Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Христианская вера у казаков на Дону

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 3178

Конфликт митрополита Филиппа с московским царем Иваном IV вполне можно расценить как проявление той реакции церкви на явный захват Москвой чужих земель – на нарушение статус-кво в епархии. Мало того, конфликт, возможно, и есть своеобразная прелюдия 1666 года. Без одного не было бы и другого!Под личиной опричнины – в первую очередь в Москве! – проводилась чистка русского общества. И усиление власти царя. Все это было далеко не случайным.
Ведь высшее общество на Руси никогда не было чисто русским. Достаточно, например, обратиться к родословной книге российского дворянства, чтобы убедиться: более половины дворян – выходцы из половецкой Степи. Они тюрки-кипчаки.
Голицыны, Куракины, Годуновы и десятки других родов – выходцы из Степи. Они бежали из родных степей во время нашествия туда монголов, потому что хан Батый отдал приказ об уничтожении половецкой знати, но церковь он не тронул, духовенство осталось в Степи (сын Батыя, Сартах, как известно, был дьяконом). Мало кому известно, что монголы сперва склонялись к христианству. В Европе они получили имя «желтых крестоносцев». Первое, что сделал Батый, придя в Степи к власти, построил христианский храм. Семья Батыя крестилась. Сам Батый креститься побоялся, узнав, что в храм заносят покойников. Уже перед входом в храм он изменил свое решение, хотя вся его семья окрестилась днем раньше. Не вызывает сомнений, что и при монголах, и после распада их империи общая церковная епархия в Восточной Европе, куда по-прежнему входили и Степь, и Русь, сохранялась. Если и были в ней изменения, то незначительные. Например, в то время в Степи появились разнообразные христианские секты, а также мусульманские и буддийские общины, которые свидетельствовали об ослаблении влияния Древлеправославной церкви.

Патриарх Никон

Патриарх Никон (в миру Никита Минов) родился в 1605 году в селе Вельдеманово (в пределах нынешнего Макарьевского района Нижегородской области), в семье крестьянина. Рано лишившись матери он вытерпел много горя от злой мачехи. Впрочем, ему удалось выучиться грамоте, и уже отроком он очень увлекался чтением. В 1617 году, двенадцати лет от роду, Никита ушёл из семьи в Макарьев-Желтоводский монастырь на Волге, имевший в то время большую библиотеку. От природы очень способный, Никита успел приобрести в монастыре много знаний, так и не приняв монашеского сана, – отец убедил его вернуться домой. После смерти отца Никита женился. Хорошо умеющий читать и понимать церковные книги, он сначала нашёл себе место причётника[34], а потом, посвятившись, и священника одной из сельских церквей.

Никита-священник вскоре получил такую славу, что был приглашён в Москву, где впоследствии имел свой приход в течение десяти лет. Потеряв троих детей, он убедил жену постричься в монахини, а сам удалился в Анзёрский скит на Белом море (близ Соловецкого монастыря), где постригся, получив монашеское имя Никон. В 1642 году он перешёл в Кожеозёрскую пустынь[35] (близ реки Онеги), где уже в следующем году стал игуменом. В 1645 году Никону пришлось быть в Москве по делам своей обители и лично явиться к царю Алексею Михайловичу.[36] Царь, человек религиозный[37], был поражён «величественной наружностью сурового монаха и его сильной речью»[38]. Царю до такой степени понравился кожеозерский игумен, что он велел ему остаться в Москве, и, по царскому желанию, патриарх Иосиф посвятил его в сан архимандрита Новоспасского монастыря. В 1648 году царь настоял на посвящении его в митрополиты[39] и назначении в Новгород Великий. Алексей Михайлович был доверчив к тем, кого особенно любил. Помимо всех официальных властей, он возложил на Никона обязанность следить не только за церковными делами, но и за мирским управлением, доносить ему обо всем и давать советы. Это приучило митрополита и в будущем заниматься мирскими делами. Митрополит устраивал также богадельни для постоянного призрения убогих и брал у царя средства на их держание. Благодаря этим поступками Никон стал народным заступником и любимцем набожного царя. Он посещал тюрьмы, расспрашивал обвинённых, принимал жалобы, доносил царю, вмешивался в управление, давал советы, и царь всегда слушал его. В письмах своих к Никону царь величал его «великим солнцем сияющим», «избранным крепкостоятельным пастырем», «наставником душ и телес», «милостивым, кротким, милосердным» и т. п. В 1648 году царь настоял на посвящении его в митрополиты[40] и назначении в Новгород Великий. В Новгороде Никон проявил большие административные способности и необыкновенное мужество при усмирении в 1649 году мятежа против царского наместника. Сам Никон в своём письме к государю рассказывает, что когда он вышел уговаривать мятежников, то они его ударили в грудь, били кулаками и каменьями. «И ныне, -- писал он, -- лежу в конце живота, харкаю кровью и живот весь распух; чаю скорой смерти, маслом соборовался»; но относительно того, в какой степени можно доверять этому письму, следует заметить, что в том же письме Никон сообщает, что перед этим ему было видение: увидел он на воздухе царский золотой венец, сперва над головой Спасителя на образе, а потом, над своей собственной. В этом рассказе видно стремление митрополита к союзу светской и духовной власти в лице одного человека - Никона. Однако, несмотря на эти высказывания митрополита, царь во всем поверил Никону, хвалил его за крепкое стояние и страдание и еще более стал благоговеть перед ним. Но митрополитом Новгородским Никон пробыл всего четыре года. В 1652 году, после смерти патриарха[41] Иосифа[42], царь Алексей Михайлович пожелал избрания в патриархи Никона. 22 июля царь Алексей Михайлович, окруженный боярами и бесчисленным народом, в Успенском соборе, перед мощами св. Филиппа, стал кланяться Никону в ноги и со слезами умолял принять патриарший сан. «Будут ли меня почитать, как архипастыря[43] и отца верховнейшаго и дадут ли мне устроить церковь?» -- спросил Никон. Царь, а за ним духовные власти и бояре поклялись в этом. 25 Июля Никон сделался патриархом. Начиная с этого времени, государь и патриарх ещё больше сближаются, все важные государственные решения принимаются только с благословения Никона, Таким образом, до начала церковной реформы царь Алексей Михайлович и митрополит Никон составляли единство политической и духовной власти. Этому способствовал сам государь: мягкость характера, добродушие, его неспособность к государственному управлению. В основе союза патриарха и царя лежали общие мировоззренческие взгляды на религию, на догматы православия, её место в жизни человека (Алексей Михайлович и Никон были глубоко религиозными людьми). Возможно, царь, не находящий поддержки своих идей среди боярства, увидел в Никоне человека, способного поддержать любые начинания ещё не очень опытного правителя. С этого момента Никон начинает всерьёз задумываться над тем, чтобы унифицировать церковные службы, обряды, иконы, а также богослужебные книги. Никон убеждает Алексея Михайловича в проведении церковной унификации, поэтому циркуляром 1653 года патриарх предписал приступать к реформе. В 1654 году, через два года после вступления на патриарший престол, Никон созвал русских архипастырей на собор, на котором они признали необходимость исправления богослужебных книг и обрядов, что было закреплено соответствующим соборным актом. Между тем с Востока вернулся монах Арсений Суханов, посланный туда ещё ранее для собирания древнейших греческих рукописей, и привёз с собой свыше шестисот древних книг (некоторые из них были написаны более пятисот лет назад). Несомненно, властный патриарх оказывал влияние на исправление церковных книг, исходя не только из своих собственных взглядов на богослужение. В 1655г. на созванном им Соборе патриарх выступил против Соборного Уложения, по которому духовенство становилось подсудным светскому суду, он открыто назвал Уложение «беззаконной книгой», «проклятым законоположением». Никон выступал за восстановление судебного и иного иммунитета церкви, как это и предписывалось каноном. Постепенно все более четко проявлялись политические замыслы Никона. Лейтмотив взглядов Никона выражен им же самим в словах: «Я русский и сын русского, но мои убеждения и вера - греческие». В слове «греческие» прослеживается не просто грекофильство патриарха, а стремление возрождения византинизма. Также как и Москва -- третий Рим, Никон стремился к возвеличиванию русской церкви. До этого вожделенного события Москва обустраивалась как Царьград. Так Красная площадь была организована как церковь, где алтарём служил Собор Покрова Пресвятой Богородицы.

Да и всю Москву он строил как священное место. Патриарх так же курировал строительство Новоиерусалимского монастыря и в идее византинизма находил поддержку царя. В 1657 году в сорока верстах от Москвы Никон купил у владельца Роману Боборыкину, на реке Истре часть его земли с селом и начал основывать там монастырь. Сперва он построил деревянную ограду с башнями, а в середине деревянную церковь и пригласил на освящение церкви царя Алексея Михайловича. «Какое прекрасное место», -- сказал царь, -- «как Иерусалим!». Патриарху понравилось это замечание, и он задумал создать подобие настоящего Иерусалима. Пока Никон занимался своей новой обителью, на Алексея Михайловича начали оказывать влияние враги патриарха. Они, видимо, задели чувствительную струну в сердце царя, указав ему, на то, что он не один самодержец, что, кроме него, есть еще другой великий государь. Алексей Михайлович, не ссорясь с Никоном, стал отдаляться от него. года В 1658 году в Москву приехал грузинский царевич Теймураз. Окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, расчищавший в толпе путь для грузинского царевича, ударил по голове палкой патриаршего боярина. Патриарший боярин вернулся к Никону и пожаловался на обиду. Никон написал царю письмо, в нём он просил суд за оскорбление своего боярина. Государь отвечал ему собсвенноручно: «Сыщу и по времени сам с тобою видеться буду». Однако прошел день, другой: царь не повидался с Никоном и не учинил расправы за оскорбление его боярина. Наступило 8 июля, праздник иконы Казанской Богородицы. Никон послал к царю священника с вестью, что он идет в церковь. Алексей Михайлович не пришел; не было его в церкви и в день праздника. Патриарх понял, что царь озлобился на него. 10 июля был праздник ризы Господней. Никон посылал к царю перед вечернею, а потом и перед заутренею. Царь не пришел. Самолюбие Никона было уязвлено до крайней степени. Он стал думать и решился произнести торжественно отречение от патриаршей кафедры, вероятно, рассчитывая, что кроткий и набожный царь испугается и поспешит помириться с первосвятителем. В тот же день патриарх отслужил в Успенском соборе литургию, а во время причастия отдал приказ, никого не выпускать из церкви, потому что он намерен прочитать поучение. Рассказав сначала слово из Златоуста, Никон повёл речь о себе. «Ленив я стал», -- сказал он, -- «не гожусь быть патриархом, окоростевел от лени, и вы окоростевели от моего неучения. Называли меня еретиком, иконоборцем, что я новые книги завел, камнями хотели меня побить; с этих пор я вам не патриарх... Окончив свою речь, Никон разоблачился, ушел в ризницу, написал царю письмо, надел мантию и черный клобук, вышел к народу и сел на последней ступени амвона, на котором облачаются архиереи. Встревоженный народ кричал, что не выпустит его без государева указа. Между тем царь уже узнал о том, что происходит в Успенском соборе. Алексей Михайлович дважды посылал к Никону боярина Трубецкого с требованиями прекратить гневить царя и не оставлять патриаршества. На что Никон в весьма резкой форме отвечал: «Даю место гневу царского величества. Бояре и всякие люди церковному чину обиды творят, а царское величество управы не дает и на нас гневает, когда мы жалуемся. А нет ничего хуже, чем царский гнев носить»». Правитель церкви сам отрекся от управления ей - случай не редкий в церковной истории. Но Алексей Михайлович начал колебаться; с одной стороны, в нем говорило прежнее дружеское чувство к Никону, а с другой -- бояре настраивали его против бывшего патриарха, представляя ему, что Никон умалял самодержавную власть государя. Смиренная жизнь Никона продолжалась недолго, вскоре он вновь начинает вмешиваться в дела церкви, это обстоятельство опять вооружило против него царя, и государь, по наговору бояр, запретил общаться и всячески контактировать с Никоном, он также приказал сделать обыск в его бумагах и перестал оказывать ему прежние знаки внимания. В феврале 1660 года, в Москве, был созван собор, который постановил не только избрать другого патриарха, но и лишить Никона чести архиерейства и священства. Никон отвечал, что если его позовут в Москву, то он даст свое благословение ново-избранному патриарху, а сам удалится в монастырь. Никон написал царю длинное и резкое письмо, называл церковь гонимою. Никон в том же письме рассказывал, что ему было видение во время дремоты в церкви на заутрени: являлся ему митрополит Петр и повелел сказать царю, что за обиды, нанесенные церкви, был два раза мор в стране, и царское войско терпело поражение. Вслед за тем Никону, как он уверял, представился царский дворец, и некий седой муж сказал: «Псы будут в этом дворе щенят своих родить, и радость настанет бесам от погибели многих людей». Само собой разумеется, после этого письма примирение царя с патриархом стало невозможным. Никон написал царю длинное и резкое письмо, называл церковь гонимою. Никон в том же письме рассказывал, что ему было видение во время дремоты в церкви на заутрени: являлся ему митрополит Петр и повелел сказать царю, что за обиды, нанесенные церкви, был два раза мор в стране, и царское войско терпело поражение. Вслед за тем Никону, как он уверял, представился царский дворец, и некий седой муж сказал: «Псы будут в этом дворе щенят своих родить, и радость настанет бесам от погибели многих людей». Само собой разумеется, после этого письма примирение царя с патриархом стало невозможным. Никон был, раздражён до крайности. Отслужив в Воскресенском монастыре молебен, он произнес проклятие, выбирая пригодные слова. («Молитва его да будет грехом, да будут дни его кратки, достоинство его да получит другой; дети его да будут сиротами, жена его вдовою; пусть заимодавец захватит все, что у него есть, и чужие люди разграбят труды его; пусть дети его скитаются и ищут хлеба вне своих опустошенных жилищ. Пусть облечется проклятием, как одеждою, и оно проникнет, как вода, во внутренности его и, яко елей, в кости его», и пр.). Набожный царь пришел в ужас, собрал у себя архиереев, жаловался и говорил: «Пусть я грешен; но чем виновата жена моя, и любезные дети мои, и весь двор мой, чтобы подвергаться такой клятве?». Все, кто был в церкви не показали ничего обличающего и говорили о том, что патриарх относил своё проклятие не к царю. Интересен тот факт, что для Никона ничего не стоило изречь церковное проклятие по собственным делам. В это время приближённым Алексея Михайловича становится грек - митрополит газский, Паисий Лигарид, ученый человек, получивший образование в Италии; впоследствии в Палестине он был посвящен в архиерейский сан, но подвергся гонениям иерусалимского патриарха Нектария за латиномудрствование. Никон, еще до своего отречения пригласил его в Москву, надеясь найти себе защитника в этом греке. Однако когда он увидел, что выходки Никона до такой степени раздражили царя и бояр, что на примирение надежды не было, тогда он открыто становится на сторону врагов патриарха. Паисий Лигарид так передал царю своё впечатление о патриархе: "Лучше бы мне не видать такого чудища, лучше оглохнуть, чем слушать его циклопские крики! Если бы его кто увидел, то почёл за бешеного волка". Как только Никон встретил Лигарида, он обругал его, назвал самоставником, вором и собакой. Никон, узнав, что его враги собирают над ним грозу суда вселенских патриархов, попытался снова сблизиться с царем и написал ему письмо, в котором предостерегал государя от проведения собора. 19 декабря 1664 года Никон со свитой, состоящей из монахов Воскресенского монастыря, ночью въехал в Кремль и неожиданно вошел в Успенский собор в то время, когда там служилась заутреня и читались кафизмы. Царь, слушавший заутреню в своей домовой церкви, немедленно послал звать властей и бояр. В Успенский собор посланы были те же лица, которые бранились с Никоном в Воскресенском монастыре (Одоевский, Стрешнев и Алмаз Иванов), и сказали ему: «Ты самовольно покинул патриарший престол и обещался вперед не быть патриархом; уже об этом написано ко вселенским патриархам. Зачем же ты опять приехал в Москву и вошел в соборную церковь без воли государя, без совета освященного собора? Ступай в свой монастырь!». Никон еще раз попытался если не быть на патриаршестве, то, по крайней мере, покончить дело без вселенских патриархов, сколько-нибудь достойно для своего будущего существования. С этой целью он благословил избрать другого патриарха, отрёкся от всякого вмешательства в дела, просил лишь оставить за ним патриарший титул, монастыри, построенные им, со всеми их вотчинами, также хотел, чтобы новый патриарх не касался их, и, чтобы эти монастыри не подлежали мирским судам. Надеясь на удовлетворение этих просьб, Никон прощал и прощал всех, кого прежде проклинал. послал своего родственника, жившего в Воскресенском монастыре, пробраться в Турцию и доставить письмо константинопольскому патриарху. В этом письме он изложил всю свою распрю с царем и боярами, порицал Уложение (как приведено выше), осуждал поступки царя, замечал, что Алексей Михайлович «весь род христианский отягчил данями сугубо и трегубо». Но больше всего жаловался на Паисия Лигарида, указывая на то, что он верует по римски, а также принял от папы рукоположение, в Польше служил в костеле римско-католическую обедню, но несмотря на эти обстоятельства царь его приблизил к себе, слушается его и сделал председателем на соборе. Однако это письмо не дошло к Дионисию. За Никоном и всеми его поступками зорко следили и его письмо было доставлено Государю. 2 Ноября 1666 года для рассмотрения дела Никона в Москву приехали Александрийский патриарх Паисий и Антиохийский Макарий. После первых церемоний и угощений они предварительно занялись исследованием дела, которое им предстояло решить. В помощь им были назначены два архиерея и Паисий Лигарид, который стал докладчиком по делу Никона перед вселенскими патриархами. Он составил обвинительную записку против московско-го патриарха. В своей Лигард записке старался настроить Паисия и Макария против Никона, утверждал, что будто московский патриарх посягал на право и власть вселенских патриархов. Царь прежде всего жаловался, что Никон оставил церковь на девятилетнее вдовство, из-за чего восстали раскольники и мятежники. Патриарх Никон прямо обвинял Паисия в латинстве перед Дионисием, находил незаконным собор, на котором Лигарид был председателем, и писал так: «С этого беззаконного собора прекратилось соединение святой восточной церкви, и мы от благословения вашего отлучились, а начаток волями своими приняли от римских костелов». Александрийский патриарх в звании судьи вселенной, произнес приговор, в котором было сказано, что, по изволению Святого Духа и по власти, данной патриархам, с согласия других патриархов, постановляют, что «отселе Никон, за свои преступления, более не патриарх и не имеет права священнодействовать, но именуется простым иноком, старцем Никоном» 12 декабря собрались вселенские патриархи и все духовные члены собора в небольшой церкви Благовещения, в Чудовом монастыре. Привели Никона. Приговор был произнесён повторно, в нём обвиняли бывшего московского патриарха главным образом за то, что он произносил хулы: на государя, называя его латиномудренником, мучителем, обидчиком; на всех бояр; на всю русскую церковь, говоря, будто она впала в латинские догматы; а в особенности обвинения, направленные на газского митрополита Паисия, к которому питал злобу за то, что он говорил всесветлейшему синклиту о некоторых гражданских делах Никона, обвиняли его в жестокости над подчиненными, которых он наказывал кнутом, палками, а иногда и пытал огнем. На другой день утром царь прислал к Никону Родиона Стрешнева сзапасом денег, мехов и одежд. Однако Никон ничего не принял. Стрешнев сказал, что царь просит прощения и благословения. На что бывший патриарх ответил: «Будем ждать суда Божия!». В Ферапонтовом монастыре (находившемся недалеко от Кирилло-Белозерского монастыря) Никон содержался под надзором присланного архимандрита Новоспасского монастыря. Ему запрещено было писать и получать письма. Он долго не хотел принимать никаких государских запасов. Однако влияние Никона его было так велико, что и ферапонтовский игумен и архимандрит, приставленные к нему, и, наконец, сам царский пристав Наумов величали его патриархом и принимали от него благословения. В Ферапонтовом монастыре (находившемся недалеко от Кирилло-Белозерского монастыря) Никон содержался под надзором присланного архимандрита Новоспасского монастыря. Ему запрещено было писать и получать письма. Он долго не хотел принимать никаких государских запасов. Однако влияние Никона его было так велико, что и ферапонтовский игумен и архимандрит, приставленные к нему, и, наконец, сам царский пристав Наумов величали его патриархом и принимали от него благословения. Царь по прошествии некоторого времени через пристава заговорил со своим прежним другом о примирении. Никон написал царю: «Ты боишься греха, просишь у меня благословения, примирения, но я тебя прощу только тогда, когда возвратишь меня из заточения». В сентябре 1667 года царь повторил свою просьбу, и Никон отвечал, что благословляет царя и все его семейство, но если царь возвратит его из заточения, то он простит и разрешит его окончательно. Но царь не возвращал Никона. Приставленный к бывшему патриарху архимандрит Иосиф в 1668 году сделал донос, что к нему приходили воровские донские казаки и намеревались освободить его из заточения. (На Никоне в то время лежало подозрение в сношениях со Стенькой Разиным. Сам Стенька говорил, что к нему приезжал старец от Никона, но последний уверял царя, что этого никогда не было). Долгие страдания стали подламывать волю Никона. В конце 1671 года он написал царю примирительное письмо и просил прощения за все, в чем был виноват перед царем. «Я болен, наг и бос, -- писал Никон, -- сижу в келье затворен четвертый год. От нужды цынга напала, руки больны, ноги пухнут, из зубов кровь идет, глаза болят от чада и дыму. Приставы не дают ничего ни продать, ни купить. Никто ко мне не ходит и милостыни не у кого просить. Ослабь меня хоть немного!». Алексей Михайлович поверил и, хотя не перевел Никона в другое место, однако приказал содержать его в Ферапонтовом без всякого стеснения. Тогда Никон отчасти примирился со своей судьбой, принимал от царя содержание и подарки, завел собственное хозяйство, читал книги, лечил больных и любил ездить верхом. Стол его в это время не только был обильный, но и роскошный, Кирилловскому монастырю было приказано доставлять ему все необходимое. Несмотря на некоторые улучшения жизни Никона, он заметно слабел умом и телом от старости и болезней; его стали занимать мелкие дрязги: он ссорился с монахами, постоянно был недоволен, ругался без толку и писал царю странные доносы, как, например, на кирилловского архимандрита, который ему «в келью напускает чертей».В последние годы жизни царь был особенно милостив к Никону, посылал ему щедрые подарки и лакомства. Так закончил свою бренную жизнь человек, который "расколол" некогда единую церковь.

Русский царь Алексей Михайлович

Правление Алексея Михайловича ознаменовалось началом процесса сближения русской и западноевропейской культур. Побывав во время войны в Прибалтике, он познакомился с иным укладом жизни, уровнем культуры, с новыми нравами и обычаями. Здоровый, румяный, добродушный, веселый (что неоднократно отмечалось современниками – соотечественниками и иностранцами), Алексей Михайлович на всю жизнь сохранил любовь к искусствам, умел разбираться в литературе, поощрял художников, архитекторов и прочих служителей Муз. Во всех делах и начинаниях царь продолжал, с одной стороны традиции старой Руси, с другой - вводил новшества. Именно при нём в Россию стали приглашаться на службу иноземцы. Большое значение государь придавал распространению новой для России светской культуры, образования. Что касается Никона, то тот, судя по всему, был всего лишь «пешкой» в умелых руках кукловодов, которые стояли не только за ним, но и за самим царём Алексеем Михайловичем. При Алексее Михайловиче на мой взгляд разделение на никониан и приверженцев старой веры произошло не столько из-за новых и старых книг и изменения перстосложения, а изменения, а точнее от крушения царём Алексей Михайловичем вековых традиций русского народа и русской жизни.

Российский Император Пётр Алексеевич (Пётр I)

Алексей Михайлович, а затем и его сынок Пётр реализовал навязанный ему масонами вариант кровавейшего насилия над свободой совести и над волей русского народа и начал замену русской цивилизации на Западную. А так как Православная Русская церковь была обязана освящать действия и реформы царя, то чтобы соответствовать царским реформам сама должна быть сама реформирована, чтобы соответствовать духу времени. Народ это ощутил на себе все эти изменения и выразил своё неудовольствие. В то время все протестные движения выливались в религиозные противостояния, примером могут служить, по-видимому, протестанты. В Германии, гугеноты во Франции и гуситы в Чехии, то и произошёл раскол в Русской Православной церковь. Всю народную ненависть к новым прядкам масоны (закулисные режиссёры преобразований на Руси) умело перевели на патриарха Никона, сделав его козлом отпущения. Когда царь Пётр I начал в полном объёме реализовывать всё начатое Алексеем Михайловичем, то народ русский назвал его антихристом. Раскол принес русскому народу страшные бедствия, которые не окончились и по сей день.

Возведенное в догму представление о Пресвятой Троице - о едином Боге, выступающем в трех лицах (ипостасях), и совершаются почти все церковные обряды и ритуалы путём трехперстного сложение пальцев правой руки при крестном знамении. Стоглавый собор Русской православной церкви повелел совершать крестное знамение следующим образом:

"А тако есть прав? креститися, перв?е полагати рукою на чел? своем, потомъ на персехъ,таже на правомъ плеч?, потомъ на л?вом, тоестьистинное воображенiе крестному знаменiю."[44]

Один из наиболее бескомпромиссных приверженцев новой веры, чудовский архимандрит Иоаким (впоследствии патриарх Московский) откровенно заявил: «Я не знаю ни старой веры, ни новой, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем».

В 1666 году имел место очередной собор русского духовенства. Колокольные звоны в Москве переменились: «звонят к церковному пению дрянью, аки на пожар гонят или врасплох бьют». Что же случилось тогда в Москве? К чему это колокола изменили себе? Тогда только-только закончился Церковны й собор, созванный царем Алексеем Михайловичем якобы для рассмотрения дел насущных, на самом же деле – для устранения ставшего ему ненавистным патриарха Никона. Низложить зарвавшегося патриарха, но увековечить его церковную реформу – решил собор. Так, с тревожных звонов, начиналась новая русская церковь. С этой поры ещё больше усилились гонения на раскольников. Их казнили, сжигали. Но те не сдавались.

 

В современном православии общепризнаны два варианта перстосложения: троеперстие и именословное перстосложение, которое используют священники (и ахиереи) при благословении. Старообрядцы, а также единоверцы используют двоеперстие.[45] Ещё в VI в. Визан тийская Церковь стала настаивать на отказе от двоеперстия. Потому что такое перстосложение ещё с V в. стало символом несториан, выражавших в сложении двух пальцев свою ересь о неслиянности двух природ во Христе. Собор одобрил исправленные книги и постановил вводить их во всех церквях, а прежние книги отбирать и сжигать. Вопрос, зачем Никону понадобились сжигать славянские ведические книги и древние русские харатейные книги, остаётся открытым. Инквизиция , проводимая на Руси Никоном, не жалела никого: в костры отправлялись и бояре, и крестьяне, и церковные сановники. Пётр I с широким размахом продолжил дело Никона в стирании памяти русского народа. И сегодня у русского народа не осталось почти ни одного оригинального документа, летописи, рукописи, книги. при Петре I одновременно было сожжено столько старопечатных книг, что после этого из кострищ выгребли 40 пудов (что равно 655 кг!) расплавленных медных застёжек. С этого собора и начался раскол русской православной церкви. «Новшества» не были приняты во многих местах. Некоторые люди с богословским образованием сразу же увидели отражение союза православной и католической церкви – Флорентийской унии[46]. Раскол стал попыткой сохранить духовный строй Руси, которая с присоединением Украины (1654 год) начала устанавливать контакты с Европой, с целью так называемой "европеизации". Церковная реформа совпала с культурной экспансией Запада, оттого и была так болезненно воспринята. Последователей Никона его противники обидно называли «никонианами» и «щепотниками», а самого патриарха Аввакум называл антихристом и даже предсказывал год наступления его царствования – 1666 (из-за подобных высказываний Аввакум стал личным врагом Никона). Официальная церковь тоже не бездействовала: объявляла староверов еретиками[47] и предавала их анафеме[48], а иных и казнила (так, в 1682 году был сожжён протопоп Аввакум). Во времена реформ Никона горели не только книги, но и люди. Инквизиция шагала не только по просторам Европы, и Русь, к сожалению, затронула не меньше. Жестоким гонениям и казням подвергались русские люди, совесть которых не могла согласиться с церковными нововведениями и искажениями. Многие предпочитали умереть, чем предать веру своих отцов и дедов. Веру православную, а не христианскую. Слово православный не имеет никакого отношения к церкви! Православие означает Славь Правь. Правь – мир Богов, или мировоззрение, которому учили Боги (Богами раньше называли людей, достигших определённых способностей, и вышедших на уровень творения. Другими словами, это были просто высокоразвитые люди). Русская Православная церковь получила свое наименование после реформ Никона, который понял, что победить родную веру Русов не удалось, осталось попробовать его ассимилировать с христианством. Правильное наименование РПЦ МП во внешнем мире «Ортодоксальная автокефальная церковь византийского толка».

Вплоть до 16 века даже в русских христианских летописях не встречается термин “православие” в отношении христианской религии. По отношению к понятию «вера» применяются такие эпитеты, как “божья”, “истинная”, “христианская”, “правая” и “непорочная”. А в иностранных текстах вы и сейчас никогда не встретите это название, так как византийская христианская церковь называется – orthodox, и на русский переводится – правильное учение (в пику всем остальным “неправильным”). Ортодоксия – (от греч. orthos – прямой, правильный и doxa – мнение), “правильная” система взглядов, фиксированная авторитетными инстанциями религиозной общины и обязательная для всех членов этой общины; правоверие, согласие с учениями, проповедуемыми церковью. Ортодоксальной называют главным образом церковь ближневосточных стран (например, греческая ортодоксальная церковь, ортодоксальное мусульманство или ортодоксальный иудаизм). Безусловное следование какому-нибудь учению, твердая последовательность во взглядах. Противоположность ортодоксии – иноверие и ереси. Никогда и нигде в других языках вы не сможете найти термин “православие” относительно греческой (византийской) религиозной формы. Подмена терминов образности внешней агрессивной форме понадобилась потому, что Их образы не срабатывали на нашей русской земле, вот и пришлось мимикрировать под уже имеющиеся привычные образы.

О смешанной дружине темника Нагая вспоминает в начале XIV в. греческий историк Пахимер, о чисто казачьей - говорит сам хан Менгли Гирей в договоре 1471 года, с московским в. князем: "Мне Менгли Гирею-царю твоей земли и тех князей, которые на тебя смотрят, не воевать, ни моим уланам, ни князьям, ни Казакам". Белгородские Казаки отошли к границе московской и вместе с Азовскими и дали начало Северюкам и Донским Казакам. Все они ушли от хана значительно отатаренными, а некоторые, судя по имени, стали мусульманами. После падения Большой Орды, единство на её территории какое-то время удастся поддерживать (казаки в 1502-1503 гг. даже совершают поход против татар на Очаков), но попытки спасти единство и воссоздать государство оказались тщетными. На территории Большой Орды между казаками вспыхивает междоусобная война. Образовывается два юрта: Днепровский и Донской. В составе Днепровского юрта оказываются черные клобуки, чьи предки объединились еще в 40-х годах 12 в. а в составе Донского - все те же племена, которые после 40-х годов 12 века остались кочевать в составе половецких кочевий (сказалась разность судьбы). Междоусобица в Орде заканчивается в 1516 году вытеснением Днепровского юрта на Правобережье Днепра, на территорию, незадолго до этого оставленную местным населением из-за постоянных набегов татар. По завершении войны обе враждовавшие стороны сохранили все атрибуты независимых государств: собственную территорию, собственное войско, собственные органы управления и собственные законы. Получается, что соседи потому и не «лезли» на территорию, на которой когда-то размещалась Большая Орда, что там было кому не только править, но постоять за себя. После ухода на Правобережье Днепра, казаки сосредотачиваются по соседству со славянским населением в лесостепной зоне Правобережья Днепра, где когда то располагалось основное ядро черных клобуков. В народной же памяти этот край остался под названием «Край меда и молока». Казаки охотно сотрудничали с владельцами огромных имений боярами и дворянами. Один этот факт низводит до бессмысленности версию о крестьянах, ставших - Казаками. Социальные антагонизмы в ту пору у Казаков еще не проявлялись. Поэтому они легко сходились с лицами, пользовавшимися во внешнем мире большим авторитетом. Участие титулованных властителей придавало набегу окраску государственной целесообразности, на них ложилась ответственность за каждое боевое дело, они сами ликвидировали все возникавшие недоразумения.[49] Традиция сотрудничества со знатными предводителями не смогла бы укорениться в том случае, если бы казачье общество было насыщено крестьянами, бежавшими от своих хозяев. От крестьян, пришедших на Дон, донские казаки держались отдельно. Как парод военный и по древним традициям вольный, они признавали равными себе только людей свободных, привыкших обходиться с оружием. Казаки чувствовали за собой естественное право местных людей, не желали подчиняться пришельцам из Московии, возмущались беззаконными нарушениями Царских указов и гордым отношением боярятва и дворянства. Не вызывали в них теплых чувств и толпы новых поселенцев, крестьян, хлынувших на их земли. На далеких окраинах Московии, на Руси , бояре с дворянами и их окружением мало считались с правами казачьего общества. Захваты земель, бестактность и пренебрежительное отношение к коренным жителям края, частые насилия пришлых войск и приказов раздражали всех Казаков. Злость росла с каждым днем. Однако протесты не разростались в стихию всеобщего восстания а выражались только в отдельных взрывах. Казаки были заняты походами, войнами. В первые годы семнадцатого столетия они приняли деятельное участие в " восстановлении прав" мнимого царевича Димитрия и атаман Межаков помог взайти на Царский Престол Романовым. 18 Марта 1614 года. Царем Михаилом Федоровичем было послано донским казакам первое знамя — “с чем против недругов стоять и на них ходить”, в благодарность за услуги казаков по освобождению России от самозванцев и поляков. И раньше у казаков были знамена. На знаменах казачьих изображены были иконы. Так, на дошедшем до нас знамени донского атамана Ермака Тимофеевича изображена икона св. Димитрия; были знамена с изображением Спасителя и Божьей Матери; это были знамена казачьи — казачьей вольницы. Вновь пожалованное знамя Донское имело посередине русский герб. Под ним должно было собираться с этого времени войско Донское и ему присягать. Победным кличем донцов становилось уже не «С нами Бог! За веру православную, за царя!», а «С нами Бог! За веру православную, за царя и за Русь!». Этим знаменем с русским гербом как бы само войско Донское приводилось к присяге на верность России и се законам. А 25 сентября 1646 года. Царем Алексеем Михайловичем пожаловано донским казакам новое знамя за поражения Крымского царевича Днат-Гирея-Нурадань под Черкасским городком 6 июля и на реке Кагальнике 4 августа того же года.

Вообще в те годы попытки боевого сотрудничества с беглецами с Руси кончались для казаков раздорами и ссорами, доходившими до взаимных убийств. Беглых крестьян Дон принимал не охотно, хотя и предоставлял им возможность заниматься свободным и мирным трудом только на выделенных им участках земли. Между сбежавшим на Дон с Руси народом и казаками не возникла связь, какое либо душевное братство. Казаки, люди, по своему, осуществляли древнее понятие о предназначении казачества. Русские люди, сбежавшие с Руси на Дон, видя происходящую борьбу казаков с Царём и боярством, жадно искали стороны более сильной и обычно ее придерживался. Непрерывный поток переселенцев во время польско-казачьих войн хлынул и дальше на восток, причем пришедшие на Донец и Дон люди назывались не Украинцами, не Малороссиянами, а Казаками, за которыми на Москве надолго укрепилось прозвище "Запорожские Черкасы". Кроме Донцов, они повсюду встречали других Черкасов, переместившихся на Дон из предгорий Кавказа. Никто из них не принес украинской речи. а все говорили на том диалекте, который сохранялся у Донских Казаков Низовых еще недавно без всяких признаков украинских акцентов. Волею Московского Царя королей и в результате социальных процессов казачий народ на Дону поделился сословия. Так появилась казачья старшина. В царствование Алексея Михайловича казаки воевали с поляками в составе русских войск. И раньше сотни казачьи воевали вместе с наряду с русскими полками. С полками князя Курбского сражались донцы под стенами города Казани, побивая царевича Япанчу, но там они воевали как союзники, по своей охоте. Хотели — воевали, а не хотели — и ушли. Они не были обязаны, они шли на бой не по приказу, а по своей вольной волюшке. С этого времени на Дон уже посылается от царя наказ: послать столько-то казаков, такому-то воеводе, воевать с таким-то против поляков, идти на турок али на татар. Вольность казачья кончилась. Измученные годами войны, казаки поневоле склонялись в сторону единоверного Московского царя, Переговоры по этому поводу велись уже давно, но Москва выжидала благоприятного момента с тем, чтобы присоединить землю донцов на веки и с наименьшим риском. Войско Донское теперь становилось не самостоятельной, никому не подвластной, почитающей русского царя вольницей, а частью Русского государства, подчиненной царю. И поняли это казаки. Поняли, что им против царя и родины их России — не быть. Поняли, но не все!

Знамя старой веры с Руси принесли на Верхний Дон старообрядцы, в те места, где московская власть уже не имела возможности навязывать свою волю и откуда несторианство и пришло на Русь. Старообрядческие отцы развили настойчивую пропаганду старой веры не только среди казаков и беглых, но и среди чинов гарнизонов южной границы и крестьян прилегавших к этой границе областей самого Московского государства. С их помощью немало крестьян Тамбовского края перебегали на Дон, где они увеличивали ряды местных старообрядцев. На Дону старообрядцы делались с каждым месяцем все сильнее и смелее, а оставшиеся верными патриарху и Москве священники покинули Дон и ушли на север в Россию. Число старообрядцев принесших на Дон древлеправославную веру стало так велико, что им казалось, что если они захватят власть на Дону, то смогут продолжать свободно молиться по старому обряду, а в случае удачи Дон мог бы стать тем очагом “истинной древлерусской веры”. По всей стране воеводы с ожесточением разыскивали сторонников тех смельчаков, которые летом 1682 года чуть было не вернули Московское государство к двуперстному крестному знамении и угрожали ниспровергнуть церковный и социальный порядки. Потерпевшие в 1682 году старообрядцы могли бы вернуться на Русь и восстановить старую веру в Русском государстве. “Старую де веру они, раскольщики, твердили и за нее стояли для того ж, умышляя, чем бы им не токмо всем Доном, но и всем Московским государством замутить”[50], — показывал позже один из казаков, участвовавший в Донском старообрядческом мятеже или в первой гражданской войне на Дону. Судя по-всему первая гражданская война на Дону была проиграна старообрядцами потому что они, пытались навязать казачеству древнеправославную веру принесённую с собой с Руси. События разворачивались следующим образом. Русские, исповедовавшие древлеправославную веру , а так же те русские несторианы, то есть те русские которые приняли несторианство от монголов или жившие на границе Руси и не принявшие никонианство, стали перебираться на Верхний Дон. На Дону было много старообрядцев, которые бродили по станицам. Во главе новых эмигрантов-старообрядцев, стремившихся избежать “казней никонианских” и сохранить церковную традицию старой Руси, был неуловимый игумен Досифей из Новгорода , который вместе с сопровождавшими его другими священниками, в числе которых особенно отличались своей энергией черные иереи Пафнутий, Евтихий и Феодосий, и которые пытались утвердить старую веру среди населения Дона и особливо у казаков[51]. "С Москвы и из иных разных городов стрельцы и казаки и всяких чинов люди, забыв страх божий и крестное целование, бегают на Хопер и Медведицу, в казачий вольные городки". Игумену Досифею, бывшему из старообрядцев консервативного поповского направления, все еще верилось, что на Дону они смогут продолжать свободно молиться по старому обряду, а в случае удачи Дон мог бы стать тем очагом “истинного древлерусского православия”, откуда старая вера, потерпевшая в 1682 году последнее решительное поражение в Москве, могла бы снова вернуться на Русь. За собой они притащили различные секты, которые .стали расти на Верхнем Дону как грибы. Вошедшие в раскол стали так же называть себя старообрядцами и селились по Хопру, Медведице и Иловле. Идеологическим и церковным центром раскола на Дону становится пустынь на р. Чир, основанная в 1672 г. московским монахом Иовом. В этой церкви служили по старым обрядам, и туда со всех концов Дона шли старообрядцы из новых пришельцев и старых казаков за своими требами — крещением детей, венчанием, исповедью, причастием и вскоре раскольники могли сказать: «Светлая Россия потемнела, а мрачный Дон воссиял и преподобными отцами наполнился». «Старшина» косо поглядывала на Чирскую обитель, где не поминали ни царя, ни патриарха. Правда, домовитые казаки называли «преподобных отцов» попросту ворами и обвиняли их во«всем воровстве», какое идет на Дону и принимали свои меры против агитации «преподобных отцов». Так казачий круг в Черкасске приговорил к сожжению одного священника и одного «старца называвших царей «сущими еретиками». Однако кругу приходилось считаться с массовым сочувствием старой верг среди как в среди значительной части домовитых, так и не зажиточных казаков. «Воровство» на Дону постоянно питалось новыми силами. Так после 1682 г. на Дон бежали опальные стрельцы, а после 1686 г. в Черкасске появилось сразу 700 раскольников-воров из-за московского рубежа. с каждым годом тяга московских староверов на Дон. число городов быстро растет и с 31, значившегося в середине XVII в., доходит в 1672 г.до 52 за счет этого нового потока раскольников-беглецов. Первая попытка поднять казаков на такой поход была сделана в 1683 г.После разгрома хованщины московские «церковные расколыцики», слобожане Васька Симонов и Савка Грешнов, прислали на Дон из Москвы Костку-стрельца с подложными грамотами царя Ивана, наполненными жалобами на бояр, якобы не уважающих царя, побивших без вины стрельцов и напрасно казнивших Хованского. Грамоты заканчивались призывом к казакам идти к Москве на помощь царю и старой вере. Одна из таких грамот была зачитана на круге, и казаки хотели было идти по ее призыву; но войсковой атаман Фрол Миняев[52], (интересно отметить, что фамилия Минаевых сохранилась в Рязанской и Московитской землях), по-видимому, был из младших боярских детей бежавший на Дон за славой и богатством, отговорил казаков, доказывая, что грамота подложная и что если казаки двинутся на Москву, то они лишатся царского жалованья. Фрол Минаев тщательно следил, чтобы чернецы не смущали православных христиан. В лето 1683 года собрался "круг" в казачьем крае и рассматривал вопрос о вредном влиянии старообрядцев. Фрол говорил на "круге": "Надобно за чернецом послать, воров ждать нечего!" (Соловьев С. М. Соч. Т. VII. С. 290). Он же докладывал боярину Василию Васильевичу Голицыну: "Все воровство у нас на Дону идет от раскольников, которые живут на Хопру и по Медведице". (Там же. С. 466). Именно этот аргумент и подействовал на казаков. Однако выдать Костку - стрельца и его сотоварищей, как того потребовала Москва, круг царю отказал — «и без них в Москве много мяса». Многие казаки на Дону, в том числе и часть домовитых казаков, были решительно настроены против Москвы и стояли за старообрядцев, исповедовавших древлеправославную греческую веру, которая была близка к казачьей вере. Около 1687 г. лидером антиниконианских настроений становится атаман Самойло Лаврентьев, который среди казаков был широко известен как горячий сторонник старой казачьей веры и, по-видимому, род свой вёл от крещёных половцев. После 1681 г. как в Черкасске появились священники, посвященные в Москве по новому чину и служившие по новым книгам, он перестал ходить в церковь и по старому казачьему обычаю завел себе домашнего священника из казаков, служившего ему все службы и отправлявшего все требы, кроме литургии. Все в Черкасске знали также, что «расколыдикам всем пристанище было у него, у Самошки». У него были также постоянные связи с беднейшим казачеством, которых он снабжал оружием и снаряжением. Умный казак из казачьей старшины, он считал, что при помощи казаков и сбежавших с Руси старообрядцев, он сможет при желании стать донским атаманом. И удумал он следующее. В конце 1686 он убедил круг избрать Фрола Минаева атаманом зимовой станицы, а на место донского атамана избрать его, Самойлу Лавретьева. Весной 1687 г., когда Москва потребовала участия Дона в Крымском походе, круг постановил послать отряд под начальством того же Фрола, только что вернувшегося из Москвы. При этом большинства казаков было против этого похода — «лучше ныне Крымский (хан), чем наши цари на Москве», гуторили на кругу. Таким образом, Фролу Минаеву (недовольные им казаки угрожали: "Тебя, Фрола, на руку посадим, а другой раздавим!") удалось собрать в отряд только тех казаков, кто был сторонником Москвы, али из воинских людей, пришлых на Дон из Московии и ставших затем со временем казаками. Под лозунгом " исправления церковных служб " Самойла Лавретьев собрал круг, который по существу, провёл восстановление независимости Дона от московского Царя. Приговор круга был таков. Великим государям служить по-прежнему, но «чтобы впредь по всему Дону было смирно, а раскольщиков расколыциками не называть, и сверх старых книг ничего не прибавливать и не убавливать, и новых книг не держать, а если кто станет тому приговору быти противен или учнет говорить непристойные слова, и тех побивать до смерти». Таким образом, казачья древлеправославная вера была защищена. Но 7 июля 1687 г. атаману было прислано от верховых станиц «известное письмо», т. е. секретный донос, что по призыву Кузьмы Косого[53], кузнеца из Ельца, старообрядца, пришедшего на Дон еще в1667 г., Кузьма выбрал на Медведице «неприступное место» и построил там не скит, а укрепленный городок, который стал опорным пунктом и притягательным центром для старообрядцев бежавших с Руси. Из верхних городков учение Кузьмы распространилось и на Низ. В Черкасске его сторонниками явились священник Самойло, открыто проповедовавший близкую кончину мира, и один из представителей старшины, Кирей Матвеев. Казаки сообщали, что «съезжаются-де в горы многие люди воинством и сказывают у себя великого царя Михайлу. Велит-де нам Христос землю очищать, неверных людей, мы- де не боимся царей и войска и всей вселенной». Донос прибавлял, что «добрые» казаки пытались образумить Кузьму, но в ответ на это им было заявлено, что если они не пойдут к Кузьме «в совет», то и на них будет погибель. Об этом «страшном деле» домовитые верховые казаки и сочли своим долгом уведомить атамана. Атаман Самойло Лаврентьев ясно понимал, что дело шло к междоусобице на Дону. В конце концов, атаман вызвал Кузьму в Черкасск для объяснений; но Кузьма явился не один, а с отрядом из 600 людей, хорошо вооруженных и озлобленных против домовитых казаков. В это время вернулся Фрол Минаев из Крыма и, «познав тотчас их воровской умысел», стал во главе домовитых, объединившихся теперь перед попыткой замены казачьей древлеправославной веры верой старообрядческой, занесённой с Руси. Был созван круг. Кузьма призывал идти на Москву, но круг высказался против похода. Кузьму схватили и отправили в Москву, где его замучили на пытках до смерти. Самойло Лаврентьев вынужден был, «покиня атаманство, ухорониться». Фрол предписал произвести по всему Дону вторичную присягу на верность Москве и восстановить службу по новым книгам с поминанием царей и патриарха. Получив и замучив Кузьму, Москва выставила неслыханное требование: она, цинично обещая новую прибавку к жалованью, потребовала выдачи не чужого человека, не числившегося в казаках, каким был Кузьма, а почтенного казака, атамана Самойлу Лаврентьева, и нескольких других видных казаков и старообрядческих священников. Вместе с тем она лишила жалованья всех казаков, которые не хотели принять новых книг, то есть поменять казачью веру. Казаки, державшиеся казачьей веры, но лояльно несшие службу, были обижены и раздражены лишением жалованья. Оппозиция опять подняла голову. Во главе ее стал уже упоминавшийся Кирей Матвеев, которого в бытность его в Москве в составе зимовой станицы обошли дачей сукна. Он начал прямо говорить, что его сукно уворовал князь Голицын, и многозначительно прибавлял: «Шел Стенька с Хвалынского моря, и отнял боярин Прозоровский шубу, и зашумела та шуба по Волге, а то сукно зашумит во все государство». Царей и патриарха он открыто называл иродами, а лишенным жалованья казакам он говорил: «Были бы зубы, я знаю и сам, где брать». В кругу близких он хвалился, что от него задрожит вся Москва, как он поднимет против нее казаков, калмыков и «многие орды» и станет «за веру». При таком настроении круг в выдаче Москве Лаврентьева и прочих отказал. А Кирей разослал эмиссаров на Яик(р. Урал) и Терек, приглашая тамошних казаков стать за казачью веру. В верхние городки послал своим единомышленникам приказ готовить к весне снаряжение для похода на Волгу. Сам же для отвода глаз выхлопотал себе назначение атаманом зимовой станицы и уехал в Москву. Домовитые казаки в это время были так напуганы, что круг почти всю зиму 1687/88 г. на все повторные требования Москвы о выдаче Лаврентьева и его сообщников под разными благовидными предлогами отказывал. Будучи, бессильны действовать официальным и открытым путем, домовитые, по-видимому, по инициативе Фрола Миняева послали в Москву донос: готовится «на Низу и Украине воровство, как при Стеньке Разине», и если станица Кирея будет отпущена обратно на Дон, то весной обязательно начнется мятеж. Кирей был сейчас же арестован, а в Черкасск было послано ультимативное требование о выдаче Лаврентьева, восьми казаков и пяти священников. На этот раз реальные угрозы Москвы подействовали, круг решился выдать; единственный казак, возражавший против, был убит на месте. Эта победа ободрила домовитых, и они пошли дальше. Казаков атаманы стали насильно приводить третий раз к присяге, принуждали принимать новые книги, старообрядческих священников сгоняли с мест, 50 упорных казаков было казнено. Москва была довольна. Казнив Кирея Матвеева, Самойлу Лаврентьева и прочих выданных ей атаманов, казаков и беглых попов, она щедро вознаградила за предательство — послала 1000 руб. и 1000 четвертей хлеба, а доносчикам — еще каждому специальную мзду. Это была также плата за отказ Дона не только от прежних вольностей, но и казачьей веры.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе