Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Воины и хлеборобы (некоторые аспекты мужской субкультуры Кубанского казачества)

вкл. . Опубликовано в Вопросы казачьей истории и культуры 2002 Просмотров: 5353

Н. И. Бондарь

Введение в проблему
Данная проблема на материале кубанского казачества специально не рассматривалась. Однако многие ее аспекты неизбежно затрагивались или освещались достаточно подробно в публикациях разного времени и различных эпох (досоветских – советских – постсоветских) (1).
Основу темы составляет одна их древнейших в истории человечества биосоцио-культурных оппозиций: мужчина-женщина, мужской-женский (2).
Выступая как классифицирующее начало в модели мира (3), она имеет тотальное проявление в культуре любого этноса: в занятиях, одежде, пище, рациональных (донаучных) знаниях, соционормативной и обрядовой культуре, фольклоре, языке и др. сферах (4).
Однако степень выраженности этой оппозиции, статусное соотношение мужского-женского в культуре разных народов, в культуре одного и того же народа, но на различных этапах его развития, будет иметь свои особенности.
Сказанное, особенно с учетом этносоциальной, этнокультурной истории, относится и к кубанскому казачеству. Речь идет о следующих моментах. Кубанское казачество является внутриэтническим подразделением-субэтносом. Основу кубанской локальной традиции составили южнорусские и восточноукраинские культурные диалекты, существенно переработанные в новых условиях, дополненные местными инновационными элементами и заимствованиями из культуры автохтонных этносов (5).
Особого внимания в связи с темой заслуживает социально-профессиональная, демографическая и хозяйственная сторона жизнедеятельности кубанского казачества. Казачество, в т.ч. кубанское, на всех этапах своего существования, исключая значительную часть советского и постсоветского периодов, представляло собой одно из наиболее военизированных сообществ в составе Российской империи. «При упоминании слова «казачество», – отмечает В. П. Трут, – перед взором любого мало-мальски знакомого с русской историей человека сразу же мысленно встает образ отважного воина, мужественного защитника Отечества и одновременного неутомимого труженика, рачительного хозяина» (6).

Основной организационной структурой и в период самостоятельного существования казачеств и после вхождения в состав государства являлось войско (Запорожское, Донское, Кубанское и др. казачьи войска). Войско представляло собой сложный социально-экономический, политический и этнокультурный организм, основу которого составляла военная организация, объединявшая прежде всего взрослое мужское население, способное выполнять воинские обязанности (7).
Длительное время ядро казачества составляли только мужчины, соблюдавшие обет безбрачия, за нарушение которого виновные могли поплатиться головою (8). Это правило нашло отражение (и в казачьем песенном фольклоре: сюжеты о том, как казак меняет жену «на тютюн та люльку», о том, как казаки увидели на болоте цаплю и решили, что это дивка; отец, отговаривая сына от женитьбы, говорит о том, что от женщин надо убегать как от злых чертей, т.к. казаку надо воевать, а женившись, жаль будет жену покидать (9).
Только по достижению преклонных лет или в связи с ранениями или увечьем казаки уходили из войска в свои монастыри или возвращались к обычной жизни.
Хотя семейная жизнь постепенно налаживалась и в казачьей среде, контрастная разностатусность мужчины и женщины во многих сферах сохранялась и в последующем: обычай «метать» бесполезных новорождённых девочек в реку (10), запрет женщинам под страхом смерти ступать на территорию Сичи, появляться в местах проведения Рады, Круга и т.д. Отчасти этим объясняется диспропорция полов в среде казачества и на Кубани в конце XVIII – первой половине XIX века, а также значительный процент бессемейных, традиция заключения поздних браков. Царская и войсковая администрация предпринимали специальные усилия для насаждения «семейственной жизни». Устраивались даже браки «по приказу» (11).
Второй важный момент – это основные виды деятельности, которые издавна культивировались в казачьей среде. Помимо военного ремесла, к числу таковых длительное время относились традиционные мужские занятия: охота, рыболовство, извоз, скотоводство. Земледелие, как один из основных источников существования, утвердилось достаточно поздно. Даже в конце XVII века на Дону, например, существовал запрет на распашку земли (12). Эти традиции, видоизменяясь под влиянием новых условий, нашли свое продолжение на Кубани, способствуя утверждению (сохранению) особого статуса мужчины.
В целом же, применительно к локальной традиции позднего формирования, сложившейся на новой территории и в ходе (первоначально) механического перемещения значительных масс переселенцев из различных губерний России и Украины, данная тема обретает дополнительные сложности. В новой традиции неизбежно сохраняется пласт культуры, который безусловно имеет отношение к рассматриваемой проблеме, но в большей степени связан с другими (метропольными) традициями, с более ранними периодами существования этноса и его культуры. Местная специфика в связи с конкретной темой представлена в нем минимально и чаще всего сводится к самому факту его сохранения в новой среде. Последнее имеет преимущественное значение для познания законов формирования новой традиции, развития культуры в пространстве и времени, взаимосвязи языка и культуры, и в меньшей степени способствует раскрытию (локального своеобразия проблемы. Это в первую очередь относится к языку и мифологии. Например, человек как биосоциальная «система» в морфологическом отношении состоит из «мужских» и «женских» элементов. Мужские (М): волос’ы / волостя*, лоб, глаза, нос / нис, ус’ы / ус’а, язык, зуб’ы, подбородок / пидбородок, затылок, палец / палыць, живот / жывит, пуп и др. Женские (Ж): голова**, бровь / бровa, (брови / брoва/ы), щека / щёка (щёки / щёкы), губа (губы), борода, шея / шыя, рука (руки / рукы), грудь / груды, спина / спына, поясница / поясныця, нога (ноги / ногы), и др.
В данном случае обращает на себя внимание то, что наиболее важные для контакта с внешним миром и его познания органы (а также своеобразный центр – пуп) имеют названия мужского рода (глаза = зрение, нос = обоняние, язык = голос, речь). Заметно также, что плотность номинаций женского рода увеличивается по направлению верх ? низ, чистое ? нечистое. У казаков-старообрядцев ст. Прочноокопской, например, только голова относилась к чистым частям человеческого тела и для головы, лица предназначалось особое полотенце (13).
Столь же интересные сочетания мужского и женского демонстрируют и другие «системы»: костюм, подворье, орудия труда, жилище, утварь.
М.: пол, стол / стил, порог / пориг, угол, сволок, потолок, конёк, гребень / грэбинь, и др.
Ж.: доливка, дверь / двэри, печь / пичь / пичка, лавка (лава), матка (матица), ляда, крыша, труба, стена / стина, и др.
Показательно то, что лексика, связанная с этими комплексами, наряду с общими, надэтническими закономерностями, демонстрирует устойчивое сохранение на Кубани особенностей исходных (метропольных) южнорусских и восточноукраинских традиций. Например, независимо от исходной этнической традиции «мужскую» маркировку на Кубани будут иметь как крайние части жилища (порог – конёк, грэбинь), так и стол / стил ? угол / в угол ? потолок***.
Однако, в связи с другими, функционально тождественными частями, мы наблюдаем весьма любопытную разнополярную маркировку: труба = дымарь (дымоход), матка = сволок (основная, несущая балка потолочного перекрытия), пол = доливка. Т.е, если в южнорусской традиции на Кубани номинации, связанные со значимыми элементами верхней части жилища (труба, матка) относятся к женскому роду (началу), а нижний (пол) к мужскому, то в украинской наоборот (дымарь, сволок, доливка).
Чёткое деление на «мужскую» и «женскую» половины прослеживается и в других сферах и блоках культуры. В первую очередь это относится к тем объектам, явлениям, персонажам, конкретным элементам культуры, с которыми связаны те или иные мифологические, религиозные представления, обряды и ритуалы.
Растительный и животный мир: ( (М.) петух / пытух, конь / кинь, удод, сыч / (пугач), соловей, уж, крот; дуб, ясын / ясень, лук, подсолнух / сояшнык, папоротник / папоротнык, чебрец / ча/обор / чепчик, и др. (Ж.) корова, курица / курыця, кошка / кишка, кукушка, ластивка / ласточка / касатка, змея / змия, жаба, мышь / мыша; осина / осына, конопля, капуста, (цыбуля (лук), и др.
Космические и природные объекты и явления: (М.) град, вихрь / выхор, снег / сниг, дождь, гром / (грим); (Ж) молния (стрела / стрыла) / молонья; радуга / (райдуга), роса, луна, земля / зымля, вода, и др.
Cобственно мифологические персонажи. Мужские: домовой / домовый = хазяин, Мороз, нычистый = чёрт / (грэць), Иван Купала. Женские: русалка / русавка, Мара, Марына / Марина, Баба Яга, Куца Баба / Кыця Баба*.
Однако, как отмечалось ранее, данный материал, демонстрируя универсальность оппозиции мужское-женское, могущий пролить свет на природу и возникновение разностатусности этих начал, выходит за рамки кубанской локальной традиции и требует особого исследовательского подхода.
Специфика локальной традиции отражается прежде всего в «верхнем» слое культуры, который активно используется в быту в виде песенных текстов, норм, правил, обрядов и т.п.
Уклад кубанского казачества в XIX – первой четверти XX века состоял из взаимосвязанных, во многом перекрывающих друг друга, но, вместе с тем, достаточно самостоятельных «миров»: военного и гражданского.
Военный / войсковой «мир».
Военная сторона быта являлась определяющей. Собственно военная казачья организация, знания, традиции в этой области и предопределили предпочтительность казачьей колонизации края вместо ранее предполагавшейся помещичье-крестьянской. Всё мужское казачье население в той или иной форме обязано было нести воинскую службу. «... Войску Черноморскому* предлежит бдение и стража пограничная от набегов народов закубанских», – гласит грамота Екатерины II (14).
Кубанское казачье войско в военное время обязано было выставить около пятидесяти тысяч конных и пеших воинов (15).
Казачья служба была весьма продолжительной. До переселения и в первые годы на Кубани она четких возрастных ограничений, судя по всему, не имела. Показательна в этом отношении биография А. Ф. Бурсака** . В 1796 году, в 14 лет он простым казаком вступил в Черноморское войско, через год стал сотенным есаулом. В 1810 году А.Ф.Бурсак получил чин полковника, был адъютантом у А.А.Аракчеева, М.Б.арклая де Толли. В 1811 году он стал командиром лейб-гвардейской черноморской казачьей сотни, участвовал в Отечественной войне 1812г., в т.ч. сражался при Бородино (16).
В начале XX в. казак служил почти до 40 лет: подготовительный разряд, строевая служба, венные лагеря (сборы) и административная служба (17).
В 17 лет юноша получал пай земли в пользование из общевойсковой / общестаничной собственности и приступал к выполнению общественных повинностей, в т.ч. «службы при станичном правлении». В 21 год он покидал родительский дом - начиналась «строевая служба». После ее окончания он переводился в запас (лагерные сборы, призыв в случае войны) (18). Подготовка же к ней, а по сути дела к самостоятельной жизни в особом мужском мире, начиналась с детства. Речь может идти не только о целенаправленной подготовке под руководством взрослых и санкционированной войсковой администрацией, но и о своеобразной самоподготовке. Будущее мальчика, родившегося в казачьей семье, во многом было известно – служба. Известны были и те качества, которые необходимы для этого: смелость, находчивость, сила, ловкость, умение владеть оружием, меткий глаз и твердая рука, искусство верховой езды, коллективизм, взаимовыручка. Многие мальчишеские игры и забавы, вплоть до парубочьего возраста способствовали их выработке: в переездного коня, царство; вал (игра с ножом); чур, коники; на гурт; деркач; казаки; и др. (19).
Малолетки во многих станицах принимали участие в кулачках в качестве зачинщиков на их самой начальной стадии. Последующий ход сражения они наблюдали со стороны. Однако это также являлось своеобразной «школой», т.к. кулачки, по отзыву одного из корреспондентов, «развивали смелость, отвагу идти в пешем строю на грудь неприятеля и быструю в казаке смекалку разбираться, кого выручить, кого смять в свалке...» (20).
Почти повсеместным было участие детей и подростков в скачках и рубке: «... нельзя было не радоваться и не улыбаться, видя, как 10 или 11 летний «джигит» весь раскрасневшись, направляет свою лошаденку как можно ближе к чучелу, чтобы ударить по нему плетью* ...» (21).
В казачьей среде дети привыкали к лошади с самых ранних лет. Это могла быть посильная работа по уходу за ними, во время работы в поле, где дети использовались в качестве погонычей. Причем некоторые виды работы скорее воспринимались как забава, приятное времяпрепровождение, чем обременительная повинность: выпас, купание, перегон лошадей. Нередко мальчику дарили жеребенка. С двух лет его уже начинали обучать верховой езде. Ко времени службы между всадником (хозяином) и конем существовало полное взаимопонимание. В семь лет дети уже сами садились на лошадь. В 16 – 17 лет их учили правильно седлать. Джигитовке обучали опытные отслужившие казаки, назначенные станичным атаманом (22). Под руководством таких инструкторов, иногда вместе с казаками подготовительного разряда, дети принимали участие в военных маневрах. Иногда эти военные игры были достаточно широкомасштабными: станица на станицу. При этом дети были вооружены деревянными винтовками, кинжалами, саблями (23). В 17 лет юноши официально зачислялись в подготовительный разряд. Это был последний шаг перед окончательным переходом в мужской мир. Предыдущее постепенное отдаление от семьи, женщин («от мамкыной юбкы»), гражданского быта получало свое логическое завершение в виде вступления в казачье войско, в его полноправные члены.
В докубанский период и в первые десятилетия на Кубани это сопровождалось особым обрядом посвящения, включавшем подтверждение принадлежности к православной вере (или переход в православие для иноверцев), смену имени (или имени и фамилии), изменение в прическе: «... на другой же день обрезаны нам были волосы, так как нужно,...» (24). На Кубани в первые десятилетия в качестве мужской казачьей прически сохранялись и колоритный запорожский осэлэдыць, чупрына. По этой чуприне горцы узнавали казаков и, если казак попадал в плен, отказывались покупать такого невольника, так как казаки в плену долго не задерживались и обычно через неделю, другую сбегали (25).
«Взросление» казаков сопровождалось изменениями и в одежде. Уставная форма одежды у кубанцев складывалась достаточно долго и по разным причинам не всегда выдерживалась. Например, хоперцы, переселившиеся на Кубань, до 1826 г. носили «народную, сходную с донской» одежду. Молодые казаки на службу являлись в длинных из домашнего сукна свитках (зипунах). Старые казаки, принимавшие пополнение, тут же топором подрубали свитки до длины казакинов (26). В этом, на наш взгляд, следует видеть важный, с точки зрения казака-воина, символический акт окончательного отделения (отрубания) молодых казаков от гражданского (в том числе женского) мира.
По мере утверждения устойчивого семейного и общественного быта сформировалось четкое представление о рубежах биологического и социального созревания. Во второй половине XIX – начале XX века помимо младенчества выделяли следующие возрастные периоды: детство (до школы, до 7 лет), полурабочий возраст (до 14 лет), парубочий (до 17 лет), с 17 лет парень считался уже взрослым (27).
По мере взросления в процессе социализации происходили постепенные изменения в одежде, костюме. В архивных и полевых материалах достаточно часто отмечали, что девочки и мальчики до семи лет носили одинаковые («бесполые») длинные и широкие полотняные рубахи (28), что раньше парни до женитьбы брюк не носили, ходили в длинных рубахах (29). Вместе с тем отмечается, что подтверждается и фотоматериалами, что в некоторых семьях мальчики с детства имели полный комплект казачьего костюма (папаха, бешмет, черкеска, кинжал, шаровары, сапожки), что юноши (парубки) на молодежных гулянках могли появляться в шароварах (брюках), рубахе, подпоясанной наборным поясом и папахе или кубанке.
Однако полный комплект одежды взрослого казака, безусловно, складывался постепенно, и его начинали носить с 17 – 18 лет.
При переходе в эту возрастную группу и после зачисления в подготовительный разряд казаки отпускали усы, а после окончания строевой службы, лет в 40, бороду (30).
Таким образом, физическая и социальная готовность казака выполнять обязанности взрослого члена военной общины имела все необходимые, принятые в казачьей среде внешние проявления в костюме, а изменения во внешнем облике (усы, борода) указывали к какому именно возрастному классу он принадлежит.
О том, какое значение придавалось этому компоненту традиционной казачьей мужской субкультуры, свидетельствуют самые различные факты. Например, войсковой судья Головатый в ходе одной из поездок в Санкт-Петербург, обнаружив, что находившиеся там на службе при царском дворце казаки нарушают традиции, писал следующее: «... совсем противно древнему обряду и неприличному одеянию казацкому, повязывают шеи галстуками, носят рубашки с большими воротниками и манжетами, сабли через шею на перевязи...» и далее, чтобы они «к древнему казацкому обряду яко военным людям приличному, других прикрасок на себе, к перемене обряда служащих, не делали и тросточек в руках не носили ... ибо по древнему казацкому обряду трости носить в руках дозволяется только одним войсковым старшинам» (31) *.
С другой стороны, возникали стычки между казаками и «иногородними» (неказаками), пытавшимися носить казачий наряд (32). Это вполне объяснимо, так как традиционный мужской казачий костюм выступал как важный маркер по линии «свой–чужой», «казак–не казак», «мужчина–женщина». В связи с последней оппозицией весьма красноречивы выражения: «тебе б в юбке ходить», «ёму лучше б юбку носыть», – в адрес слабохарактерных, нерешительных казаков; и «казак в юбки / юбке», – по отношению к смелым, решительным, находчивым женщинам. Таким мужское общество позволяло даже носить мужской наряд, принимать участие в скачках, джигитовке. Матрена Фокина, жительница ст. Березанской, «двадцати лет», просила даже о зачислении её на действительную службу “в казаки, по призванию» (33).
Несмотря на то, что в XIX – XX вв. уже сложилась жесткая взаимосвязь между военным / войсковым (мужским) и гражданским (смешанным: мужским–женским) бытом (или «мирами»), и они представляли собой две части единого целого, для них оставалась характерной и самостоятельность, и контрастность. Они отличались друг от друга по половозрастному и культурно-компонентному составу, по функциям. Несмотря на свою зависимость к этому времени от гражданского «мира» (отчасти в плане материального обеспечения и особенно физического воспроизводства), военный / войсковой «мир» был (в известных пределах самодостаточным* и полным по своей культурно-компонентной структуре. Его социальной компонентой являлось взрослое, наиболее активное мужское население. Наличие различных возрастных групп (молодые / молодыкы и заслуженные казаки), обеспечивало преемственность и воспроизводство традиций войскового уклада во времени. Немаловажную роль в этом играли артели – неформальные объединения казаков в рамках войсковых подразделений, в основе которых покоился земляческий принцип (родом из одной станицы), или профессиональный (пластуны, например). Существовали ритуалы приема (посвящения, «приписки») в эти артели вновь прибывших на службу (34). Внутривойсковые артельные традиции в последующем часто сохранялись и в гражданском быту в виде казачьих братств. Такие мужские казачьи братства имели своего святого-покровителя и ежегодно коллективно отмечали этот день: заказывали молебен, устраивали угощение (35).
Для организационной компоненты военного / войскового мира характерна иерархичность и наличие официальных и неофициальных структур и рангов. Войско делилось на полки, сотни и т.д. Вместе с тем, существовали, как отмечалось выше, и неофициальные объединения: артели, братства. Не исключено, что последние сохраняли более раннюю традицию (в т.ч. куренную) внутренней организации войска.
Наряду с официальным ранжированием (рядовые – старшuна, рядовые – младшие офицеры – старшие офицеры), существовало и традиционное, основанное на биологическом возрасте и личных заслугах, качествах: молодые / служивые, «почетное товарищество», «знатные казаки», «почетные старики» (36).
Казачество выработало и свою систему управления, свои войсковые институты власти. Войсковой круг на Дону, рада – в Запорожье и на Кубани, сбор (сход) на станичном уровне - как своеобразные законодательные органы. Исполнительная власть была представлена войсковыми / кошевыми атаманами, судьей, писарем, походными, куренными (позже станичными) атаманами, судьями. Первоначально все эти институты власти были демократичными, а должности выборными и без каких-либо бюрократических проволочек сменяемыми.
На кругу / раде мог и должен был присутствовать каждый взрослый казак, не лишенный за какие-либо провинности права голоса. Вопрос, вынесенный на слушание, обсуждался, а окончательное решение чаще всего принималось «голосом» или подбрасыванием головных уборов. По одобрительным крикам определяли сторонников какого решения больше. Решение, санкционированное большинством, являлось обязательным для всех.
Естественно, что во всех институтах власти были представлены только мужчины.
Прежние демократические традиции в первые десятилетия после переселения в целом сохранялись и на Кубани. В первую очередь это относится к черноморским казакам, так как в среде линейного казачества с самого начала их пребывания на Кубани была введена полковая система управления. В последующем, с образованием Кубанского казачьего войска, управление было унифицировано и утратило многие демократические признаки, занимавшие в системе ценностей казаков очень высокое положение. Более или менее традиционными выглядели низовые, станичные структуры власти, где удалось сохранить выборность. Так, например, должны были проходить выборы куренных (станичных) атаманов в Черноморском казачьем войске. Казаки должны были по традиции собраться вместе и «поговоря между собою мирно, с доброго согласия всего куренного общества (Н. Б. – под которым подразумевалось только взрослое мужское казачье население), благопристойно и полюбовно избрали бы куренных атаманов...» (37). На уровне отделов и войска государство выборность заменило по сути дела назначением (наказные войсковые атаманы, отдельские атаманы и др. высокие должности) (38).
Реформы в этой сфере воспринимались казаками как посягательство «на вольности», волю, одну из основных ценностных категорий казачества (39). В кризисных ситуациях они пытались восстановить прежние отношения. Например, во время бунта после Персидского похода казаки сместили офицеров и куренных атаманов, грозились сместить всех и «поставить на рядовую службу» (40). В их среде была популярна следующая идея: «Выбьем де панов, поставим по старому свой порядок, как в присутственных местах на войсковой земле стоящих, так и по всей границе» (41). Система управления, несмотря на жесткий контроль со стороны государства и её трансформацию, оставалась важной составной частью мужской казачьей субкультуры, войскового «мира». Известная сохранность этой системы в абсолютно новых условиях, объясняется прежде всего тем, что её носителями являлась значительная масса мужского вооруженного населения, издавна обладавшего воинскими навыками и апеллирующего к своим традициям, «изначальным вольностям». Выход этой системы непосредственно на вершину государственной власти, на «царя-батюшку», императора (утверждение царём наказного атамана; цесаревичи, как символические атаманы всех казачьих войск; наличие казачьего царского конвоя; регулярное подтверждение «казачьих вольностей» царствующими персонами) в конечном итоге также способствовали повышению статуса войскового (мужского) «мира» в целом и отдельно взятого казака, как государственно значимых (и государственно мыслящих) людей.
Важной составной частью мужской субкультуры, войскового мира являлась войсковая символика (клейноды / регалии), которые подчеркивали её особость и самостоятельность. Как пишет Н. И. Кирей, они «являлись не только ... признаками монаршей милости, но и знаками известной юридической и политической самостоятельности казачьего войска, внутреннего его устройства, иерархии управления и личного состава» (42). По подсчётам этого автора весь фонд регалий войска насчитывал более 80 знамён и примерно столько же других предметов (43). К числу важнейших символов относились железные, медные, серебряные и позолоченные булавы, перначи, серебряные литавры и ключи к ним, серебряные и позолоченные блюда, солонки, бунчук, знамёна, царские грамоты и т.д.
Многие из этих символов имеют древнее происхождение: бунчук / «бобылёв хвост», булавы и перначи, музыкальные инструменты, знамёна с дополнительной символикой: (изображением солнца, звёзд, круга, позолоченного яблока, и пр.) требуют тщательного анализа и «прочтения». Сам факт их существования, наличие особых ритуалов вручения и использования в связи с наиболее значительными событиями (проведение круга, рады, крупных войсковых или православных праздников), указывает на их особую значимость и достаточно древнее происхождение норм и форм дипломатии царского двора по отношению к казачеству. Вручение очередных символов всегда воспринималось той и другой стороной как дар, дары и как очередное подтверждение статуса казачества, войска. В особо значительных ситуациях, как, например, в 1792 году, сразу после переселения черноморцев (запорожцев) на Кубань, государь в числе «высочайших даров» отправляет им и хлеб-соль. Причём хлеб этот по традиции делится на части между войском, между всеми куренями (44).
Когда мы говорим о полноте и даже самодостаточности, в известных пределах, мужской казачьей субкультуры, войскового «мира», в этом нет большого преувеличения. В ней действительно представлены почти все основные компоненты и блоки. Помимо уже рассмотренных можно отметить рациональные знания, основу которых составляли давние воинские традиции, которые постоянно обновлялись и которые включали в себя стратегию, тактику, систему вооружения и оборонительных сооружений (редуты, посты, батареи, пикеты / бикеты, «залоги» и многое другое) (45). В казачьей культуре была выработана сложная инфраструктура, обслуживающая этот вид деятельности: изготовление и ремонт оружия, обмундирования, обеспечение жильём и пищей в походных условиях и в ходе военных действий, медицина, транспортные средства, передача информации на расстояние с помощью особых «языков» (46). Казаками была создана система выживания в экстремальных условиях, наиболее полно сохранившаяся у пластунов. Они имели свои правила, поверья «и так называемые характерства: заговор от пули, от обпоя горячего коня, от укушения змеи; наговор на ружьё и капкан*; «замолвленье» крови, текущей из раны...» (47), а также умение переносить голод, холод, дальние переходы, «убирать» свой след и читать чужой и многое другое.
Походы, в том числе за пределы России, войны делали насущными для казака астрономические, географические, биологические и другие знания. Знакомство с иными странами, народами, культурами расширяло их политический и этнографический кругозор. Последнее, после возвращения в гражданский «мир», также подкрепляло статусно более высокое положение мужчин в обществе.
В развитой форме бытовали сугубо мужские (войсковые) ритуально-праздничные и досуговые формы культуры. Это крупные православные годовые праздники, которые чтились и как войсковые (например, Покров Пресвятой Богородицы, дни архистратига Михаила и Николая Чудотворца, второй день Святой Пасхи и др.) (48), дни рождения государей, юбилейные и памятные даты, связанные с основанием войска, сражениями, с прибытием высокопоставленных чиновников (49). Составной частью этих праздников являлось богослужение, вынос регалий, парад, угощение. Показательно то, что согласно казачьей традиции, вход женщинам в войсковой собор первоначально возбранялся (50).
В походах, на границе, в учебных лагерях во время отдыха, в зависимости от условий, ситуации, использовались различные формы и различные виды (и жанры фольклора: популярны были воспоминания, рассказы, сказки, юмор. В одном из описаний казачьего лагеря сообщается, например, что 30 августа1893 года был устроен танцевальный вечер, разыгрывались целые сюжетные сценки: танцующие «цыгане», «цыган» в сопровождении двух «черкес», казачья свадьба со «сватами», «женихом» и «невестой», с исполнением лезгинки на разный манер и т.п. (51) Устраивались скачки и показательные джигитовки со стрельбой, рубкой, исполнением сложнейших фигур и приёмов, с игрой «похищение невесты» (52).
Первостепенное значение в жизни казаков, в их военном и гражданском быту имела песня: строевые, исторические, военно-бытовая лирика, плясовые. Многие из них создавались в мужской среде, получая позже более широкое распространение. Нередко ещё и сегодня наши информаторы во время полевых записей отмечают, что это мужская песня.
Примечателен и такой момент. Переход из гражданского «мира» в войсковой, в связи с вынужденной нередко длительной «изоляцией» от дома и семьи, был связан и с выполнением тех видов работ, которые в гражданской жизни считались сугубо женскими. Это не только ремонт и стирка одежды, приготовление пищи, но и уход за домашними животными (кормление, доение), поддержание чистоты в жилых помещениях и т.п. Дело в том, что помимо развитого войскового хозяйства (53) казаки на постах, удаленных от своих станиц, возводили основательные хозяйственные и жилые постройки, разводили живность, занимались выделкой кож и гончарным делом, плетением, изготовлением различных вещей, необходимых в гражданском быту (54).
Именно войсковой «мир», основанный на многовековых традициях казачества, сформировал своеобразный в духовном плане тип личности: воина-защитника. Приведем лишь два высказывания связанных с этим. Одно из них (И. Д. Попка) представляет как бы «взгляд изнутри», а второе (Р. Вильсона) – «взгляд со стороны».
И. Д. Попка писал следующее: «... если обитатель Черноморья не любит сносить тяготы своего ближнего, то с удивительным терпением несёт своё собственное бремя, товарищу, протянувшему ему руку, отдаёт последний грош, не подумавши, за односума, оплошавшего в бою, умирает не колеблясь...» (55).
Р. Вильсон: «Воинские достоинства казаков также отличительны, как и всего русского народа, но наследственный навык к войне, а может и врождённое дарование к оной умножает и поощряет их способности... Между простыми казаками часто встречаются люди рыцарского духа и исполненные чувства чести. многие из них могли бы быть украшением рыцарского века» (56).
Ценностные ориентиры (стереотипы) сформировали в среде казачества может быть не совсем типичный взгляд на жизнь и смерть. Военный быт всегда связан с утратами. Тема смерти, «смерти-женитьбы» занимает видное место в казачьем фольклоре. Однако смерть «от грозы» или в бою, а женщин при родах, не воспринималось как нечто трагическое и считалась хорошей (57). «На войни ны быз убытих», присловье, бытующее на Кубани и сегодня. Что можно (и нужно) было, исходя из казачьей системы ценностей, защищать такой ценой?
На наши вопросы во время полевого сезона 1999 года, информанты отвечали в том числе и так: «Казак – это защитник». А после паузы (раздумья) добавляли, – семьи. Однако семья, налаженная семейная жизнь в истории казачества явление относительно позднее.
Казачество, в том числе кубанское, безусловно выступало в качестве защитника государства Российского, что отражено в жалованных грамотах, законах, фольклоре. Однако отношения с государством у казачества на различных этапах его существования складывались по-разному и нередко выливались в бунты, войны. Казачество издавна известно как защитник веры православной и православного народа (58).
Обращает на себя внимание тот факт, что в ряде фольклорных текстов подчёркиваются русские корни казаков («Мы – сыны Кубани славной / Древнерусьськи козакы...»; или: «... Ой, бижы ж ты, мой конь / В землю русскую / Не давайся, мой конь, неприятелю, /Только дайся, мой конь отцу-матери». Не исключено. что это и есть изначальная ценность, «земля русская», отечество (а не государство), «народ православный», защитниками которых видели себя казаки.
Изначальность военного / войскового (мужского) «мира» по отношению к гражданскому в казачьей среде, выработанная ранее в рамках мужской субкультуры модель мира, система ценностей, а также, несмотря на кризис в начале XX в. (59), важная роль казачьей военной организации в жизни общества предопределили не только сосуществование, но и раздельное существование этих двух «миров» в последующем.
Переходы (уход на службу – возвращение) из одного «мира» в другой сопровождались специальными обрядами.
Обычно на службу провожала «вся станица». Соседи приносили еду. Молодёжь гуляла вечером. Старики сидели всю ночь. Утром родители благословляли сына, который стоял на коленях на шубе мехом наружу («чтоб ему не голо служилось»). Отец благословлял иконой, мать хлебом*. При этом отец говорил: «Господи тебя благослови! Храни тебя Бог в пути! Господь впереди, Матерь Божья с ними, а ты за ними!» Вставши с колен, сын целовал икону, хлеб, отца, мать. Родители надевали сыну крестик, давали молитву «Живые помощи». Казака через плечи перевязывали полотенцами, девушки-невесты повязывали ему на руку платочки. (Иногда платочки прикалывали и на груди к одежде**). Со двора первым в ворота выходил казак. Следом, если был женат, выводила коня жена. Далее шли родители и остальные провожавшие. Все уходившие на службу собирались на площади у храма и правления. Слушали напутственный молебен. Уходивших казаков провожали за станицу до определенного места (реки, кургана), где выпивали по последней рюмке (стременной / подкурганной).
Возвращавшиеся со службы покупали что-либо «священное» для церкви. Они останавливались у того же места, откуда уходили и ждали прихода встречающих: атамана, священника, родителей и родственников. Возвратившимся подносили по чарке. Служился благодарственный молебен. И проводы, и встреча сопровождались пением, танцами, застольем («гуляньем»).
Особенно торжественно встречали возвращавшихся из похода, с войны. В таких встречах принимала участие едва ли не вся станица от мала до велика (тысячи людей), с обязательным участием георгиевских кавалеров, почётных стариков, атамана, священника (60).
Несколько дней, а то и недель уходило на адаптацию служилых к гражданскому «миру», заполненные обычно гостевыми визитами, обменом новостями, застольями.
Гражданский «мир».
Гражданский «мир», если противопоставлять его войсковому, состоял из полного набора половозрастных, профессиональных, сословных групп. Он обладал своими культурно-компонентными особенностями, наличием полных циклов обрядов жизненного и годового круга. Для него в целом характерен иной состав одежды, пищи, занятий, фольклора и т.п. На Кубани он являлся главной экономической, демографической и социализирующей основой войскового «мира». Другими словами, основными его функциями являлись экономическая*, социализации и физического воспроизводства как гражданской, так и военной общины. Превратив казачество в замкнутое квазисословие, государство перекрыло внешний источник пополнения и тем самым предопределило зависимость его существования от налаживания семейной жизни, гражданского быта и рождаемости. В досоветский период семьи на Кубани в основном были многодетные, 8 – 10 детей в семье не являлось редкостью.
Представления о роли мужчины и женщины в появлении ребёнка в основном были рациональными. Однако сохранялись и более древние, мифологизированные, связанные с детностью–бездетностью («Бог не дал»), с представлением о местонахождении ребёнка («На дереве, в капусте нашли», «в реке поймали»), в определении пола будущего ребенка, в родильной и инициальной обрядности.
Рождение мальчика встречалось с большей радостью и объясняется это как экономическими причинами (только лица мужского пола наделялись землей), так и ценностными стереотипами (мальчик, мужчина – защитник, воин, кормилец).
К числу признаков, предвещавших рождение мальчика, относились следующие:
– если у беременной живот круглый, а «соскы на грудях тэмни (корычнови или аж чёрни)», то родится мальчик (61);
– если у беременной при надевании юбки завернулся подол, разродится сыном (62);
– первый ребёнок будет того пола, какого она крестила будучи ещё девушкой.
Пол последующего ребёнка старались определить по волосам на затылке предыдущего. Если волосы растут как бы косичкой, родится девочка* (63).
Старались это узнать и с помощью гаданий. Например, на сундук под чёрный платок клали нож и вилку. Если беременная сядет на нож, родится мальчик (64).
Рождение мальчика пытались «заказать». Для этого, например, беременная ложила мужские брюки под подушку.
Беременная должна была соблюдать целый ряд запретов (65). Например, ей запрещалось сидеть на пороге, – ребёнок родится мертвым. Нельзя переметать веником мусор через порог, – ребёнок будет болеть; и др. Помимо значимости условий пространства и времени, обращает на себя внимание то, что в объектах, запретных, опасных для беременной, значительный процент составляют элементы культуры мужского рода. Тот же веник, порог, нож и др.
Заметной в прошлом была роль мужа во время родов. Помимо того, что в некоторых станицах именно он приглашал бабку-повитуху / бабавалу. По сведениям К. Живило на Кубани повсеместно «употребляется способ рождения на коленях мужа» (66). Последнее нашими полевыми материалами почти не подтверждается.
Роль мужа (мужчины) возрастала при трудных родах. Помимо различного рода магических действий (расплетание, развязывание, раскрывание), роженицу заставляли трижды перешагивать через мужа, лежащего на полу. В других населённых пунктах муж перешагивал через ноги или живот роженицы. Или же роженицу обводили вокруг стола 3, 9 (но не более 12 раз), ей надлежало перешагивать через порог, а повитуха и муж в это время «отбивали поклоны» (67).
Пуповину перевязывали конопляной ниткой, но не плоскинем (муж. род), а матиркой (жен. род). В противном случае считалось, что ребёнок будет бесплодным (68).
Если ребёнок рождается слабым или полумертвым, то бабка даёт мальчику имя отца или «кличет имя отца» и если ребёнок оживает, то считается, что бабка его «откликала» (69).
Люльку, колыску делал отец или брали у кого-нибудь готовую.
Запреты или предписания, связанные с постродовым периодом и с новорождёнными, в большинстве своём равно связаны с мальчиками и девочками: ребёнку вечером нельзя смотреть в зеркало, нельзя ему показывать его тень; запрет в течение 6 недель зажигать в доме рано свет; и др.
Однако дифференцированные нормы всё же существовали. Например, новорождённым мальчикам до 6 недель не давали сладкого, – чтобы не было грыжи. Или, для того, чтобы ребёнок был красивым, мать, сразу же после рождения, должна посмотреть на красивого мужчину (70).
Некрещённых умерших детей, независимо от пола хоронили в саду под деревом или часто под порогом. Считалось, что люди, переступающие порог, молятся / (крестятся и тем самым крестят ребёнка (71).
Бесплодие, так же как и рождение ребенка до брака, считалось отклонением от нормы. От бесплодия существовали различные способы лечения, в том числе магические весьма сложного характера (72).
Девушек, родивших до брака, называли «покрытками», а детей «байстрюками» (73). В случае ссор в мальчишеских компаниях это слово использовалось как дразнилка.
Таким образом, в связи с рождением ребёнка пока можно отметить следующие моменты:
– очевидную более важную роль женщины как подательницы жизни;
– важную роль мужчины (мужа, отца ребёнка) при трудных родах, в связи с реальным проявлением противостояния жизни и смерти. Это также может рассматриваться как одна из форм проявления качества мужчины – защитника;
– очевидное проявление оппозиции мужское–женское на мифологическом уровне в связи с представлениями о душе ? жизни. (Окликание повитухой новорожденного: мальчика мужским, а девочки женским именем).
Следующий важный обряд – крещение ребёнка. Здесь роль родных отца и матери минимальна, но, мужское и женское начала представлены в целом равноценно*. В этот период происходило удвоение родителей за счёт крестных отца и матери. Существуют разные варианты выбора крестных родителей, но для нас в данном случае важно то, что роль крестного отца была более заметной и ответственной нежели крестной матери.
Перед крестинами ребёнка кладут на шубу, после крестин на шубу же, но перед иконами.
Под шубу / кожух бабка-повитуха кладет косу, перо и чернила, топор, книгу и пр.* . Кум (крестный отец) не глядя вытягивает один из предметов, который символизирует склонности и будущее основное занятие ребёнка (мальчика). Затем бабка обращается к куму со словами: «Нате вам ны хрыщенэ, ны молитвеннэ, а нам приносить хрещено и молитвенно» (74). После возвращения из церкви, кум говорил, что возвращает крещенное и молитвенное.
Во время крещения ребёнка мужского пола вносили в алтарную часть. Кум покупает также ребёнку крестик, а кума – ризку (кусок материи). Основные расходы в связи с этим событием возлагаются на крестного отца. Он, в частности, должен набрать на платье бабке-повитухе и куме. В других вариантах он дарит бабке деньги, а куме – платок. Кум и кума вступали в отношения искусственного родства и скрепляли их поцелуем. Родной отец ребёнка должен был угостить кума и куму. Во время застолья ему (отцу) могли поднести вареник с солью, перцем - «Чтобы он знал, как тяжело рожать.»
Важно отметить и то, что если в качестве крестной матери приглашали девушку, то считалось лучше, если первым крестником будет мальчик. Это вполне согласуется с «прогнозированием» пола её будущего ребёнка и с казачьими стереотипами, по которым рождение мальчика предпочтительнее рождения девочки.
Последующие годы, примерно до семилетнего возраста, мальчик по преимуществу был связан с женской средой. Считалось, что в этот отрезок времени мать ответственна за него перед Богом и все его грехи ложатся на её душу.
Ряд инициальных, «очеловечивающих» ритуалов, связанных с этим возрастом, проводили женщины, а ряд – мужчины. Первое пострижение (в годовалом возрасте) чаще совершал крестный отец или, реже, родной отец. При этом ребёнка усаживали на кожух, который в данном случае символизировал богатство (75).
Ритуал, связанный с первым выпавшим зубом совершал или сам ребёнок под руководством старших, или кто-либо из родителей, родственников (чаще мать, бабушка) (76). Однако в тех случаях, когда действия направленные на нормальный рост зубов обретали сложные формы, явно требовалось участие мужчины. Например, если зубы прорезались тяжело, то раскрывали верх крыши сарая или амбара и через отверстие лили 27 столовых ложек воды, которую затем давали пить ребёнку (77).
Когда мальчику исполнялся год, отец сажал его на коня, обвозил по периметру двора, заставляя прикоснуться ко всем домашним животным и, по неуточнённым данным, к постройкам и орудиям труда (78).
Символическое «развязывание ума» (пуповины) в 4 - 5 летнем возрасте (или позже), «перерезание пут» (первые самостоятельные шаги) – ритуалы, которые как правило инициировали или проводили женщины.
Если до 6 – 7 летнего возраста в одежде, времяпрепровождении мальчиков и девочек резких различий не наблюдается*, то с этого возраста они становятся очевидными и в конечном итоге выливаются в резкое дистанцирование этих половозрастных групп. С этого времени мальчиков начинали приучать к мужскому труду: пасти скот, приучали к лошади, начинали использовать в качестве погонщика / погоныча (79). С 12 – 13 лет работа в поле становилась более регулярной, а с наступлением «полурабочего возраста» (14 – 15 лет) – постоянной.
Примерно с этого возраста меняется состав мальчишеских игр (на смену играм «в войну» и т.п., приходят игры в мяч, чехарда и др.). Подростки компаниями начинали ходить по улицам за взрослыми парнями (80), принимали более активное участие в кулачках, скачках, оформляются мальчишеские подростковые компании, организованные по территориально-возрастному принципу. В это время активно усваивается нормативная культура, принятая в «мужской» среде, в том числе связанная с оппозицией старшие–младшие, с представлениями о лидерстве; а также различные игровые формы испытаний и наказание за нарушение норм («перетяжка», «у рака играть» и др.) (81).
В некоторых профессиональных группах процесс маскулинизации и специализации мог начинаться ещё раньше. В семьях пластунов мальчик начинал сопровождать отца примерно с 10 лет в качестве «михоноши», постигая постепенно тонкости пластунского ремесла (82).
Параллельно с включением детей в активную хозяйственную деятельность они в большинстве своём получали и школьное образование. При этом мальчики, как правило, получали его в более полном объеме, что безусловно в последующем также сказывалось на статусе мужчины в обществе. Помимо общеобразовательных предметов вводились также и специализированные, которые должны были готовить детей к выполнению основных функций во взрослой жизни. Правда, если перед родителями возникала проблема выбора, учиться дитю или более активно включаться в работу, выбор почти всегда делался в пользу работы.
Основные виды деятельности. работ также достаточно чётко делились на мужские и женские. Помимо воинской службы и участия в управленческой деятельности, к числу мужских относилась и земледельческая. Во-первых, как отмечалось ранее, землю давали только лицам мужского пола. Во-вторых, это были, как правило, физически трудоёмкие и часто символически значимые виды работы, связанные с идеей начала, изменения прежнего качества. К их числу относится пахота. В связи с этим в поле выезжали мужчины, мальчики-подростки («погонычи») и «иногда брали девочек» (83), - подчеркнём, что, не женщин.
Перед началом пахоты отец, т.е. старший мужчина, совершал ритуал благословения выехавших в поле средокрестным крестом из теста (84).
Сев также относился к мужским занятиям: «Женщина не имеет права сеять пшеницу... Женщине не полагается». Поэтому в годы войны, когда в станицах не оставалось мужчин, женщины просили самых немощных стариков, чтобы они хотя бы начали сев. Более того, если ехали сеять хлеб и встречали женщину, то могли возвратиться домой, так как эта встреча сулила, что «хлеб будет дурной» (85).
В день начала сева, также как и в день начала пахоты, отела коровы, выезда на рыбалку, ничего из дома не давали, а в поле также совершались ритуалы, в том числе с закапыванием или съеданием в одних станицах средокрестных крестов, в других «жаворонков» или даже пасхальных яиц.
Уборка и переработка урожая (косовица, вязание и перевоз снопов, молотьба, провеивание и т.д.) проводились совместно мужчинами и женщинами, но и в этом случае труд был дифференцирован по половозрастному принципу.
К мужским видам деятельности относилось пастушество, коневодство, уход за крупным рогатым скотом, пчеловодство, гончарное, кузнечное, бондарное ремесло, сапожное дело, охота. Каждый из этих видов деятельности предполагал владение как особым запасом знаний, так и соответствующими приметами, запретами, «белой» и «чёрной» магией.
Например, женщинам запрещалось перешагивать через ружья, снасти, топор и т.п. Для пожелания удачи рыбакам старшая в семье женщина отворяла перед ними ворота, плевала в снятую с одного из них шапку и клала две-три копейки (86). Казаки использовали молитвы / (заговоры от волков, и др.
Строительство, в том числе дома, также являлось мужской прерогативой. основные конструктивные и символически значимые элементы жилища закладывались, устанавливались с соблюдением ритуалов (закладка святого угла, установка сволока / (матки и т.д.). Во время новоселья / (входын первым в новый дом входил мужчина, муж, так как «он глава семьи» (87).
Привлечение детей, подростков к выполнению посильной работы, в качестве помощников, способствовало накоплению опыта, перенятию знаний в той или иной области, и многие дополнительные профессии превращались в наследственные.
Стратегия усвоения социокультурных знаний и опыта, необходимых для полноценной самостоятельной жизни на определенном этапе дополняется ещё одной – поиском брачного партнёра и обзаведение семьёй. Знакомства и парование в первую очередь происходило во время молодёжных гуляний, которые в зависимости от времени года имели разные формы проявления. Летние происходили на открытом воздухе в нескольких постоянных местах станицы, так как молодежь группировалась по краям или «по куткам» (низовые–верховые и т.п.). Основной летней формой встреч являлась «улица / (вулыця» («вугол», «куток») (88).
Молодежные посиделки имели свою организационную структуру и особенности в нормативной культуре. В качестве организующего начала выступали парни, парубкы / (паробки во главе с лидером: старшиной, атаманом (89). По их инициативе, учитывая физические и другие данные (хороший голос, например), могли приглашать в свои компании тех, кто не достиг ещё должного возраста (четырнадцати-, пятнадцатилетних). По их же инициативе нарушителям принятых норм запрещалось посещать эти встречи. В некоторых станицах парни, впервые пришедшие «на улицу» ставили старшим угощение.
Приход парней из другой «шайки», с другого края / кутка почти всегда заканчивался потасовкой. Иногда такие визиты разрешались принимающей стороной.
Девушки без разрешения парней своего края или лично «атамана» посещать чужую «улицу» не имели права. Исключение могли сделать в том случае, если не хватал кавалеров / (ухажёров (90).
Песни, танцы, игры, бывшие важнейшей составной частью этих встреч, могли быть как смешанными (парни и девушки), так и раздельными. Например, чисто парнячья игра «в овса», мужские танцы гопак, наурская, стос и др.
Инициативной стороной в плане выбора партнёра, ухаживания выступали парни. Они старались в играх, танцах быть вместе с понравившейся (девушкой. Отводили в сторону, заводили разговоры, угощали сладостями, провожали домой. Во многих станицах заведены были поночёвки парней («без греха») (91).
Девушки не могли первыми признаваться в своих чувствах. В редких случаях могли об этом намекнуть через свою подругу или используя «язык» вещей–подарков (вышитые платочки, кисеты), угощая парня семечками, кабачками* (92). В некоторых станицах «старшина» / «атаман» определял, кто кого будет провожать.
Если девушки отказывали парню в ухаживании (что позором не считалось), – те могли прибегнуть к угрозам, запугиванию или побоям (93). Иногда поведение таких молодёжных компаний выходило за пределы нормы и тогда станичные общества вынуждены были вмешиваться: устанавливали время их окончания (20, 23 часа), формы наказания для нарушителей (штраф, арест). Поводом для этого являлось то, что парни били девушек, сквернословили, снимали и заносили ворота тех хозяев, которые не пускали своих дочерей на «вулыцю», мазали дёгтем ворота непокорным девушкам (а также действительно гулящим), драки, курение, распитие спиртного (94). Парней, которые возвращались домой с гулянок поздно, называли «шатало», «пэс / пёс биздомный», «волоцюга» и т.п.
Однако, в целом это были самоорганизующиеся и самоконтролирующиеся коллективы, изгонявшие, позорившие нарушителей.
Зимние встречи выглядели иначе. Они проходили в чьём-либо доме (или у девушек с одного края поочерёдно, или у вдовы, или в домах бедных семей за умеренную плату). Как правило, девушки на вечерницах посиделках занимались каким-либо рукодельем. Это продолжалось только до тех пор, пока парни не приходили с вином, купленными «в складчину», музыкой. Работа сменялась играми, песнями, шутками, в том числе «непристойного характера» (95). Загадывали и загадки, в том числе и двусмысленного содержания. Например, – Бабынэ рэмэсло / рымисло кругом дирочкы (мохом) обросло? (Пяльцы). Почти все игры, впрочем также как и «на улице», сводились к поцелуям («вышенкы», «моргун», «голубка», «верю, не верю», «еду, еду к старому деду» и др.) (96).
Важное место во взаимоотношениях парней и девушек занимала любовная магия, приворотные и отворотные действия и «молитвы». В одних случаях обращались за помощью к ворожкам, колдуньям. В других обходились своими силами. Чаще всего к этим средствам прибегали девушки, реже парни. Действия могли быть коллективными или индивидуальными (чаще) Например, девушки закапывали живого рака в том месте, где собиралась их «улица» чтобы парни ходили. (Рак подгребает к себе, под себя клешнями, как бы подгребает парней). Или девушка «разрезала» крестообразно землю ножом со словами: «Ой, зымля моя матинка, я молю тэбэ с такою прычиною, розлучи мого вирного (имя) с дивчиною (имя)». Брали этой земли в фартук и на раccвете (до восхода) обсыпали этой землёй парня и девушку.
В любовной магии использовались также семена наговоренного мака, земля «со следа любимого» (сам будет бегать следом). Парни с этой же целью использовали определённые косточки летучей мыши, ежа, лягушки, змеи (97). Применялись и многие другие средства.
Узнать о замужестве / женитьбе, о будущем муже / жене старались и с помощью гаданий, которые проводились на зимние святки (98). Однако в основном это были девичьи гадания. Парни к этому средству прогностики прибегали редко. Но в ряде гаданий девушки, выходя из церкви или из дома с пирогом, именно у первого встречного мужчины (или у первого встречного мужчины, несущего воду) спрашивали имя суженого. В других гаданиях могли использоваться элементы мужского костюма.
В некоторых станицах в крупные праздники у церкви или на тичку (базаре) устраивались смотрины невест. Девушки водили хороводы или стояли кружками, а парни, выбрав понравившуюся, отводили в сторону, показывали родителям и старались отобрать у девушки карман. Отобранный карман означал согласие на сватовство (99).
При создании семьи инициативу проявляли жених или его семья, род. Практиковались две формы заключения брака: с согласия девушки или без (её могли выкрасть). В последнем случае устраивалась погоня, потерпевшая сторона мстила (100). Основной же формой являлся договор через сватовство.
На первом этапе освоения Кубани славянами достаточно частыми были поздние браки. В последующем брачный возраст мужчин стал равняться 17 – 18 годам. Однако в конце XIX – нач. XX в. многие станичные общества стали принимать решения о целесообразности для казаков вступления в брак после службы (101).
Несмотря на то, что парни по сравнению с девушками обладали гораздо большей свободой в этом вопросе (выбор невесты, время обзаведения семьёй), окончательное решение принимали родители, родственники и, прежде всего, старшие мужчины (отец, дед).
Важная роль мужского начала в свадебной обрядности очевидна, особенно с учётом цели брачного союза. Однако, на различных его этапах и в связи с конкретными его ритуалами она не одинакова.
В целом ритуально-обрядовый блок традиционной культуры обладает своей спецификой. В нем четко прослеживается оппозиция мужского – женского начал на языковом, персонажном уровнях и в самых различных кодах – предметном, акциональном и т.д. (102). Однако многокомпонентность и повышенная семиотичность (этой части культуры требует специального изучения и отдельного освещения. Поднятая проблема на ритуально-обрядовом материале будет рассматриваться нами в дальнейшем.
Таким образом, на протяжении длительного периода в казачьей среде доминирующей и определяющей являлась мужская субкультура. Ее качественными характеристиками являлись: высокостатусное положение мужчины, биосоциальнае (половая) однородность, достаточно полный компонентный состав (материальная, духовная, соционормативная компонента), наличие ритуалов перехода из мужского, военного мира в гражданский и наоборот.
С налаживанием семейного, гражданского быта эта роль мужской субкультуры существенно не изменилась. Гражданский мир, выполняя важную роль (экономическую, физического воспроизводства, этносоциальной интеграции (и идентификации), тем не менее занимал подчиненное положение по отношению к войсковому миру. В советский период, после разрушения, уничтожения войсковой общины, значимость мужской субкультуры в целом резко снижается. Многие ее компоненты находились под запретом. В большей степени прежние отношения сохранялись в семьях и неформальных объединениях (подростковых и молодежных группировках).

ПРИМЕЧАНИЯ:
1.    См., например, И. Д. Попка. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. В двух частях. СПб., 1858; Ф. А. Щербина. История Кубанского казачьего войска. Т. 1, 2. Екатеринодар, 1910, 1913; Кубанские станицы. М. 1967; О. В. Матвеев. Форменная одежда казаков-линейцев Кубани. Краснодар – Армавир, 1995; Кубанское казачество: история, этнография, фольклор. М., 1995; и др.
2.    Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. (Древний период). М., 1965. С. 175 – 178.
3.    Т. В. Цивьян. Оппозиция мужской / женский и ее классифицирующая роль в модели мира // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб., 1991. С. 77 – 78 и др.
4.    Н. И. Толстой. “Мужские” и “женские” деревья и дни в славянских народных представлениях // Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии (и этнолингвистике. М., 1995. С. 333 – 340; М. М. Валенцова. Отражение категории “мужской – женский” в календарной обрядности славян // Славянские этюды. Сборник к юбилею С. М. Толстой. М., 1999. С. 116 – 133; Топорков А. Л. Из наблюдений над функциями категории рода в этнодиалектных текстах // СБЯ. 1993. С. 55 – 59; и др.
5.    См., например, Н. И. Бондарь. Модель традиционной культуры кубанского казачества // Кубанское казачество: история, этнография, фольклор. М., 1996. С. 49 и др.
6.    В. П. Трут. Явление казачества в истории и культуре России // Дикаревские чтения (5). Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1998 г. Материалы региональной научно-практической конференции. Краснодар, 1999. С. 8.
7.    См., например, Д. И. Эварницкий. История запорожских казаков. М., 1900. Т. 1. С. 143 – 162, 376 – 382; А. И. Ригельман. История о донских казаках. М., 1846. С. 25 и др.
8.    А. О. Скальковський. Iстореiя ново? сiчi, або останнього коша запорозького. Днiпропетровськ, 1994. С. 211.
9.    Там же.
10.    А. И. Ригельман. Указ. работа. С. 25.
11.    Государственный архив Краснодарского края (ГАКК). Ф. 250. Оп. 2. Д. 38. Лл. 179, 180, 189.
12.    История Дона с древнейших времен до падения крепостного права. Ростов н/Д, 1973. С. 154.
13.    Полевые материалы Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции 1999 г. (ПМ КФЭЭ-99). Аудиокассета (АК) № 1988. Станица (Ст.) Прочноокопская. Информатор (Инф.) Жогина К. Е., 1920 г. р.
14.    ПСЗ. Т. 23. С. 17055.
15.    Энциклопедический словарь по истории Кубани. С древнейших времен до октября 1917 года. Краснодар, 1997. С. 234.
16.    Кубанский казачий листок. 1912 г. 31 авг.
17.    ГАКК. Ф. 670. Д. 4. Л. 16-об.
18.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 812. Ст. Калужская. Инф. Павленко И. С., 1907 г. р.
19.    Детские игры и забавы в некоторых станицах Кубанской и терской областей // Традиционная культура: природа, общество, человек. Вып. 1. Традиционная культура и дети. Краснодар, 1993. С. 142 – 213.
20.    Кубанские областные ведомости (КОВ). 1911, 16 июня.
21.    КОВ. 1893. № 55, 51; 1909, 19 июня; Кубанский край. 1914, 15 апр.; и др.
22.    ПМ КФЭЭ-98. АК № 1692. Карачаево-Черкесская республика (КЧР). Ст. Кардоникская. Инф. М. Я. Могильный.
23.    Фототека отдела фольклора и этнографии Краевого государственного творческого научно-образовательного учреждения "Кубанский казачий хор".
24.    Дмитренко И. Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска. СПб., 1896. Т. III. С. 585 – 586.
25.    Там же.
26.    КОВ. 1891. № 3.
27.    ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Лл. 4, 4-об., 6-об., 7, 7-об.
28.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 802. Ст. Новодмитриевская. Инф. Е. Ф. Неживая, 1911 г. р.
29.    ПМ 1975 – 1978 гг. Ст. Старолеушковская. Т. I. С. 62; ГАКК. Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 9. (Ст. Чамлыкская).
30.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 812. Ст. Калужская. Инф. Павленко И. С., 1907 г. р.
31.    Дмитренко И. Т. III. С. 104.
32.    Кубанские станицы. М., 1968. С. 154.
33.    КОВ, 1911, 16 июня; КОВ, 1873, № 14.
34.    Кубанские станицы. М., 1968. С. 237.
35.    КОВ. 1901, 29 марта.
36.    Дмитренко И. Т. III. С. 340 – 341; 353 – 355; Положение об общественном управлении станиц казачьих войск Высочайше утвержденное 3 июня 1891 г. // Из культурного наследия славянского населения Кубани. Краснодар, 1999.
37.    Дмитренко И. Т. III. С. 340 – 341.
38.     См. об этом Бондарь Н. И. К вопросу об эволюции казачьей общины на Кубани // Археолого-этнографические исследования Северного Кавказа. Краснодар. 1984. С. 161 – 165.
39.    Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей кубанского казачества // Из культурного наследия славянского населения Кубани. Краснодар, 1999. С. 11 – 12.
40.    Дмитренко И. Т. III. С. 423.
41.    Там же.
42.    Кирей Н. И. Войсковые регалии кубанского казачества // Дикаревские чтения (1). Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1994 г. Белореченск, 1995. С. 24.
43.    Кирей Н. И. Указ. работа. С. 26.
44.    Дмитренко И. Т. VI. С. 11.
45.    Попка И. Д. Черноморские казаки... С. 140 – 141, 148; КОВ, 1892, № 26; и др.
46.    Попка И. Д. Указ. работа. С. 142, 148 и др.
47.    Попка И. Д. Указ. работа. С. 159.
48.    ГАКК. Ф. 670. Оп. 1. Д. 23. Лл. 83 – 84; и др.
49.    КОВ, 1892, 4 июля; Кубанский курьер, 1909, 20 июня.
50.    ГАКК. Ф. 670. Д. 17. Л. 63.
51.    КОВ, 1893, № 68.
52.    КОВ, 1887, № 40; КОВ, 1892, № 3.
53.    Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска . Екатеринодар. Т. II.
54.    Попка И. Д. Указ. работа. С. 166 – 167.
55.    Попка И. Д. Указ. работа. С. 50.
56.    Кубанский казачий листок. 1912. 17 марта.
57.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 812. Ст. Калужская. Инф. Павленко И. С., 1907 г. р.
58.    Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей... С. 16.
59.    КОВ, 1909. 12 мая (статья П. Карцева); КОВ, 1911. 2 марта (статья П. Орлова)
60.    КОВ, 1906. 28 апреля.
61.    Ст. Старолеушковская. ПМ. Т. 2. Гл. 2. С. 19 (§ 55).
62.    Горбанёв П. Суеверия, приметы, поверия, гадания и заговоры, распространенные среди жителей г. Ейска // СМОМПК. Тифлис. 1893. Вып. 16. С. 267.
63.    Харламов М. Суеверия, поверья, приметы, заговоры, собранные в г. Ейске // СМОМПК. Тифлис, 1901. Вып. 29. С. 12.
64.    Харламов М. Указ. работа. С. 40.
65.    См., например, Воронин В. В. Запреты, связанные с рождением ребенка в традиционной культуре восточнославянского населения Кубани // Дикаревские чтения (4). Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1997 г. Белореченск, 1998. С. 40 – 44.
66.    Живило К. Народные приемы ухода за роженицами и новорожденными в некоторых станицах Кубанской области // СМОМПК. В. 16. Тифлис, 1893. С. 22.
67.    Живило К. Указ. работа. С. 22 – 23; ПМ КФЭЭ-99. АК № 1752. Ст. Нововладимирская. Инф. Карпачёва П. И., 1911 г. р.
68.    Ст. Старонижестеблиевская. ПМ. Т. 1. Гл. 2. С. 39. (§ 204).
69.    Живило К. Указ. работа. С. 37; ГАКК. Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 2.
70.    Живило К. Указ. работа. С. 32.
71.    Харламов М. Суеверия, поверья... Вып. 29. С. 12.
72.    ПМ КФЭЭ-99. АК № 1752. Ст. Нововладимирская. Инф. Карпачёва П. И., 1911 г. р.
73.    Живило К. Указ. работа. С 19.
74.    КОВ. 1895. № 68.
75.    ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 25 (х. Азовский).
76.    ПМ КФЭЭ-98. АК № 1480. Ст. Преградная, КЧР. Инф. Черноусова Е. К., Ивахно Е. М.; ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Лл. 3-об. – 4 (ст. Чамлыкская); ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 25; ПМ КФЭЭ-99. АК № 1752. Ст. Нововладимирская. Инф. Карпачёва П. И., 1911 г. р.
77.    Бондарь Н. И. “Мышка, мышка ...”: образ и ритуал // Бондарь Н. И. Традиционная культура Кубанского казачества. Избранные работы. Краснодар, 1999. С. 139 – 146.
78.    Харламов М. Суеверия, поверья... С. 15.
79.    ПМ КФЭЭ-99. Ст. Расшеватская (Ставропольский край). Полевой дневник. Богатырь Н. В. Инф. Кораблинов П. П., 1925 г. р, Кораблинова Р. С., 1930 г. р.
80.    ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Лл. 6-об – 7; ПМ КФЭЭ-95. АК № 802. Ст. Новодмитриевская. Инф. Е. Ф. Неживая, 1911 г. р.
81.    ГАКК, Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 7.
82.    ПМ. Т. 1. С. 137. Ст. Тбилисская.
83.    КОВ. 1896, 26 ноября, 1 декабря.
84.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 812. Ст. Калужская. Инф. Павленко И. С., 1907 г. р.
85.    ПМ 1975 – 1981. Ст. Старолеушковская. Т. 1. С. 66.
86.    ПМ КФЭЭ-94. АК № 621. Ст. Чернореченская. Инф. Телеусова Г. Н.
87.    Харламов М. Суеверия, поверья... С. 47.
88.    ПМ КФЭЭ-95. АК № 807. Ст. Калужская. Инф. Федина А. Ф., 1903 г. р.
89.    См., например, КОВ, 1880, № 41; ПМ 1975 – 1981. Ст. Старолеушковская, Тбилисская и др. Т. 1. С. 82, 141; ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. I. Д. 129. Л. 7.
90.    КОВ, 1901, 20 окт.
91.    ПМ 1975 – 1981. Ст. Тбилисская, Новопокровская, Петровская. Т. 1. С. 142, 165, 187; КОВ, 1901, 20 окт.
92.    Кубанский край, 1913, 3 августа; ПМ 1975 – 1981. Ст. Новопокровская, Старолеушковская, Петровская и др. Т. 1. С. 165, 189.
93.    См., например, Зелинская Е. И. “Дай семечек. – Поцелуй семь девочек” (к символике ухаживания) // Дикаревские чтения (5). Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1998 г. Материалы региональной научно-практической конференции. Краснодар, 1999. С. 102 – 104.
94.    КОВ, 1880, № 41; ПМ 1975 – 1981. Ст. Петровская и др. Т. 1. С. 189.
95.    КОВ, 1898, 20 февр.; 1895 № 230, 231, 232.
96.    КОВ, 1887, № 12; ГАКК. Ф. 465. Оп. I. Д. 4. Лл. 1-об., 2.
97.    ПМ 1975 – 1981. Ст. Васюринская, Старонижестеблиевская, Тбилисская и др. Т. 1. С. 56, 138.
98.    Горбанёв П. Суеверия... С. 271; Семёнов П. Несколько страничек из жизни казаков ст. Слепцовской, Сунженского отдела, Терской области // СМОМПК. Вып. 16. Тифлис, 1893. С. 166; Харламов М. Суеверия, поверья... С. 8 – 12; ПМ 1975 – 1981. Т. 1. С. 182, 187, 218.
99.    КОВ, 1900, 2 ноября; ПМ 1975 – 1981. Ст. Старолеушковская, Тбилисская, Новопокровская и др. Т. 1. С. 84, 144, 165.
100.    Васильев Н. Свадьба в ст. Ладожской Кубанской области // СМОМПК. В. 29. Тифлис, 1901. С. 49 – 50; ГАКК. Ф. 670. Оп. I. Д. 4. Л. 10; ПМ 1975 – 1981. Т. 1. С. 85, 143, 166.
101.    КОВ, 1909, 24 декабря. Такого рода информация содержится и полевых материалах КФЭЭ.
102.    См., например, КОВ, 1902, № 54 (ст. Родниковская).
103.    Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. СПб., 1993.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе