судьбе и литературном наследии Михаила Юрьевича с казачеством. Думается, что обращение к этой теме будет полезным в контексте внедряющихся в системе народного образования и учреждений культуры регионального компонента и интегрированных курсов.

... Богатырь ты будешь с виду

В одном из боев с чеченцами в октябре 1840 г. был ранен командир казачьей сотни разведчиков Руфин Дорохов. Командование отрядом конных добровольцев было поручено поручику М.Ю.Лермонтову. Как писал один из первых биографов поэта П.А.Висковатов, Лермонтов «умел привязать к себе людей, совершенно входя в их образ жизни. Он спал на голой земле, ел с ними из одного котла и разделял все трудности похода». Но для хорошего командира этого мало. Чтобы понравиться таким лихим рубакам и наездникам как линейцы, необходимо было стать лучшим из них, обладать силой, искусством верховой езды и владения холодным оружием.
При небольшом росте и неидеальной фигуре Лермонтов был человеком сильного сложения. Товарищ поэта по школе гвардейских прапорщиков А.М.Меринский вспоминал: «В школе славился своею силою юнкер Евграф Карачевский. Он гнул шомпола и вязал из них узлы, как из веревок. С этим Карачевским тягался Лермонтов, который обладал большою силою в руках... Однажды, когда оба они забавлялись пробою силы, в зал вошел директор Школы Шлиппенбах. Вспылив, он стал выговаривать обоим юнкерам: «Ну не стыдно ли вам так резвиться! Дети, что ли, вы, чтобы шалить?.. Ступайте под арест!»  Оба высидели сутки. Рассказывая затем товарищам про выговор, полученный от начальника, Лермонтов с хохотом заметил: «Хороши дети, которые могут из железных шомполов вязать узлы!» Автор воспоминаний добавлял: «Сильный душою, он был силен и физически».

Поэт лихо рубился на саблях, прекрасно фехтовал на рапирах. Сын Н.И.Поливанова рассказывал: «Одним из всегда любимых им (Лермонтовым, О.М.) упражнений было фехтование. Редкое посещение, по словам моего отца, обходилось без того, чтоб они не дрались на рапирах».
Был Лермонтов и отменным стрелком. Имеется свидетельство  В.Н.Дикова о том, что поэт, отказавшись стрелять в Мартынова, говорил: «Господа! Я стрелять не хочу! Вам известно, что я стреляю хорошо; такое ничтожное расстояние не позволит мне дать промах...». Существует версия, что тяжелые условия поединка были предложены Р.Дороховым, чтобы заставить Мартынова, известного своей трусостью, отказаться от дуэли. Но в создавшемся положении, когда Лермонтов отказался стрелять, Мартынов ничем не рисковал...
Видимо, совершенно очаровал казаков поэт и своим умением держаться в седле. «Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад», - говорит Лермонтов устами Печорина.
В качестве аргумента против участия М.Ю.Лермонтова в закубанской экспедиции 1837 г. некоторые лермонтоведы сегодня ссылаются на то, что приятель и убийца поэта Н.С.Мартынов ни в повести «Гуаша»,  ни в своем мемуарном очерке об участии в походе генерала А.А.Вельяминова  нигде не упоминает о Михаиле Юрьевиче. Но это становится понятным, если принять во внимание, что отставной майор Гребенского казачьего полка мучительно завидовал пламенной храбрости Лермонтова, его репутации боевого офицера. «Потому что сам он (Мартынов, - О.М.), - пишет А.М.Марченко, - оказался на поверку совершенно неспособным к службе в действующей армии, причем настолько, что вынужден был подать в отставку. Не помогли ни письма влиятельных людей, ни связи его отца. Все те качества, которые выделяли его во время столичных «парадировок» и «маршировок» - импозантная внешность и красивая выправка, - выглядели  здесь, на Кавказе, в походных условиях, смешными. А ведь Мартынов так рвался на Кавказ, надеясь и на военное счастье, и на «чины». Но надежды лопнули, как мыльный пузырь: этот статный высокий красавец был попросту неспортивен, а значит и профессионально непригоден». Не эта ли злобная зависть заставит потом Николая Соломоновича не только умолчать о боевых успехах своего однокашника, но и бессовестно лгать в своих  воспоминаниях: Лермонтов «не мог быть красив на лошади, поэтому он никогда за хорошего ездока в школе не слыл, и на ординарцы его не посылали»? И это при том, что практически по всем отзывам современников поэт был прекрасным наездником, и даже легкую хромоту, которой он гордился (она делала его похожим на лорда Байрона) поэт получил во время занятий в манеже - его ударила молодая лошадь. Ю.Л.Елец в «Истории лейб-гвардии Гродненского гусарского полка» со слов М.И.Цейдлера писал: «В служебном отношении поэт был всегда исправен, а ездил настолько хорошо, что еще в школе назначался на ординарцы. Недостатки его фигуры совсем исчезали на коне». А.Ф.Тиран также свидетельствовал, что его вместе с Лермонтовым посылали на ординарцы к великому князю Михаилу Павловичу.
Интересна в этом плане оценка другого недоброжелателя поэта, офицера Генерального штаба барона Л.В.Россильона, который писал о казачьей сотне Лермонтова: «Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы и именовались громким именем Лермонтовского отряда». Барон находил в этом лишь желание порисоваться: «Когда я его видел на Сулаке, он был мне противен необычайною своею неопрятностью. Он носил красную канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстегнутого сюртука поэта, который носил он без эполет... Гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщевую шапку, бросался на  чеченские завалы. Чистое молодчество! - ибо кто же кидался на завалы верхом?!» Пристрастность Россильона, прояляющаяся даже в мелочах, известна: уж кого-кого, а поэта трудно было, например, упрекнуть в неопрятности, многие лермонтовские современники подчеркивали всегда вкус к чистоте и изящество в одежде поэта. Писатель и переводчик Фридрих Боденштедт с немецкой аккуратностью так описывал внешность поэта: «Военный сюртук без эполет был не нов и недоверху  застегнут и из-под него виднелось ослепительной свежести тонкое белье». Вспомним, как сам Лермонтов рисует Печорина: «Пыльный бархатный сюртук его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека». Драгунский капитан в «Княжне Мэри» ставит Печорину в вину то, что он «носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги». Пристрастность барона, повторимся, очевидна: он в отсутствие Лермонтова называл его фатом, рисующимся и чересчур много о себе думающим; в свою очередь Михаил Юрьевич  не оставался в долгу и говорил о Россильоне: «Не то немец, не то поляк, а пожалуй и жид». Но дело не столько в личных пристрастиях, мелочных придирках к совершенно не нужной в походных кавказских боевых условиях белизне манжет, сколько в разном понимании и отношении к военному делу. С точки зрения нарушения Лермонтовым всех тогдашних уставных правил Россильон прав: николаевские уставы вводили в практику очень сложные строевые эволюции, которые, по отзывам современников, имели значение лишь для «красоты фронта», строго регламентировали всевозможные мелочи службы. Как пишет исследовательница истории русской кавалерии А.И.Бегунова, «они (уставы, - О.М.) были довольно многословны, сложны и запутаны, так как составители их ставили перед собой заведомо невыполнимую задачу: предписать офицерам все от А до Я, что им следует делать в многообразных и быстро меняющихся ситуациях кавалерийского боя». Такой подход порождал особый тип кавалерийского командира - начисто лишенного инициативы, теряющегося при малейшем усложнении обстановки, невежественного «экзерцимейстера», способного лишь жестоко муштровать своих подчиненных. Идеальным офицером в этом отношении, но совершенно непригодным для маневренной Кавказской войны, оказался Мартынов. Иным был Лермонтов, который прекрасно усвоив сложную систему «парадировок» (иначе не удостаивался бы чести быть назначенным в ординарцы к командующему гвардейским кавалерийским корпусом), понял ее порочность и ненужность на Кавказе. В этом отношении он придерживался традиций суворовской и кутузовской школы военного искусства, которые изложил в дельном очерке «Об употреблении легкой кавалерии» любимый двоюродный дед поэта Николай Алексеевич Столыпин. «Мы первые... в компании 1812 года, - писал генерал Столыпин, - показали истинное употребление легкой кавалерии и образец партизанской войны. Образовав ее, - покойный князь Михаил Ларионович опровергнул, наконец, всегдашний... упрек, делаемый легкой кавалерии, что она несравненно меньше предпринимает, нежели сколько могла бы сделать. Наша легкая кавалерия в 1812 году... делала больше, нежели можно было даже надеяться...» И дальше: «Служба в... кавалерии... тем полезнее для всякого хорошего офицера... что беспрестанно употребляется на передовых постах и в отрядах, где офицеры приобретают опытность войны».
Соперничая с горцами в маневренности, Лермонтов, как считал Б.С.Виноградов, перенес «традиции партизанской войны 1812 г. в условия горной войны». Помимо отличного советника-деда на Кавказе у поэта были превосходные учителя - боевые кавказские офицеры. В.А.Потто писал о командире Нижегородского драгунского полка полковнике С.Д.Безобразове, который был одним из тех, кто отдавая последнюю почесть поэту и товарищу, нес на своих плечах гроб до могилы у подножия Машука: «Всегда впереди атакующей кавалерии, он увлекал своей отвагой линейных казаков, которые умели дать настоящую цену удали и храбрости». Таким был и Лермонтов. Если с первых дней сотня стала носить имя поэта, значит командир пришелся по сердцу казакам, которые уважали его и гордились им. К.Х.Мамацев вспоминал, что Лермонтов «был отчаянно храбр, удивлял своею удалью даже старых  кавказских джигитов» и не раз казачья сотня во главе с поручиком выручала русских артиллеристов от неминуемой смерти. Генерал-лейтенант Галафеев писал в наградном списке на поручика Лермонтова: «Невозможно было сделать выбор удачнее: всюду поручик Лермонтов, везде первый подвергался выстрелам хищников и во всех делах оказывал самоотвержение и распорядительность выше всякой похвалы. 12-го октября на фуражировке за Шали, пользуясь искусностью местоположения, бросился с горстью людей на превосходного числом неприятеля, и неоднократно отбивал его нападения на цепь наших стрелков и поражал неоднократно собственною рукою хищников. 15 октября он с командою первый прошел шалинский лес, обращая на себя все усилия хищников, покушавшихся препятствовать нашему движению и занял позицию в расстоянии ружейного выстрела от опушки. При переправе через Аргун он действовал отлично против хищников и, пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся на партию неприятеля, которая тотчас же ускакала в ближайший лес, оставив в руках наших два тела». Высоко ценил Лермонтова как дельного и храброго офицера генерал П.Х.Граббе, командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории.
Храбрость поручика Лермонтова - это не «натужный» героизм Грушницкого, который «махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза». Такую «не русскую храбрость» поэт, как боевой офицер, откровенно презирал. Просто он отлично усвоил, что быстрота маневра, стремительность, личный пример, умение сориентироваться в быстроменяющейся обстановке создают условия победы над горцами, прирожденными воинами. Именно «кавказцы» лермонтовского типа сделали Отдельный Кавказский корпус грозной силой. В 1995 г. на страницах журнала «Родина», целиком посвященного Крымской войне, авторитетный историк А.Смирнов сказал: «Отсутствие инициативы, неумение действовать по обстановке сыграли роковую роль. Давно подмечено, что если бы под Севастополем действовала Кавказская армия, основанная на совершенно иных принципах, то можно было бы говорить о другом окончании войны». Развивая эту мысль, отметим: к сожалению, не Лермонтовы, Зассы и Слепцовы играли первую скрипку в дни жарких схваток с английской и французской конницей под Балаклавой и на Черной речке, а наследники Россильонов и Мартыновых.

...Не спи, казак, во тьме ночной!

Представления о казачестве в творческом наследии поэта складывались как под влиянием изучения драматического прошлого русского народа, так и на основе личных впечатлений, полученных на Кавказе.
Мрачными красками изображены казаки в раннем незаконченном романе Лермонтова «Вадим». «Убийцы», «душегубцы», «злодеи» - вот далеко на полный набор нелестных эпитетов, которыми наделяет автор «вольных жителей Урала», участников пугачевского бунта. В романе Лермонтова нашли отражение устные рассказы о пугачевщине, слышанные им в Пензенской губернии, где находилось имение бабушки поэта. В то же время, как полагает А.М.Марченко, роман имеет прямое отношение к кровавым событиям в новгородских и старорусских военных поселениях 1831 г., когда были зверски убиты кантонистами многие офицеры, их жены и дети, священники. В «Вадиме» есть очень глубокие размышления о  психологии казачьей вольницы, о механизме ее мгновенного возмущения. Безобразному нищему горбуну Вадиму, знающему тонкие чувствительные струнки души казаков, без труда удается толкнуть их на убийство захваченных пленных господ - старика и его дочери:
“-Чего же вы ждете?... осины есть... веревки есть...
-Да власти нет... старшина велит вести их к Белбородке!..
-Эх, кабы я был старшина!..
Тут ковш еще раз пропутешествовал по рукам и сухой вернулся к своему источнику!...умы заклокотали сильнее, и лица разгорелись кровавым заревом.
- Кто вам мешает их убить! Разве боитесь своих старшин? - сказал Вадим с коварной улыбкой.
Это была искра, брошенная на кучу пороха!..
- Кто мешает! - заревели пьяные казаки. - Кто смеет нам мешать! мы делаем что хотим, мы не рабы, черт возьми!.. убить, да, убить! отомстим за наших братьев... Пойдемте, ребята - и толпа с воем ринулась к  кибиткам.»
В «Вадиме» мы находим ответ на тот вопрос, который Лермонтов задал себе сам в своем «Предсказании»: «В тот день явится мощный человек, и ты его увидишь и поймешь, зачем в руке его булатный нож»...
В стихотворении «Атаман», написанном по мотивам народных песен о Степане Разине, Лермонтов восклицает по поводу зверств  казаков на Волге: «Горе тебе, русская земля!» Об атамане, погубившем девушку, поэт говорит: «Отныне он чистой водой / Боится руки умыть. / Умывать он их любит / С дружиной своей / Слезами вдовиц беззащитных /  И кровью детей!»
Не принимая кровавые крайности казачьей вольницы, Лермонтов, в то же время, видимо, искренне пытался понять все сложные оттенки казачьей  души, извечное свободолюбие которой отвечало и настроениям одно время гонимого и опального поэта. Интересно в этом плане обратиться к повести «Фаталист». Казачья станица в «Фаталисте» описана довольно скупо, но лермонтовское изображение, по словам И.Л.Андронникова, «остается в памяти на всю жизнь и другими описаниями не вытесняется». Очень выразителен образ казака-убийцы. Почему казак убивает боевого русского офицера, а затем отказывается  сдаться с повинной? Только ли дело в том,   что он «как напьется чихиря, так и пошел крошить все, что ни попало»? Нет ли в этом эпизоде желания (наряду, безусловно, с главным замыслом сюжета о предопределении) отразить ту мятежную, вольную казачью натуру, которая стремилась вырваться из - под жестко направляющей ее порывы в необходимом направлении имперской власти? Не хотел ли Лермонтов, постигший глубины казачьей психологии, таким образом сказать то, о чем напишет позднее Л.Н.Толстой в повести «Казаки»: «Влияние России выражается только с невыгодной стороны: стеснением в выборах, снятием колоколов и войсками, которые стоят и проходят там (в гребенской станице - О.М.). Казак, по влечению, менее ненавидит джигита-горца, который убил его брата, чем солдата, который стоит у него, чтобы защищать его станицу»?  На эти размышления невольно наталкивает диалог непокорного казака с есаулом:
«- Согрешил, брат Ефимыч, - сказал есаул, - так уж нечего делать, покорись!
  - Не покорюсь! - отвечал казак.
  - Побойся бога! Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!
  - Не покорюсь! - закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок.»
Там, где другие видели обычное преступление подвыпившего рубаки, герой повести усматривает трагедию. Глубоко трагизм представлен в образе старой казачки - матери убийцы. Печорину  бросилось в глаза «значительное лицо старухи, выражавшей безумное отчаяние». «Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или проклятие?» Лермонтов проникнут пониманием причин мятежа казачьей души, хотя глубоко осознает всю его обреченность. Не об этом ли он с горечью скажет в «Парусе»: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!»
Не смотря на очень сложный характер лермонтовского миропонимания, очевидно, что поэта все же больше привлекал образ казака - защитника родной станицы:
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал;
Но отец твой старый воин,
Закален в бою;
Спи, малютка, будь спокоен,
Баюшки-баю.
В «Казачьей колыбельной песне»дано представление о настоящем казаке. «Богатырь ты будешь с виду, а казак душой»- это значит бесстрашный воин, верующий и в самые опасные минуты помнящий о Родине и о матери.
В поэме «Черкесы» возвышенным тоном описана погоня донцов за разбитыми в сражении горцами:
Черкесы побежденны мчатся,
Преследоваемы толпой,
Сынов неустрашимых Дона,
Которых Рейн, Лоар и Рона
Видали на своих брегах,
Несут за ними смерть и страх.
Поэт, видимо, не случайно напомнил о славных подвигах казачества в Отечественной войне 1812 года и в заграничных походах русских войск.
Лермонтов в своих произведениях очень реалистично изображает будни казаков в условиях Кавказской войны. В ранней поэме «Кавказский пленник», написанной под влиянием детских впечатлений от Кавказа и рассказов родственников - кавказских офицеров, показано, что прибывавшие для службы на линии донские казаки больше гибли от беспечности, нежели от прямых стычек с горцами:
Беда беспечным казакам!
Не зреть уж им родного Дона,
Не слышать колоколов звона!
Уже чеченец под горой,
Железная кольчуга блещет;
Уж лук звенит, стрела трепещет,
Удар несется роковой!...
Казак! казак! увы, несчастный!
Зачем  злодей тебя убил?
Зачем же твой свинец опасный
Его так быстро не сразил?...
Кавказские казаки - линейцы более собранны и бдительны. В поэме «Черкесы»
Маяк блестит, и сторож бродит;
В окружность быстрым оком смотрит
И на плече ружье несет.
Лишь только слышно: «Кто идет?»
Лишь громко «слушай»  раздается.
В живописном наследии М.Ю.Лермонтова есть картина «Эпизод Кавказской войны». Д.А.Столыпин, посылая в Лермонтовский музей эту акварель, писал, что в одной рекогносцировке число русских войск было незначительным и появились лезгины. Был отдан приказ зажечь степь. М.Ю.Лермонтов, возвращаясь после выполнения данного ему поручения к начальству, увидел эту сцену. Один лезгин проскакал сквозь пламя и напал на казаков-пластунов. Промахнувшись из винтовки, горец хотел ударить казака прикладом, но пластун увернулся и поразил лезгина кинжалом. Казалось бы, незначительные штрихи в лермонтовском творчестве наполнены реалиями Кавказской войны. Строчкам о кинжале в стихотворении «Поэт» «Он взят за Тереком отважным казаком / На хладном трупе господина» находим, например, подтверждение в письме кавказского военачальника генерал-лейтенанта Г.И.Глазенапа. «Не какие-нибудь оскорбительные с нашей стороны поступки, - пишет генерал, - вызывали горцев на эти разбои. Ими руководила чаще всего природная удаль, презрение к опасностям, а главное - ненасытная алчность к золоту, которое они, по роду своей жизни, употреблять не умели. Правда, они приобретали за него из Багдада и Дамаска дорогое оружие, но оно обыкновенно доставалось в добычу линейным казакам, которые все почти имели их шашки, кинжалы, пистолеты, даже седла и бурки, отнятые с боя».
В стихотворении «Валерик» описан бой между кавказским мюридом и гребенским казаком. «Этот род рыцарских поединков, - писал П.А.Висковатов, - практиковался, несмотря на официальное его запрещение. Чеченцы на запрет не обращали, конечно, внимания, а из русских находились охотники принимать вызовы». Лермонтов красочно рисует молодецкое единоборство достойных противников:
А  вот  в чалме один мюрид
В черкеске красной ездит важно,
Конь светло-серый весь кипит,
Он машет, кличет - где отважный?
Кто выйдет с ним на смертный бой!..
Сейчас, смотрите: в шапке черной
Казак  пустился  гребенской;
Винтовку выхватил проворно,
Уж близко...выстрел...легкий дым...
Эй вы, станичники, за ним...
Что? ранен!... - Ничего, безделка... -
И завязалась перестрелка...
Главным оружием в такого рода стычках зачастую выступал не отточенный клинок, а добрая винтовка. Это, кстати, подтверждается  глубокими исследованиями кубанского историка - оружиеведа Б.Е.Фролова.
Но в этих сшибках удалых, - говорит Лермонтов, -
Забавы много, толку мало;
Прохладным вечером, бывало,
Мы любовалися на них,
Без кровожадного волненья
Как на трагический балет...
Судьба многих казаков предопределена их нелегкой службой. В «Дарах Терека» поэт скажет:
По красотке молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской
Оседлал он вороного,
И в горах в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою.

...Мне случалось прожить в казачьей станице

Казачьи мотивы в творчестве М.Ю.Лермонтова проникнуты глубоким, хотя, нередко,  и  завуалированным, этнографизмом. Поездки по Кавказской линии, пребывание поэта в терских и кубанских станицах давали поэту богатый материал для его произведений. «Мне как-то случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге», - начинается «Фаталист». По версии видного лермонтоведа И.Л.Андронникова «Казачья колыбельная песня» написана Лермонтовым в станице Старомышастовской, на Кубани, где поэт подарил «на зубок младенцу» серебряную наполеоновскую монету. Молодого офицера интересовали особенности казачьего быта, слышанное и увиденное неброскими, но содержательными черточками фиксировалось в лермонтовском творчестве. Недавно В.Б. и  А.В.Виноградовы обратили внимание на то, что в повести «Тамань» автор продемонстрировал недюжинный интерес к этноречевой характеристике своих персонажей. И действительно, четырнадцатилетний слепой мальчик, упорно разговаривающий с посторонними на «малороссийском наречии»,  в «своем» окружении «изъяснялся чисто по-русски», что «поразило» Печорина. Если вспомнить о подчеркиваемом исследователями двуязычии кубанского казачества, то становится  чуточку понятной «разноликость» одних и тех же прототипов этой во многом загадочной повести.
Поэт уделял внимание внешности казаков. В «Фаталисте» Лермонтов упоминает о казачках, «прелесть которых трудно постигнуть, не видав их». Печорин рассказывает, что «жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а особенно за хорошенькую дочку Настю». Образ Насти довольно скуп, но выразителен: «Она, по обыкновению, дожидалась меня у  калитки, завернувшись в шубки; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было не до нее. «Прощай Настя», - сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то сказать, но только вздохнула». Дореволюционный историк терского казачества Г.А.Ткачев рассказывал, что в станице Червленой бытовало предание о том, как Лермонтов, войдя в хату, где ему отвели квартиру, застал там молодую красавицу казачку Дуньку Догадиху, напевавшую песню над колыбелью сына своей сестры. И будто бы эта встреча вдохновила поэта на создание «Казачьей колыбельной песни». Друг Лермонтова князь Г.Г.Гагарин, оставивший множество замечательных акварельных рисунков, где запечатлел жителей станицы Червленой времен 30-40-х годов Х1Х в., так описал свою встречу со знаменитой Дунькой Догадихой: «Хотя ей было уже тридцать лет, это была замечательная женщина. Она была высокого роста, бюст ее бросался в глаза всякому. При редкой стройности стана, необыкновенной белизне цвета кожи, голубых навыкате глазах, при черных, как смоль волосах, эффект был поразительный. Мне в первый раз в жизни пришлось увидеть такую женщину. Войдя к ней, я казался встревоженным и изумленным; я не предполагал, что могу встретить между казачками типы такой изящной красоты».
Сами казаки по достоинству оценили как жизненную достоверность, так и поэтическую прелесть «Колыбельной». Видный деятель казачьего зарубежья профессор В.Г.Улитин писал, что «юный Лермонтов увековечил задушевно-прекрасный образ матери-казачки,  в котором отразилась вся сущность природы казака». Другой публицист из среды казачьей диаспоры во Франции Б.А.Богаевский заметил: “В «Колыбельной» Лермонтова изложена вся программа воспитания подрастающего поколения казаков». И.Л.Андронников полагал, что если бы гребенские казаки не чувствовали внутреннего сродства лермонтовской песни с их собственными, не возникло бы предания о том, как, услышав пение казачки, Лермонтов тут же, пока вносили в хату его вещи, присел к столу и набросал на клочке бумаги свою «Колыбельную песню», да еще, окликнув казака Борискина, прочел ему эту песню, чтобы услышать его мнение.
Восхищение вызывали у Лермонтова боевой наряд и оружие кавказских казаков. Не случайно в очерке «Кавказец» русский офицер «равно в жар и в холод носит под сюртуком ахалук на вате и на голове баранью шапку; у него сильное предубеждение против шинели в пользу бурки», «у него завелась шашка, настоящая гурда, кинжал - старый базалай, пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает, лошадь - чистый шаллох и весь костюм черкесский». Речь идет о горском костюме, но как отделить  во многом сроднившихся в своем внешнем и культурном облике с сынами гор казаков от народов Северного Кавказа? Прелесть кавказской одежды заключалась для Лермонтова в ее красоте и одновременно простоте и надежности. Печорин говорит: «Что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный. не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая». Вот это «ни одного галуна лишнего» сыграет роковую роль в судьбе Лермонтова. Простота формы Гребенского казачьего полка не нравилась отставному майору Мартынову, и он сочинил себе туалет в неопределенно горском стиле. Мартынов завел себе необъятной величины кинжал, рукава черкески всегда засучивал для придания фигуре особого молодчества, изощрялся в дополнениях, чрезмерно обшивая форму галунами, чем, естественно, вызывал насмешки товарищей - боевых офицеров. «Неудивительно, - писал  П.А.Висковатов, - что Лермонтов, не выносивший фальши и заносчивости, при всем дружеском расположении к Мартынову, нещадно преследовал его своими насмешками»...
Исследователи Лермонтова, изучавшие его поэзию в связи с русским фольклором, справедливо считали, что в создании казачьих мотивов поэта большую роль сыграло его знание народных песен. Дореволюционный литературовед Н.М.Мендельсон писал: «Вращаясь среди казаков, верных хранителей старой песни, поэт вновь прикоснулся к чистому роднику народной поэзии и создал «Казачью колыбельную песню» и «Дары Терека». И действительно, чем больше знакомишься с песнями гребенского казачества, тем более становится ясной близость поэта к этим песням. В одной  из них рассказывается, например, о матери-казачке, качающей колыбель сына:
Что качала мать сына в зыбочке кипарисовой,
Берегла-то мать сына от ветра, от вихоря,
Берегла-то мать сына от солнышка от красного,
Берегла мать сына от сильных дождиков,
Не уберегла мать сына от службицы государевой.
Прав, И.Л.Андронников, считавший, что едва ли нужно отыскивать какой-то определенный источник лермонтовского стихотворения. Ошибкой было бы полагать, что строки:
Я седельце боевое
Шелком разошью... -
Лермонтов позаимствовал из гребенских песен. Расшитые шелком седла и вороных коней он видел в гребенских станицах собственными глазами. Но важно, что из своих впечатлений он отобрал те же, что отбирает народная песня. В станице Червленой еще в 40-е годы Б.Н.Путилов записывал текст:
Милый пришлет поклон верный,
Коня вороного.
Коня, коня вороного,
Сиделице ново.
Что сиделице ново,
Зеленого шелку
Зеленого шелку, шелку,
Гребенского полку.
 Но «казачья колыбельная песня» представляет собой художественное обобщение и похожа не на одну и не на несколько, а на многие казачьи песни.
В казачьих станицах Терека в Х1Х в. жила легенда об утонувшей девушке. В сказе про Червленый городок, записанном И.Д.Попко, девы бросают в волны венок и ждут ответа. Но «Терек брови хмурил злобны», и тогда казачки предлагают ему:
И за то возьми любую
Из нас деву для себя,
С бровью черной, статну, стройну
И румянец, как  заря .
Родство лермонтовской баллады «Дары Терека» с гребенским фольклором очевидно:
Я примчу к тебе с волнами,
Труп казачки молодой,
С темно бледными плечами,
С светло-русою косой.
В казачьих станицах Терека и Кубани весьма популярны песни на слова Лермонтова. Как изветно, чуждые слова и книжные обороты в песнях литературного происхождения подвергаются в народе переделке применительно к живому народному языку. Но составитель сборника «Песни гребенских казаков», недавно ушедший от нас, известный фольклорист Б.Н.Путилов отмечал, что «тексты лермонтовских стихов в фольклорном бытовании не подвергаются существенным изменениям». Это в очередной раз доказывает, что образы и эпитеты лермонтовских стихотворений сродни казачьим песням. Другая причина бытования текстов Лермонтова в народе («В полдневный жар в долине Дагестана», «Выхожу один я на дорогу», «Много красавиц в аулах у нас», «Не плачь, не плачь, дитя мое», «Бородино», «Горные вершины» и др.) - необычайная музыкальность поэта. По словам В.О.Ключевского «Казачья колыбельная песня» «своим стихом почти освобождает композитора от труда подбирать мотивы и звуки при ее переложении на ноты». Есть сведения, что Лермонтов сам сочинил музыку на слова «Колыбельной», когда гостил в имении своего товарища Потапова в Воронежской губернии. «Колыбельная» вошла в школьные хрестоматии и нотные сборники и уже в ХIХ в. издавалась более 90 раз, что способствовало устойчивости ее текста и напева в народной памяти. Сотрудники отдела фольклора и этнографии Центра народной культуры Кубани нередко записывают лермонтовскую песню в кубанских станицах, хотя текст обычно сокращен. А.М.Новикова в добротном исследовании «Русская поэзия ХУШ - первой половины ХIХ века и народная песня» отмечает, что народные «улучшения» текстов Лермонтова почти всегда шли только по линии словаря, уточнения смысла слов или отдельных выражений. Напевная же, ритмическая сторона почти всегда оставалась без изменений. В творческом соревновании книжной поэзии с народной песней последняя предъявляла особенные требования к музыкальному напевному звучанию строк стихотворений поэта. И в этом соревновании Лермонтов остался неуязвимым и совершенным как один из музыкальнейших поэтов России.
Не менее музыкальности и близости к казачьему фольклору  большое значение имеет всегдашняя актуальность и нужность нам лермонтовской поэзии. Когда Кубанский государственный академический казачий хор под руководством В.Г.Захарченко исполняет «Бородино», буквально содрогаешься от слов обращенных и нашему поколению:
- Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри - не вы!

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе