Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 4180

Концы и начала

«А лепо ныбыло, братье,
възряче на Божию помочь
и на молитву святое Богородици,
поискати отець своихъ
и дедъ своихъ пути
и своее чести.»

Ипатьевская летопись

В своих рассказах умел дед передать и суровость задонской степи, усугубляя её мрачными преданиями об убитых здесь когда-то витязях, чьи не упокоенные души бродят в логах и ендовах, по глухим степным дорогам между Клецкой Почтой, Теркиным и Лебяжьим. Вспомнилась ему однажды такая поездка на быках через какой-то Гадючий Лог. Теперь, побывав на месте действия, и зная, как резко меняется степь, стоит только солнцу спрятаться за тучи, так и представляешь себе это нависшее тоскливое небо, сгорбленную спину молчаливого возницы, медленно поворачивающиеся, поблескивающие шинами колёса, тянущиеся по сторонам горбатые полынные буруны и мальчика, накрывшегося от страха мешковиной, чтобы не увидеть, как возникнет вдруг поблизости жуткий силуэт всадника в броне и шеломе, в лицо которому смотреть нельзя.

О каких-то природных красотах своей малой родины он никогда не говорил, лишь подчёркивал её своеобразие: пески, дороги по ним в Арчеду и окрестные хутора, буруны, пойма («займище») обилие змей, волков и прочей живности. Взгляд мальчика с хутора.

Дон у него выступал как стихия – это отдельная тема: это купанье и связанная с ним опасность; это коньки-самоделки, игра в «клюшки» (слова «хоккей» никто тогда не знал, как и «шайба» - гоняли тряпичный мячик). Коньки оставались его увлечением и позднее. Уже учась в техникуме, он зимой на спор проехал на них ночью в одних трусах по Дону вдоль всего Ростова, после чего заболел воспалением лёгких.

Напрочь отсутствовала в дедушкиных рассказах противоположная «крымская» сторона. О станице – ни слова. Единственный рассказ, связанный с Кременской был посвящён «огнивкам» - народному прозвищу здешних казаков, а также происхождению самого названия станицы. В отличие от варианта, прочитанного позже в клетской районной газете, где Кременной прозвал её за неприступность князь Хованский, дед рассказывал, что такое прозвание пошло от крымского хана, который также не преуспел в осаде. Оно выглядит более правдоподобным, поскольку городок с названием «Кременные» в источниках известен ещё до того, как на Дону мог появиться с карательной миссией тот или иной царёв слуга. Однако, думается, происходит оно от особенностей местной топографии, от нависающего здесь над рекой отрога Донецкого кряжа, который, скорее всего, и звали «горами Кременными».

Сколько себя помню, побывать на родине дедушки хотелось всегда. Однажды он показывал карту Волгоградской области. Помню, водил пальцем по Малой излучине Дона, находил Кременскую, объяснял, что такое в войну был Клецкий плацдарм. Но что могла дать сердцу и уму советская административная карта – эта приблизительная схема с кружочками и кривыми линиями?

С годами, желание увидеть своими глазами непредставляемые, подобные сказочному Лукоморью края, - дедову Донщину, превратилось в осознанную мечту, но случая долго не предоставлялось. Вероятно, и сам не был к этому готов. Всему своё время и ныне, по прошествии с той поры уже изрядного количества лет, понимаешь, что для встречи с «духовной родиной» надо было созреть. Подготовкой к встрече с Доном, как видится, были и архивные поиски в Москве в конце восьмидесятых – в годы учёбы в академии, позволившие к давним рассказам прибавить знания, почерпнутые из документов.

Время наступило с начала девяностых, когда заявили о себе потомки казаков, когда сам, оказавшись на гражданке, примкнул к движению и вступил в московский «Союз казачьих офицеров». Так что на Дон поехал уже с удостоверением есаула в кармане, а главное – пройдя определённую жизненную школу.

Сучилось это так. Летом девяносто второго года автор работал сотрудником Московской областной милицейской газеты «На страже». Сюда поступил, уволившись из внутренних войск летом 1991-го по политическим мотивам (не пожелав в Карабахе играть на азербайджанской стороне против армян, был исключён из партии с формулировкой «за несогласие с национальной политикой КПСС») в августе предыдущего года и приехав в Москву накануне «баррикад».

Вдруг пропал интерес к работе, столь полюбившейся вначале. Осознал, что вместо творчества уже занимаюсь «интеллектуальной подёнщиной», что, не являясь в милицейской среде профессионалом, навсегда обречён «скользить по поверхности» и писать репортажи и заметки с однообразной тематикой. К тому же хотелось целиком уйти в школу, где уже преподавал на полставки и сидя дома начать писать нечто серьёзное.

В этот самый момент приехал в гости дядя – мамин двоюродный брат Владимир Дмитриевич Моисеев. Он предложил ехать с ним и с Димой на Дон, походить, посмотреть, поискать, что осталось от прежней жизни. «Мне в этом году семьдесят, если не сейчас,- то уж никогда». Стало ясно, что это судьба. График работы в редакции был свободный и я, не спрашиваясь, махнул с ними вместе, как в омут, рассчитывая по возвращении сразу же уволиться. Шла последняя неделя августа.

И вот, стою у окна почти пустого вагона, вглядываясь в сереющую мглу. Проехали Михайловку, в которой вышли, кажется, почти все пассажиры. Ту самую Михайловку, где формировался, откуда отправлялся на фронт прадедов 32-й Донской казачий полк. Прохладно в вагоне. Накинул свою полевую афганку, выкупленную при увольнении в запас и пригодившуюся теперь в походе. Спутники спят, - нас обещал вовремя поднять проводник, - ничто не мешает думать. На душе радостно и тревожно. Какой предстанет Донщина, виденная до сих пор лишь в кино, что увидим мы? Чем одарит она нас, не разочарует ли? Ведь уже был негативный опыт. В шестнадцать лет, впервые увидев степи за Воронежем, был шокирован этим голым пространством. Оно показалось вопиюще безобразным. Лишь позднее, на обратном пути с Кавказа, стал проникаться магией простора, но первое впечатление осталось в памяти и это беспокоило.

Вспоминая себя в ту минуту, понимаю теперь, что тревожила вероятность почувствовать свою несовместимость с реальностью, которую предстояло увидеть. Примет её душа или нет, как и чем отзовётся? Тот дорогой мир воспоминаний о невиданном и мир, проносившийся в предрассветных сумерках… не вступят ли они в роковой конфликт. И, всё же, близость цели щемила, радовала истомившуюся душу.

И вот, в этот строй высоких…, скорее чувств и предчувствий, нежели осознанных мыслей густой помойной струёй вливается отборный мат. Он кощунственно ломает тишину вагона. В крайнее купе пробегает старик проводник, но матерщина становится только громче и наглее.

Ничего не могу с собой поделать. Чувствую, что нарываюсь, но кричу командирским басом: «А ну, там, заткнулись резко!». Тут же, как чёртик из шкатулки, из двери выпрыгивает субъект невеликого роста (типичная «шестёрка») и как-то в одну секунду, как бы подкатывает ко мне. Под носом щёлкает, распрямляясь «пёрышко». Взгляд снизу вверх каких-то ястребиных, с рыжей радужной, глаз. Мысль: какой-то не русский, кавказец, что ли?

Он так же быстро что-то начинает лопотать про Приднестровье, что они там таких как я… . А я и не улавливаю толком его речь. Вдруг ощущаю прилив какого то опьяняющего веселья, мне просто смешно. Развернувшись от окна ему навстречу и глядя в эти птичьи глаза, тычу пальцем в погон и весело, «в тон», улыбаясь задушевно, не без превосходства говорю: «Парнишка, ты вот эту дырку видишь? Ты кого пугать собрался?». Попутчик сдувается моментально: «Майор, пойми, мы с войны, у нас нервы. Вот – отходняк…» и т.п. Дальше мы немного мирно побеседовали и разошлись.

В Московских госпиталях, куда мы с покойным Львом Алексеевичем Филькиным носили фрукты раненым, таких приднестровцев видеть не приходилось. Не знал ещё, что иных «казаков» тамошним властям приходилось и к стенке прислонять. Позже подумал: хорошо, что в прошлом году не успел проколоть погоны полевой формы под новое звание (в котором проходил лишь три месяца) и в результате на афганке осталось только по одной недвусмысленной майорской дырке.

Высадились мы на станции Лог, откуда ближе всего было до переправы через Дон у Новогригорьевской. Сориентировались и прошли пустынными улочками ещё спавшего посёлка. Проходили и мимо общественного музея казачества, как видно, только недавно открытого. Цел ли он сейчас? Так, в первые же минуты на донской земле, почувствовал тогда присутствие живого казачества.

Выйдя на широкую дорогу к переправе, настроились на долгий переход, но вскоре обогнала попутка и, первая же, - согласилась нас довести до парома. Дорога шла с небольшим уклоном, вскоре мы въехали в пойменный лес. Справа мелькнул хутор Вилтов и вот, вижу… и сразу душа отозвалась пушкинской строкой:

«Средь полей своих широких
Вот он, плещет, Тихий Дон.
От сынов твоих далёких
Я привёз тебе поклон.»

Удивительно, казалось бы, та утренняя адреналиновая эйфория прошла, а меня всё несёт на какой-то счастливой волне, и теперь, просто замер в восторге, когда автобус выкатился из кустов и мы ступили на донской песок. За водной ширью, на противоположном высоком и крутом берегу раскрылась панорама станицы с величественной церковью.

Долго дожидался большой самоходный паром, пока здесь накопятся легковушки и грузовики и вот, бурлят вокруг нас донские струи, поворачиваются берега, заросшие старыми раскидистыми ивами. Нет, здесь их надо по-дедовски называть вербами. Подымаемся в гору, уже видно, как ободрана, обезображена церковь. Куда и к кому нам идти? Идём к центру посёлка и видим, что трапезная лишена даже крыши. Храм – почти руина, однако, окна вставлены. От ограды остался лишь слабый признак – узкая полоска щебня, остатки склепа превращены в погреб. На главке колокольни выбоина – след от снаряда.

Отыскали дом священника. Самого батюшки не оказалось, встретила его молодая жена. Поразил тип чистокровной казачки – до сих пор в жизни не встречал, но раз увидев, сразу понял и оценил. Они только что прибыли на этот лишь создающийся приход, только обживаются в доме. Ремонт храма ещё не начинался, спасибо, архиерей прислал верхолазов – вставили рамы со стёклами. Согласилась открыть церковь.

Свет, простор и гулкая пустота. Огромный вытянутый кверху купол шатром уходит ввысь. Храм пуст абсолютно. Есть несколько бумажных икон, импровизированный престол не скрыт иконостасом. Такой же аналой посреди. Вскоре даёт о себе знать неприятный запах. Почти отсутствующий в алтарной части он густеет к притвору, где долго хранили удобрения. И всё же – посещение храма и первое впечатление от интерьера – одно из сильнейших за эту поездку.

Почувствовав голод, обращаемся к прохожим, но магазин закрыт. Купить бы молока у кого-нибудь, но это – только у чеченцев. Это – ещё один шок. Вот оно, расказачивание и его последствия на практике! К чеченцам мы не пошли. Разжившись хлебом в пекарне, отправились искать старожилов. Ходим по дворам, где сушат на солнце яблоки и вот – удача. Высоко над берегом нам показывают место, где был курень Антоновых. Каких именно – неизвестно, а мы сами в то время лишь подозревали о существовании какой-то родни Михаила Васильевича. Какую-то старушку дворянку, дожившую здесь до коллективизации и носившую эту фамилию ещё помнят и всё. Обойдя тех, кому за семьдесят, понимаем, что нам здесь задерживаться не приходится. Скоро учебный год, но школа закрыта. О местных краеведах здесь ничего не слышно.

Уходим в Старогригорьевскую. Напоследок Владимир Дмитриевич фотографируется у калитки дома с фамилией хозяина: «Моисеев». Бодро вышагиваем по жаре. Старейшина наш меня беспокоит, но он весел и производит впечатление полного сил. Похоже, мы все переживаем подъём не только психологический. Предстоит пройти несколько километров, движемся вдоль лесополосы. На асфальте такая масса очень крупных кузнечиков, что подумалось, а не саранча ли это? Видно, с экологией здесь всё в порядке.

Дорога, по-прежнему, пустынна. Спускаемся в балочку и понимаем, что когда-то здесь был хутор – там и сям видны фруктовые деревья. Наконец, дорога спустилась с возвышенности и вдалеке показались постройки, а слева впереди – лесок. Справа – взгорье, а левая сторона плоская, как стол. Миновали лесок и влево открылось огромное займище с отдельными группами деревьев, за которым у далёких холмов угадывался Дон.

Ещё один хутор. Сначала пошли заброшенные сады, попадаются развалины маленьких мазанок. Вот, наконец-то, и станица, вид полузаброшенный. Среди домов возвышается небольшой курган, происхождение которого мы тогда не выясняли. Снова ищем стариков. Тот, кого нам указали, был постарше дедушки, он помнил, как собирался на войну его отец, как он выглядел «в шинельке, в сапожках». Помнил, даже, самую мобилизационную тревогу. В его рассказе, очень напоминающем сцену из романа, тоже была уборочная, ночлег в степи и в темноте огонёк – скачущий по дороге всадник с «вицами» - пучком горящих прутьев в руке: «Война!». Тогда ещё поразился: какой древний символ и способ, ведь его Сенкевич в своих «Крестоносцах» точно так же описал применительно к Польше начала пятнадцатого века. И ещё раньше, по мнению академика Б.А. Рыбакова, так же мчались гонцы днём и ночью во всех концах славянского мира и в степях половецких, и печенежских тоже, одинаково. Может, от самых сарматов дожил он до 1914 года?

Отец нашего рассказчика вернулся с германского фронта домой и принял участие в Гражданской на стороне красных. Погиб он неподалёку – на переправе у станицы Трёхостровской (по-старому – Трёхостровянской). Там многие тогда погибли. Полковник, затем генерал Голубинцев очень подробно описал эти свои тактические удачи.

«26 августа… Выступивъ форсированнымъ маршемъ къ месту переправы, 14-я бригада, стремительной конной атакой опрокинула красныхъ в Донъ, захвативъ тысячи пленныхъ, пушки и пулемёты. Пытаясь в панике переплыть Донъ, красные тонули сотнями, и только небольшой части удалось спастись… . Въ этом бою была уничтожена почти вся 28-я советская пехотная дивизия».

3 сентября 1919 г. жертвоприношение повторилось на том же месте: «Атакованная со всех сторонъ, засыпаемая огнёмъ артиллерии и пулемётовъ спешенных сотенъ… бригада 39-й советской дивизии, прижатая къ Дону, смешалась и въ безпорядке и панике бросилась частью к переправе, частью вплавь через Донъ. Красная батарея, въ шесть орудий, снявшись съ позиции, галопомъ понеслась къ переправе, но встреченная несшейся наперерезъ конницей, какъ обезумевшая бросилась съ крутого берега прямо въ реку. Орудия частью завязли, частью опрокинулись, люди, бросивъ батарею въ упряжке, подъ нашимъ огнёмъ бросались в Донъ, ища спасения вплавь. Въ это время показалась вторая бригада противника, следовавшая в несколькихъ верстахъ за первой. Атакованная 28-м и 30-м конными полками, бригада была частью изрублена, частью рассеяна и взята в пленъ. Изъ второй бригады почти никто не ушёлъ» (Голубинцев М. Указ. Соч. С.123.).

Провожая нас, старик заплакал. Его звали Маренин Егор Фёдорович и было ему в том году 85 лет.

Дойдя до центра станицы, мы увидели пустырь с фундаментами двух церквей. Окружающие дома позволяли снимать на этой площади сцены для фильма о дореволюционной казачьей жизни. Здесь так ничего и не изменилось к лучшему, во всём виден упадок и запустение. Местные жители, в основном, старушки. Владимир Дмитриевич, расспрашивая их о прошлом, представился участником войны и эти женщины, сами живущие почти в нищете, пытались вручить ему несколько буханок хлеба. Одну пришлось взять. За нищих приняли? Ничего об Антоновых или Плетнёвых мы тут не узнали.

По возвращении в Новогригорьевскую ночуем на берегу Дона и утром выступаем на Кременскую. Чудесное ясное утро, внизу справа Дон, по которому то и дело идут баржи. Идём по асфальту. Выбрали верхнюю дорогу, которая на карте выглядит короче. Поднялись к перевалу у каменного карьера, оглянулись назад, и захватило дух от открывшейся панорамы: Ногайская сторона за Доном просматривалась на десятки километров, на горизонте угадывался Фролов, ближе – жёлтые пятна песков и зелёные – лесов, хутора и дороги, и всё – сразу!

Здесь нас нагнала попутка. Место нашлось только одному и В.Д. мы отправили вперёд «комбинированным маршем». Ещё несколько часов пешего движения и мы у развилки. На Кременскую – вправо, а слева, примерно в километре, открылась интересная причудливая возвышенность: бугристая, вся изрытая, с отдельными деревьями. Заговорило шестое чувство, сильно потянуло на приключения – сбегать бы, разведать, но некогда. Потом узнал, что это урочище называется Плоский курган, а вся возвышенность – Аршаши и слава у них самая печальная, расстрельная. Резво спускаемся с гор в Кременскую. Вот она уже показалась из-под крутого склона. Степь по сторонам дороги пестрит мелкими сарматскими могилами, а вдалеке слева маячит настоящий курган (Острый).

Владимир Дмитриевич ждал нас у крайних домиков. Станица производит впечатление самой ухоженной из трёх виденных. Новые улицы застроены типовыми домиками. Далее к центру пошли курени и «флигеля». Улицы сузились, появилась тень от старых деревьев. В центре двухэтажные больница и школа. Зайдя в сельсовет, взял инициативу на себя и спросил, где найти атамана. Одна из сотрудниц, иронично улыбаясь, проводила нас до двери с соответствующей табличкой. Позже ирония стала понятной, так как ранее на этой двери была табличка - «партком». Потом она поменялась, а хозяин кабинета остался тот же. Забегая вперёд, скажу, что хозяин оставался тот же ещё долгие годы. Этого Кременского атамана потом встретил даже в Госдуме на предварительных слушаниях одного псевдоказачьего законопроекта о реституции, подготовленного жириновцами.

Заходим. Навстречу встаёт источающий добродушие пожилой полный человек, протягивает руку: «Журавлёв». Представляемся, как внук и правнуки здешнего атамана Антонова. «Советский» атаман меняется в лице, с волнением открывает ящик стола. Там, поверх прочих бумаг лежит письмо. Протягивает нам: «Вот, вчера принесли. Мы сразу пошли по домам спрашивать, кто, что помнит…». На конверте – Россия, Волгоградская область, станица Кременская, атаману. Обратный адрес – Париж…, Сергей Иванов. Такое, наверное, бывает раз в жизни!

Жаль, потерялась копия этого письма, которую автор тут же, на старой западающей машинке, такими же вдруг задрожавшими руками стал набирать в кабинете атамана Журавлёва. Первые слова помню точно: «Господин атаман, к Вам обращается правнук одного из последних атаманов станицы Кременской Сергей Иванов…». Далее наш вновь обретённый троюродный брат рассказывал адресату то, что мы знали и чего до сих пор не знали. Например, - о подробностях гибели третьего сына Михаила Васильевича Паши, а также о жизни своей бабушки Зинаиды в эмиграции, о том, что у нас есть ещё две сестры, что одна из них собирается приехать в Москву, и о своём стремлении побывать в Кременской. Ради этого стоило проделать такой путь.

В конце концов, выходим на улицу, и атаман вёдёт нас к прежнему станичному правлению. Показывает дом, в котором жил Михаил Васильевич, когда ему было необходимо задержаться по делам в станице. Всё это он только вчера узнал! Проводил нас Анатолий Васильевич Журавлёв и к старикам Илясовым, якобы что-то помнившим о прежней жизни.

Рассказывать незнакомым людям о том, что было до советской власти дед Илясов естественно не стал, скорее всего, был просто к этому психологически не готов, а вот жена его Евдокия Ивановна, оказывается, училась у мамы Владимира Дмитриевича в Чернополянской школе. Здесь уже воспоминания были подробные, но не по моей части. Почтальона на пенсии Анну Тимофеевну Забазнову рекомендовали, как самую многознающую из истории станицы. Она охотно сфотографировалась, показав даже навык в этом деле, но от каких – либо рассказов уклонилась абсолютно. Народ ещё не отошёл от прежних порядков и, возможно, это поколение, в целом, так и останется «зажатым» до конца.

Мало, что узнав, в тот же вечер переправились через Дон и заночевали на берегу, чтобы утром двинуть на Поляну. Снова костёр, палатка, каша. Всё это споро готовят дядя Володя и Дима - «сведомые», опытные туристы. Погода нас милует, спим спокойно.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе