Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Происхождение этнических стереотипов и их роль в процессах межэтнического взаимодействия на Кубани

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2002 Просмотров: 6321

Е.Ф. Кринко

Развитие взаимоотношений народов тесно связано с выработкой их устойчивых представлений друг о друге. В этнологической литературе подобные представления нередко называются этническими стереотипами. Под стереотипами общественного сознания понимаются упорядоченные, схематичные, детерминированные культурой «картинки мира» в голове человека, которые экономят его усилия при восприятии сложных социальных объектов и защищают его ценностные позиции и права (У. Липпман). Этнический стереотип представляет собой осознание характерных с точки зрения данного этноса признаков других этнических общностей, что осуществляется в форме построения образа чужой этнической группы (В.П. Левкович).
Важным признаком этнического стереотипа является его устойчивый характер. Складываясь на протяжении десятков и сотен лет, этнические стереотипы являются наследуемыми и воспроизводимыми элементами национальной традиции, выражаются в «устойчивых текстах культуры, своего рода культурных идиомах, вписанных в код национальной памяти» (А. Кэмпиньский). В качестве других признаков этнических стереотипов исследователи выделяют упрощенность, относительность, субъективность, выраженность (интенсивность, характеризующая силу стереотипного эффекта), направленность (валентность, отображающая благоприятное, негативное или нейтральное отношение к другому этносу). Структура этнического стереотипа включает когнитивный элемент (содержание) и эмоционально-аффектный элемент (отношени е) (1).
Вопросы формирования этнических стереотипов и их роль в процессе взаимодействия различных народов, получившие широкое освещение в западной науке, сравнительно недавно стали привлекать внимание отечественных авторов (2). Появляются работы, исследующие механизм создания и передачи подобных устойчивых представлений, их структуры и функций в культуре. С точки зрения задач настоящей работы вызывает интерес подход, предложенный С. В. Лурье, в основе которого лежит понимание этнической картины мира как проявления защитной функции культуры в ее психологическом аспекте. По ее словам, «в критической ситуации этнос с хорошо налаженным механизмом психологической защиты может бессознательно воспроизвести целый комплекс реакций, эмоций, поступков, которые в прошлом, в похожей ситуации, дали возможность пережить ее с наименьшими потерями» (3).

Этническая картина мира изменчива, но ее структура основана на неизменных бессознательных комплексах – этнических константах. Они нейтральны по отношению к той или иной ценностной ориентации, которая, в свою очередь, может меняться в зависимости от ситуации. Этнические константы включают бессознательные образы, локализующие добро и зло, а также представления о способе действия, которым добро побеждает зло. Источник добра включает, в частности, «образ себя» и «образ покровителя», источник зла – «образ врага». При этом под константами понимаются структура и диспозиция данных образов, общие приписываемые им характеристики, а их содержание может меняться (4). В результате выработка этнических стереотипов в психологическом отношении представляет собой своеобразную защитную реакцию на изменение окружающей реальности. Механизмы защиты позволяют отвергать информацию, несоответствующую этническим константам и наносящую им ущерб, например, чужой опыт.
Этнические стереотипы являются коллективными представлениями, формирующими определенные нормы поведения в отношении к тем или иным группам и их представителям. Общие установки и представления не зависят от социальных и личных характеристик индивидов. В результате этнические образы отделяются от конкретных личностей, превращаясь в своеобразные артефакты культуры. В этом заключается специфика стереотипа, закрепляющего качества, присущие тем или иным представителям данного этноса, за всей группой. В то же время личный опыт общения может изменить направленность оценки, ослабить или усилить выделяемые черты.
Формирование этнических стереотипов происходит под воздействием многих факторов, среди которых особое место занимают исторические условия межэтнического взаимодействия. Изменение условий контактной ситуации может наполнить существующие представления о соседних этнических группах новым содержанием. Однако сам процесс выработки этнических стереотипов имеет собственную логику развития и не сводится лишь к отражению результатов межгрупповых контактов. Поэтому в этническом сознании могут вырабатываться малообъяснимые с рациональной точки зрения предубеждения и привязанности. Для их объяснения Л.Н. Гумилев ввел понятие «комплиментарности» (положительной или отрицательной), под которой он понимал ощущение подсознательной симпатии (или антипатии) членов этнических коллективов, определявшее деление на «своих» и «чужих».
Само выделение отличий «чужих» еще не предполагает откровенной враждебности по отношению к ним. «Чужие» могут осознаваться как носители иной культурной традиции, а появление враждебности нередко является результатом осознания конфликта интересов или жизненных укладов. Для того чтобы включились механизмы защиты, опасность извне должна иметь конкретный характер, быть опознанной и вписанной в иерархию отношений. В результате культурные различия начинают восприниматься как «альтернатива жизни и смерти».
Ощущение открытой угрозы собственному существованию высвобождает защитные реакции. Экстремальная ситуация стимулирует нарастание социальной напряженности, а «выброс» негативной энергии нуждается в реальной цели, принимающей черты определенного образа «врага». «Враг» наделяется такими качествами как жестокость и варварство, готовность к обману и другим преступлениям. Его образ соединяет негативные и сверхъестественные признаки, инициирующие страх (5). Победа над «врагом» рассматривается с аксиологической точки зрения как победа добра над злом. Негативные этнические стереотипы обозначают реальную или мифологическую угрозу, вызывая адекватные ответные действия.
В настоящей статье рассматривается формирование на Кубани ряда стереотипных образов, приобретших в силу тех или иных обстоятельств негативные черты в глазах славянского населения региона. Их происхождение оказалось связано как с событиями общероссийского масштаба, так и с процессами, происходившими непосредственно в регионе. В значительной степени на их выработку повлияли представления кубанских казаков, не только составлявших значительную часть населения края, но и внесших существенный вклад в развитие его культурной традиции.
В разные исторические эпохи в качестве военных противников кубанских казаков и их предков – запорожцев и донцов – выступали представители различных народов. Но стереотипы восприятия многих из них так и не сложились в образ классического «врага», ненависть к которому заглушила бы все остальные чувства. Так, например, участие в боевых действиях с Наполеоном в начале XIX века не вызвало у казаков чувства враждебности по отношению ко всем французам. К наполеоновскому войску, которое «съело всех кошек и пустилось наутек» (6), не испытывались ни ненависть, ни страх. Напротив, казаки и их командиры нередко демонстрировали свое уважительное отношение к раненым вражеским солдатам и офицерам, которые оказались достойными военными противниками. Данное обстоятельство высоко ценилось казаками. Даже находившиеся в жалком, голодном и обмороженном состоянии, французы заслуживали снисхождения.
Противоречивым было отношение запорожских казаков к «москалям» (русским). В народных рассказах, записанных Я.П. Новицким в Екатеринославской губернии, «москаль» оказывался плохим воином, которому запорожцы помогали в войнах с турками и татарами (7). Многие потомки запорожцев так и не простили Екатерине II разгрома Сечи. Это событие всегда воспринималось как один из самых черных моментов в истории казачества. В казачьих песнях осуждается «царица-матя наша», которая «напасть напустила – славне вийсько запорожське занапастила». В просторечии казаки нередко неуважительно именовали императрицу «Катькой», а ее фаворита – «Потемкой», рассказывали о том, как запорожцам удалось их перехитрить.
В других преданиях Г.А. Потемкин, записавшийся в казачью общину и носивший запорожское прозвище Грицко Нечосы, все же оценивался как покровитель казачества, смерть которого осиротила войско, а в некоторых песнях в адрес российской императрицы звучали слова благодарности за предоставление черноморцам земель на Кубани. В песне, сложенной еще А. Головатым, говорилось о необходимости казакам перестать печалиться, получив награду за верную службу. Впрочем, искренность данных слов вызывает сомнения. А. Головатый проявил себя не только как опытный военачальник, но и как искусный дипломат, знаток придворного этикета. Не случайно, что и Ф.А. Щербина объяснял желание Г.А. Потемкина сыграть роль «батька-благодетеля» не государственными интересами, а, прежде всего, очередным капризом самолюбивого вельможи (8).
Память об утраченной некогда свободе будет сказываться еще достаточно долго, даже когда казаки превратятся в военно-служилое сословие. И в ХХ веке среди черноморцев – потомков запорожцев – широко распространялись сепаратистские настроения, связанные с идеями создания собственного независимого казачьего государства. Среди линейцев, потомков донских казаков, подобные настроения были всегда выражены слабее.
Разумеется, отношение к царскому правительству не может рассматриваться как представления о самом русском народе. В большинстве случаев в них отсутствовало чувство враждебности. И запорожцев, и донцов с «москалями» сближали конфессиональная общность и единство исторических судеб. Донские казаки признавали себя русскими «по закону и вере православной, а не по природе» (9). В то же время они непременно подчеркивали и собственные отличия, гордо заявляя: «Мы – казаки!». В этом проявлялась отмечаемая современными исследователями двойственность казачьего самосознания. Еще более обособленно выглядит развитие черноморского казачества, на которое сильное влияние оказала украинская культурная традиция.
Самих себя казаки, прежде всего, рассматривали как защитников православия. Не случайно одним из ругательств у казаков считалось выражение «еретичный сын» (отступник), а к числу их давних «врагов» относились католики – поляки («ляхи»). Враждебные оценки поляков можно рассматривать как проявления негативного отношения к Западу в целом. По мнению отечественных исследователей, «страх и неприятие к Западу, к «папистам» и «люторе», ко всему европейскому – важный, многократно продублированный и глубоко закрепленный момент традиционного сознания. Он всплывает в массе предубеждений, фобий, необъяснимых реакций, мифов и т.д. Запад не только непонятен массовому сознанию, трактующему себя как «здравый смысл», не только вызывает органическое отторжение по предъявлении, но и страшен изначально, до опыта» (10).
Традиция антизападничества, восходящая к истокам русской мессианской идеи, сближала различных представителей славянско-православного мира, способствовала формированию общих этнических стереотипов по отношению к миру иной культуры. Кичливые и задиристые польские шляхтичи в XVI – XVII вв. не раз воспринимались русским, украинским и белорусским населением как источник постоянной опасности, как символ захватчиков, грабителей и святотатцев. При этом действия первых казачьих войск в конкретных случаях могли не совпадать и даже противоречить интересам российского государства. Сложные перипетии дипломатической борьбы не раз превращали бывших противников в новых союзников. Но в итоге судьба казачества оказалась неразрывно связана с Россией. В 1794 – 1795 гг. черноморцев направили на подавление восстания в Речи Посполитой именно как «естественную конницу, привыкшую действовать против татар и поляков» (11).
Позже, в XIX веке, кубанским казакам редко приходилось сталкиваться с поляками как с военными противниками, а Польша более не представляла угрозы ни для них, ни для России. Враждебность по отношению к полякам можно рассматривать как временную, ситуационную. Порожденная определенным историческим моментом, она основывалась на культурных различиях, но впоследствии утратила свою актуальность. Не случайно российское общество неоднозначно отреагировало на польские восстания и их подавление царскими войсками.
Место же главного «врага» казачества в народной памяти прочно заняли «басурмане»-иноверцы, прежде всего, мусульмане. При этом под именем «басурман» могли выступать представители разных народов: и турки («туреччина»), и татары («татарва»), и ногайцы («нагайва»). Общими признаками «басурман» считались лютая жестокость, коварство, хитрость, вероломство. Внезапные нападения многочисленных кочевников-«басурман» грозили гибелью и разорением людей, угоном скота, потерей нажитого имущества. Враждебность к ним нашла отражение даже в словах гимна Кубанского казачьего войска. Интересно отметить, что в сказках кубанских казаков «злыдни» (черти) как представители нечистой силы также носят «басурманское платье» (12). По мнению исследователей, феномен «этнизации» черта вообще характерен для народной культуры. Культурная инакость в народной фантазии нередко «связывалась с метафизическим злом, с нечистой силой» (13).
По данным, собранным краснодарским историком О.В. Матвеевым, «враги» кубанских казаков часто также именовались «турками». Так называли и черкесов (адыгов) (14). В официальных документах XIX – начала XX вв. они обычно упоминались как «горцы».
Первые контакты адыгов и славян упоминаются в источниках с VIII – IX вв. Более регулярный характер они приобрели с XVI в. – момента появления на Северном Кавказе гребенского и терского казачества. Однако, вплоть до начала Кавказской войны между представителями разных народов, по-видимому, не было открытой враждебности. При переселении черноморцев на Кубань черкесы первоначально встретили их достаточно дружелюбно. Но вскоре мирные отношения сменила взаимная вражда: «Стали лицом две различные по этническим особенностям и степени культуры народности, и в связи с этим глубоким различием должны были неминуемо возникнуть недоразумения из-за земли, из-за вольных мест, из-за скота, из-за добычи, из-за чужой собственности и т.п. Так и было» (15).
Особенно враждебный характер приобрели отношения с черкесами казаков–линейцев. Согласно Ф.А. Щербине, черноморец «был миролюбивее по натуре и относился к врагу легче и гуманнее, чем линеец». Даже в период боевых действий черноморцы поддерживали с черкесами торговлю. Напротив, военные столкновения линейцев с горцами обострялись взаимной ненавистью и жестокостью, проявлявшейся порой по отношению не только к живым, но и к мертвым противникам (16).
Открытая вражда оказывала свое влияние на выработку представлений о горцах. В качестве положительных казаки отмечали у своих противников черты, которые были присущи им самим – храбрость, удальство, любовь к свободе. Черкесы славились как отличные наездники и воины, высоко ценили хороших лошадей и оружие. По словам В.А. Потто, «казаки не могли отказать черкесам в уважении, как к народу, равному ему по доблести» (17). Но «ядро» этнического портрета горца для казачьего населения составили все же негативные качества: склонность к воровству и разбою, отсутствие прочных моральных обязательств, леность, беспечность, хитрость, неверность данному слову. Именно эти качества предопределяли враждебность данного образа. На формирование стереотипов восприятия черкесов влияли не только вооруженные конфликты с ними, но и религиозные различия, непонимание культурных особенностей соседей, горского менталитета.
С окончанием боевых действий враждебность между казаками и горцами постепенно снижается. Более того, события XIX – ХХ веков неоднократно демонстрировали примеры тесного боевого сотрудничества казаков и горцев. Тем не менее, в ХХ веке у славянского населения Кубани сохранялись стереотипы восприятия адыгов и других представителей кавказских народов как людей иного культурного мира и жизненного уклада.
Своеобразной формой мягкого, толерантного межэтнического взаимодействия можно считать межнациональные браки. Смешанные браки встречались еще и в эпоху средневековья, прежде всего у представителей высших сословий, обычно скреплявших династическими узами политические союзы. С переселением черноморцев на Кубань браки между адыгами и славянами перестали быть случайным явлением. Ф.А. Щербина приводил данные о том, что, «черкесы и черноморцы хотели родниться: черкешенки не прочь были выходить за русских, а казачьи старшины мечтали о женитьбе на черкесских княжнах» (18). Но широкое распространение смешанных браков сдерживалось и культурными различиями, и религиозными запретами.
Процессы, происходившие после революции, должны были стереть национальные различия и ликвидировать национальную рознь. Однако, в первые годы советской власти быт горского аула и казачьей станицы менялся достаточно медленно. Сохранявшиеся культурные различия между адыгским и славянским населением на Кубани предопределяли ограниченность контактов представителей разных народов. В 1925 и в 1939 гг. межнациональные браки у адыгейцев составляли соответственно 0,3 % и 0,4 %, у адыгеек – 0,02 и 0,07 % (19). После Великой Отечественной войны многие мужчины–адыги вернулись с фронта женатыми на женщинах других национальностей. Но в 1950 г. межнациональные браки составляли у адыгейцев только 0,5 %, у адыгеек – 0,2 %. К 1963 г. их число выросло до 0,6 % у мужчин и 0,3 % у женщин. При этом мужчины чаще вступали в такие браки, чем женщины, в чем также продолжала сказываться роль традиции. Ситуация изменилась лишь в 1960 – 1970-е годы. С 1960 по 1979 гг. количество адыго-русских браков в Адыгее выросло с 2,6 до 11 %. А общее количество смешанных семей в Адыгее в 1976 г. составило 19 % (20).
Заключение межнациональных браков связано с преодолением чувства враждебности у людей разных национальностей и действительно способствует стиранию национальных различий. Впрочем, и в смешанных семьях могут сохраняться негативные стереотипы восприятия представителей других этнических групп. Свое влияние может оказывать характер окружающей социальной среды – моно- или полиэтничной, политические и экономические факторы, другие обстоятельства. В то же время выходцы из смешанных семей обычно лучше подготовлены к культурной ассимиляции. В смешанных семьях чаще утрачиваются этнические особенности, сказывается влияние урбанизированной массовой культуры. Такие браки чаще заключались в городах, чем в сельской местности, но в последние годы в регионе наблюдается тенденция к снижению числа межнациональных браков.
Следует отметить, что отличительные признаки другого этноса всегда осознаются сквозь призму собственной культуры. Поэтому этнические стереотипы всегда субъективны и относительны. Национальная культура этноцентрична, и гетеростереотипы (представления о «чужих») в значительной степени отражают автостереотипы (представления о своем народе), выдавая собственные затаенные комплексы.
Так, негативный образ еврея складывался, прежде всего, из признаков, противоположных тем, которыми наделялись сами казаки. Они включали жадность, трусость, страсть к наживе, предприимчивость, способность к занятиям торговлей и финансами. Напротив, настоящего казака должны были отличать презрение к богатству и роскоши, стремление к воинской славе, веселый, праздный образ жизни, неприятие торгашества. Немаловажное значение в распространении чувства неприязни к евреям сыграли и религиозные мотивы.
Впервые конфликт казаков и евреев ярко проявился на Украине в середине XVII века. Евреи, часто являвшиеся арендаторами шляхетских поместий, оказались в глазах православных жителей Украины главными виновниками их угнетения. В результате подъем освободительной борьбы украинского народа сопровождался жуткими массовыми расправами над еврейским населением, нашедшими отражение как в художественной, так и в специальной литературе. В одном только Немирове погибли 6000 человек. Разгрому подверглось около 700 еврейских общин, а общее количество жертв в 1648 – 1658 гг. летописцы, по-видимому, сильно преувеличивая, оценивали в полмиллиона человек (21).
Подобные явления исследователи склонны рассматривать как традиционный антисемитизм, имевший религиозное происхождение и связанный с этноцентризмом сельских и городских общин, их необразованностью и неприязнью к чужакам. В конце XIX в. возник новый вид антисемитизма – светский – как одно из возможных последствий модернизации общества. Его отличало сочетание рациональных мотивов с иррациональными (22).
В частности, широкое распространение в России на рубеже веков получили представления о ведущей роли евреев в освободительном движении. В данной связи евреям противопоставлялось казачество, воспринимавшееся к тому времени в массовом сознании уже не как символ  «вольницы», а скорее как «оплот самодержавия». Антисемитизм стал ассоциироваться с монархизмом, традиционализмом, патриотизмом – качествами, приписываемыми казачеству как определенной социально-политической силе.
Рассматриваемые тенденции нашли отражение в учебной литературе того времени. В вышедшем в 1911 г. учебном пособии А.П. Певнева по истории Кубани, предназначавшемся для учеников станичных школ, в качестве главных неприятелей запорожских и кубанских казаков фигурировали по очереди татары, поляки, турки. Из текста пособия следовало, что особую опасность для кубанских казаков представляли набеги враждебных (немирных) горцев. Но в отношении к ним сквозило уважение как к достойным противникам. Автор отметил, что черкесы считались лучшими наездниками, с детства учились хорошо владеть оружием и в битвах «не уступали черноморцам ни храбростью, ни хитростью, ни настойчивостью» (23). В то же время любые упоминания о евреях в пособии получили сугубо негативную окраску. А.П. Певнев указал, что на Украине они «держали церкви на запоре и отворяли их только за установленную плату», в Сечи торговали в лавках и духанах, при Богдане Хмельницком подвергались истреблениям (24). В результате еврей воспринимался как враг православия, корыстный и жадный человек, не имевший никаких военных способностей.
Похожие черты евреев воссоздавали и другие российские учебники. Среди них и выходившие более тридцати раз под грифом Министерства народного просвещения «Краткие очерки русской истории» Д.И. Иловайского. На тексте данного учебника, в котором евреи названы «предприимчивым, быстро размножающимся племенем», использовавшим любые средства для своего обогащения, воспитывались многие поколения россиян (25). Между тем, именно школьные учебники, благодаря которым с детства складываются определенные представления, играют важную роль в выработке стереотипов общественного сознания.
В результате сформировавшиеся негативные черты в представлениях о евреях оказались достаточно живучи в массовом сознании населения России. Как правило, вспышки антисемитских настроений происходили в периоды социально-политических потрясений, которыми изобиловала отечественная история ХХ столетия. Антисемитизм продолжал сказываться и в послереволюционные годы, несмотря на провозглашенные советской властью принципы ликвидации национального угнетения и равенства всех народов. Причину ухудшения жизни в условиях перехода к новой экономической политике, а затем начавшейся индустриализации часть населения увидела в засилье евреев после революции, предоставившей им широкие права.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе