Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 4188

На добрую память

 

Просыпаюсь от лёгкого дробного топота, проносящегося по полу. Открываю глаза и вижу известково-белые стены, белый потолок. Посередине белой стены старый, явно составной, фотопортрет чубатого казака средних лет в пиджаке и фуражке, и его жены. Комната почти пуста, но рядом со входом стоит огромный старый сундук, весь обитый синевато-фиолетовой жестью, а по ней - в косую клетку – ещё и узкими лентами жёлтой. На сундуке щеколда с гравировкой, свидетельствующей, что это изделие Санкт-Петербургских умельцев принадлежало казаку Лейб-Гвардии Е.И.В. наследника Цесаревича Атаманского полка, тому, что изображён на фото в 1926 году.

За сундуком на кровати спит Мария в своём тренировочном костюме поверх одеяла. Устала с непривычки: ранний подъём, да ещё километров восемь от переправы. Хоть и шагалось нам сюда легко, но едва лишь зашли в эту комнату, выслушали рассказ хозяйки о происхождении «дембельского» сундука и фотографии, о том, что в двадцать шестом году «началось послабление для казаков – разрешили фуражки носить и себя казаками называть», приклонила голову к подушке и - готова.

В этот раз мы шли на Поляну уже в надежде на встречу и отдых у Марии Львовны Чудиновой, дочери прислуги Моисеевых. Раскулаченная ребёнком, она затем участвовала в Отечественной войне, вышла замуж в Москве, но каждое лето проводит в Чернополянском, в этой хибарке, глядя через проулок на отнятый когда-то родительский дом. В девяносто втором году мы её здесь не застали, но все указывали на неё, как на одну из немногих коренных жительниц. По возвращении дядя Володя и Дима нашли её в Москве, затем через три года приезжали сюда вместе с Сергеем, а теперь и наш черёд. Мы познакомились, договорились что приедем к ней в Поляну и Мария Львовна уже несколько дней ожидала нашего появления. Чувствуется, что она действительно рада гостям, нарушившим её летнее одиночество. Чем-то позвякивает и тихонечко что-то напевает себе под нос. Чем-то угостит? Кажется, блинами, вот бы с каймачком.

…И снова топот лёгких лапок по полу. Это кошки, почти ещё котята – сёстры из одного выводка – наша и соседская, что пришла в гости и теперь носятся по крашеным половицам, а хозяйка, глядя на них, полумашинально напевает одно и то же: «Ой, вы кошки, кошки – дилибошки».

Дилибошки… и вдруг кто-то мне снова подсказывает, как когда-то в девяносто втором: «Делибаш, не суйся к лаве…». А дальше – уже сам вспоминаю вполне осознанно:

«Перестрелка за холмами;
Смотрит лагерь их и наш;
На холме пред казаками
Вьётся красный делибаш».

Вот это находка, словечко из 1829 года, занесённое из похода! Есть ли оно в словарях донского говора? Счастлив, пожалуй, более, чем на охоте, когда ягдташ начинает оттягивать добыча.

 

Кроме Марии Львовны в Чернополянском сейчас живёт и её подруга, тоже зенитчица-фронтовичка, Елена Петровна Бойко, урождённая Ребикова. Приезжает она из Волгограда. Уже зная кое-что о здешних дворянских родах, спрашиваю, не дворянского ли она происхождения. Смеётся: «А как же. В Кременской даже поговорка была: «На Поляне все дворяне. Здесь не только Моисеевы с Антоновыми. Вокруг ещё офицерские участки были». На следующий день решили сходить на Акимовский все вместе, ведь Елена Петровна оттуда родом.

Снова дорога от речки вверх, к бурунам, затем – три километра направо, вдоль вылезающих из поймы лесистых мысов. За шесть лет от лесопилки не осталось и следов. Пусто и на том месте, где когда-то стоял дом с голубыми ставнями – ни одной доски, лишь холмик неопределённого хлама, исчезли и признаки прочих усадеб. Мы проходим дальше, куда нас ведёт проводница. «Вот здесь, над ручьём мы жили, левада плетнём огорожена была. Потом мы в этом плетне папину шашку нашли вплетённую, рукояткой вниз. Его уж с нами не было…». Теперь здесь ничего нет, абсолютно пустая площадка, лишь жидкая травка по ровной песчаной почве, как будто и без признаков культурного слоя.

Пустынный просёлок меж зелёных перелесков уходит дальше к Лебяжьему (в старину – Лебяженскому), а мы возвращаемся. На пологом холме, что возвышается у начала былого хутора, возле бывшей лесопилки, вдруг вспомнив давнее московское желание, достаю из полевой сумки маленькую газовую «Перфекту», досылаю холостой патрон в патронник, поднимаю над головой. Поворачиваюсь лицом на юг. Там, за ближними лесными верхушками зеркалом блещет Дон, стоят на том, крутом берегу тополёвые рощи и на пределе видимости, в мареве чуть заметен Острый курган. «Упокой, Господи, души рабов Твоих, воинов Всевеликого войска Донского на брани и от смуты убиенных, и в мире скончавшихся». Стреляю раз и вдруг, догадавшись, вдогонку говорю: «Во имя Отца…», и ещё - «…и Сына», и снова - «и Святаго Духа». Казачки торжественно добавляют: «Аминь», а Мария Львовна к случаю говорит: «У меня в конце войны тоже такой был, трофейный, «Лилипут» назывался».

Бредём обратно, обращаю внимание на тонкие травяные плети, пересекающие дорогу. Мне поясняют, что это растение называется «Ведьмина метла». Разговор меняет направление. Старушки вспоминают, что «здесь нечисто». «Вот на этом месте меня нечистая сила пугала. Появилась лошадь белая, идёт сбоку издали, потом как налетит, будто стоптать хочет и раз, и другой, и вдруг пропала».

По возвращении с Акимовского, мы долго сидим вчетвером, коротаем вечер на скамеечке перед маленьким летним домиком Елены Петровны. В двух шагах журчит своей кристальной струёй Чёрная речка. Вспоминая деда, ходившего сюда в школу, приобнял дочь и говорю: «А теперь вот Машенька у нас чадунюшка». На это Елена Петровна заметила: «А знаешь, как любимую у нас зовут? – Жалюшка».

Наступает ночь, и Мария Львовна начинает торопить нас. Она, определённо, чем-то встревожена. Может, опасается, что мы засидимся до той поры, когда начнёт жутко кричать филин. Мы видели его днём, он живёт в деревьях ниже по речке, но, я-то его, слышал. Он разбудил меня прошлой ночью. В этом полубезлюдном хуторе ей есть чего бояться, может быть волков? Они, как я уже знаю, ходят сюда и летом. Спрашиваю, но хозяйка молчит.

Утром, проснувшись раньше всех, выхожу во двор. Тихо и пусто. Абсолютно заглохший огород без следов человеческого вмешательства. Из песчаной почвы здесь и там торчат вперемешку стебли помидоров с огромными мясистыми плодами и серебристые кусты полыни. Удивительный край. Солнце только встаёт, но тепло и ни следа от ночных страхов. У забора ветхий, турлучный, давным-давно пустой катушок овечий или козий. Неудобно, конечно, но хочется чего-нибудь материального на память. Тишина придаёт решимости. Отворяю дверь и вижу свалку старых чугунов, прочего хлама и, в том числе, лёгкую летнюю подкову, сильно сношенную. Вот и подарок на счастье. Теперь можно уходить.

Прощаясь, Мария Львовна прошла с нами от домов по дороге к Дону. Мы остановились посреди абсолютно пустой и ровной луговины перед хутором. Весной она, должно быть, вся в цветах. Когда-то здесь было одно из прежних мест размещения городка, предшественника Кременской.

- «Вот это и есть Чёрная Поляна. Когда-то городок казачий здесь был. Сожгли татары, осталось только обгорелое место – так и пошло название. А подальше в лесу есть ещё казачий городок, - место так называется на берегу ерика заглохшего, с километр отсюда, как пойдёте – от дороги слева будет. Уже совсем болото стало и насыпь на берегу. Я там как-то кожаный чирик в земле нашла или, может, женскую туфлю».

 

Вернувшись в Кременскую, сообщаем нашей хозяйке Лидии Алексеевне, что собираемся в обратный путь. Тогда она ведёт нас показать свой второй дом, в котором не живёт. Проходим мимо дома культуры перестроенного из церкви. На фасаде виден полукруглый свод. Перед ним виднеется памятник Ленину. Хозяйка наша вспоминает, как в конце войны она ребёнком, вместе с матерью проходила мимо него, только что установленного. Дело было на Пасху и мать, дав крашеное яичко, послала её к Ильичу. «Пойди, положи, он ведь тоже крещёный».

Придя на место, фотографируемся на тенистой улочке у белёных стен с голубыми, как у всех, ставнями. Со двора дом выглядит осанистей. Всходим на высокое крыльцо, открываем. Обстановка напоминает этнографический музей. Горка с посудой, самовар на столе, покрытом скатертью, иконы в окладах, вязаные крючком подзоры у высоких кроватей с никелированными шариками, и подушками пирамидкой; по стенам – фотографии бывших хозяев: чубы, погоны, шашки и мундиры. Этот дом достался раскулаченным и изгнанным из собственного жилья родным моего друга, когда остатки их семьи из жалости приняли в колхоз. Его хозяева были отправлены по этапу в полном составе и уже не вернулись.

Оказывается, была и ещё одна цель у нашей экскурсии –предложить продать это великолепие москвичам; и цена-то смешная, но в Москве что-то случилось в наше отсутствие, говорят, «дефолт» какой-то. Нам показывают изрядных размеров летнюю кухню с жилой комнатой – ещё один домик. Здесь у Лидии Алексеевны ещё один огород, побольше, чем возле нынешнего дома, а на нём - арбузы, хотя и небольшие из-за отсутствия регулярного полива. Нам вручают парочку сладких – в подарок.

 

Вместо эпилога

«Что ми шумить, что ми звенить
давеча рано передъ зорями?»
Слово о Полку Игореве

Что же так сладко ноет в душе с тех пор? Что продолжает по возвращении «в леса» беспокоить и тянуть в эту степную даль? Что хочу ещё найти, увидеть на исчезнувшем хуторе или в умирающих станицах, что оставил здесь?

Видно ещё не всё изведал. «Пусть приключение ещё хоть раз случится!..». Пройти бы теми дорогами, где дед десятилетним за двенадцать верст носил поломавшийся пугач, чинить к лебяженскому кузнецу, увидеть тот Гадючий лог с привидением, но лучше бы в солнечный летний день….

А ещё хотелось бы снова оказаться над истоком Чёрной речки. Заглядеться через пойму на Дон, на кручи и покатые поля «крымской» стороны, с еле видным отсюда Острым курганом. Обернувшись на голубом просторе, отыскать на горизонте силуэт перекопской церкви. Да ещё бы разок заночевать под чаканной крышей на Черной поляне; поклониться расстрельному кресту на Плоском кургане, и Семибратской могиле, и Августовской иконе, и Разинскому дубу, пока жив он еще. Найти бы, наконец, на берегу заболотившегося ерика заросший дубовым лесом казачий «старый городок». А ещё хочется, переплыв протоку, ступить на Чёрный остров с озерком посередине, и, после всего, опустившись коленями в песок, снова припасть к сладким струям Чёрной речки, почувствовав себя в конце пути.

Автор выражает свою признательность Сергею Викторовичу Корягину, проделавшему большую работу по изучению и восстановлению родословия новогригорьевских Антоновых.

Ю. Сухарев

Новогригорьевские Антоновы

Василий

I

Прохор

II

Конон, Иов, Прокофий

III

Потап, Афанасий, Кондратий, Ерофей, Алексей

IV

Илья, Иван, Михаил, Лука, Иван, Епофродий, Василий, Семен

V Афанасьевичи

Михаил, Михаил, Степан, Виссарион, Иван, Пётр, Василий

Александр, Гавриил, Василий, Михаил

Гавриил,

Михаил

VI

Михей Михайлович, Матвей Михайлович, Василий Иванович

Григорий Гаврилович Александр Михайлович Елизавета Михайловна

Степан Степанович, Владимир Степанович Пётр Михайлович, Виссарион Гаврилович Владимир Михайлович, Павел Михайлович

VII Зинаида Михайловна, Лидия Михайловна, Надежда Михайловна, Татьяна Михайловна, Василий Михайлович, Алексей (Леонид) Михайлович

Лидия Васильевна

Валентина Леонидовна

VIII

Казачьему роду нет переводу?

Приложение: записная книжка курсанта Болшевского военного инженерного училища Антонова Л.М.

На обложке: Антонов
Болшево 28/ VII– 41 г

Записки № 2

5.08.41

Две недели в училище - и кажется, что здесь уже пробыл безконечно долгое время. Кажется, что здания, двор и все окружающие предметы давным-давно виденные и давным-давно знакомы, кажется, что в этой обстановке уже целый век и наоборот, то, что было до мобилизации и войны кажется давным-давно прошедшим, далеким туманным рубежом или давно прожитым, или несуществующим в реальной жизни вовсе.

Страшное значение имеют на человека жизненные перемены. Я хочу сказать это именно в перспективе времени как четвертого измерения. Чем больше у человека перемен в жизни, тем жизнь длинней и наоборот, чем однообразнее жизнь – тем она короче. И прожитые годы мелькают в сознании, как нить телеграфных столбов среди безкрайней равнины, и чем ни дальше столбы, тем в перспективе расстояние между ними меньше и меньше.

Так и прожитые годы однообразной серой жизни в воспоминании выстраиваются короткими, лишенными чего-либо существенного рубежами – чем дальше, тем короче.

13 сентября 1941 г.

Вот как бежит время. Быстро, однообразно и гладко, как по идеально гладкой наклонной плоскости – быстро, равномерно и без толчков. Все ближе подвигается к близкому неизвестному будущему, которое вот-вот встанет перед тобой во весь рост и заслонит все окружающее. Что будет?!

Будущее не страшит и не пугает. Пожалуй, здесь сказывается сознание неизбежности и долга. Еще Лев Толстой, когда описывает состояние князя Андрея перед смертью,- удивительно точно подметил то состояние отрешенности от всего земного, равнодушия ко всему, даже самому дорогому и любимому. В этом много жизненной правды. Откричались по мне, отплакались. Посторонние знакомые провожали, кажется, все примерно с такими мыслями:

- Жалко. Хороший парень уходит, и вряд ли ему вернуться. Ну, да что сделаешь, разве мало таких погибает? И сейчас же их мысль переключается на заботу о себе, о том, когда его придет очередь.

Жена надрывалась, плакала в безысходной тоске и отчаянии, с обычной своей проницательностью предвидя грядущее. Таяла на глазах, но кризис уж миновал, хотя еще болезнь тяжелая, горе безысходное, но главное, – она покорилась неизбежному и это для нее к лучшему. Уже в последнее свидание она была спокойнее и рассудительнее. Так, что отплакались и отпрощались. Теперь, пожалуй, надо выбрать время и с собой попрощаться. Подвести итог 28 лет прожитых. Странно и не совместимы две вещи. Во-первых, ничуть не жалко оставлять жизнь, прерывать ее на 28 летах. Но, надо не забывать, что лучшая пора возможностей прошла и лучшая пора жизни тоже, и будущее уже не принесет ничего «существенного». Конец в 28 или в 58 (Леонид Михайлович умер в 58 лет), разницы особой нет. Но сознание неизбежности не рождает ни чувства пессимизма, ни чувства отреченности от чего-то, нет. Даже наоборот, жизнь я люблю сейчас, по-моему, больше, чем всегда. И, если можно так выразиться, больше ее чувствую, больше ценю и больше понимаю.

Странное противоречие. С одной стороны любить жизнь, с другой – прощанье с ней без сожаления, но мало ли бывает противоречий в жизни, а в анализ этого не хочется вдаваться – может быть после.

Таня прислала открытку. Пишет, опасная или не опасная моя специальность? На передовых буду, или в тылу – чудачка. Надо написать ей, что обязательно в тылу, за тридевять земель от фронта. Пусть успокоится, а то ей бедняжке самой (не?) до себя.

Сейчас как-то особенно часто и особенно рельефно вспоминаются давно-давно забытые жизненные эпизоды. С поразительной ясностью, вплоть до красок. Лица людей, слова их и движения, и странно, что воспоминания не трогают меня и не волнуют. Картины сменяют одна другую, и я рассматриваю их как посторонний зритель, равнодушно, даже с некоторым любопытством.

Как-то недавно вспомнился мне заразный барак, в котором я лежал в брюшном тифу в 1931 г. Так представился настолько четко и ясно, как будто я сейчас его видел и лишь на минуту закрыл глаза. Помню все, как были расставлены койки, тубаретки, как яблоня застилала все окно, как я учился ходить. Боже мой! Я прямо снова пережил, буквально пережил некоторое время в этой больничной обстановке.

Или еще: тот же 1931 год. Владикавказ. Тяжелые дождевые тучи застлали небо. К вечеру, разорвав июльскую духоту, хлынул дождь. Сначала сплошным ливнем, а вечером пошел мельче, монотонней, и, наконец, стих. Я шел по бульвару. Темная, глухая улица. Ни души, тихо… . Только порывы ветра стряхивали на голову с акаций брызги воды. Огни в домах загашены, только помню одно освещенное ярко-ярко, сквозь тюлевую занавеску бросало сноп света на мокрую мостовую.

В комнате кто-то играл на рояле. Я не помню что, да и вряд ли и тогда знал, что именно, но звуки мягкие, удивительно нежные, целым каскадом вырывались из окна – казалось, что сама жизнь, не эта, а иная, очищенная от всего грязного, духовно чистая, облагороженная, была выражена в музыке. И освещенное открытое окно, задернутое вздрагивающей от ветра занавеской, вело в иной, недоступный, полный красоты мир, так непохожий на мокрую, темную, всю размытую дождем, безлюдную улицу.

Я долго стоял и не мог оторваться, смотрел и слушал, но музыка кончилась, окно закрылось. Со мной была только одна холодная и неприветливая улица.

18 сентября 1941 г.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе