Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 4176

Круг интересов дедушки был обширен. На протяжении 50 – 60-х годов мы выписывали «Огонёк» или «Смену», «Науку и жизнь», «Вопросы истории», «Военно-исторический журнал», «Литературную газету», «Вокруг света» и обязательно какой-нибудь толстый литературный журнал. В своём доме дедушка заново собрал неплохую библиотеку, приобретая по подписке собрания сочинений классиков, Большую советскую энциклопедию, Всемирную историю, шеститомную «Жизнь животных», военные мемуары, исторические романы, в том числе, кажется, всё, что в то время можно было купить о казаках, и многое другое. В букинистических магазинах Москвы у него были знакомые продавцы, знавшие, что предложить этому покупателю. Кроме нескольких этажерок, одну из стен в большой комнате занимал стеллаж от пола до потолка, весь уставленный сотнями книг. Книги никогда не покидали его стола; читал он непрерывно, главным образом ночами.

Помимо постоянного чтения, отдыхом для дедушки было общение с друзьями. Леонид Михайлович был веселый, общительный человек, любитель кампаний. В пятидесятые годы, у нас иногда ночь напролет заседали преферансисты – кружок офицеров-фронтовиков, служащих фабрики. На заводе такого окружения у деда уже не было. В эти годы он особенно часто бывал на природе, которую любил всей душой. Кавалерийское седло Леонид Михайлович сменил на мотоциклетное. Купив списанный из армии М-72 с коляской, он с ним в теплое время года не расставался и ласково называл «коньком», но эксплуатировал без особой жалости. Здесь принцип был такой: «вещь для человека, а не человек для вещи». В седло этого мотоцикла, за неимением казачьего он, по обычаю, посадил полуторагодовалого внука и, придавая этому событию известное значение, зафиксировал на фотографии.

Мотоцикл ломался, чинили его разные люди. Однажды, помню, состоялся такой разговор. Рыжий Валька-танкист, вытирая ветошью руки, подходит и говорит (а в глазах – предвкушение магарыча уже читается): «Ну, что, Михалыч, перебрали мы тваво конька. Будет бегать, как новый». На это дед, вдруг (из каких закромов извлек?), с неподражаемым пессимизмом произнёс: «И – и, ребяты… . Что конь лечёный, что вор прощёный, что жид хрёщеный – никому веры нет!»). Долго потом присутствующие повторяли сакраментальную фразу на все лады. Думаю, поселковый фольклор в тот день обогатился.

Вообще, шутка, поговорка, часто ироничная, у деда всегда была наготове. Юмор был тоже своеобразный – строительный. Помню себя лет 4 – 5 за круглым столом, складывающим из спичек высокие башни. Дедушка рядом, как всегда читает, а тут возьми и скажи: «Чадунюшка, дай-ка одно бревно - прикурить».

В весёлом настроении он нередко напевал запомнившуюся с войны песенку: «Сидел бы ты, Будёный, на коне своём. Крутил бы хвост кобыле с Ворошиловым вдвоём…». Когда же, скажем, тот же автор, не по чину, занимал за столом «председательское» место, то сгонялся он со словами: «С чужого коня среди грязи - долой!».

Удивительно, что столь часто вспоминая о Донщине, но работая без отпусков, так и не побывал мой дедушка на своей малой родине. Лишь в конце шестидесятых вырвался он на несколько дней - съездил в Волгоград, устроил себе экскурсию: побывал на Мамаевом кургане, в музее обороны Сталинграда. Времени, чтобы побывать на Дону ему не хватило. Да и с дорогами тогда было там едва ли лучше, чем в начале века. Самым же дорогим «сувениром» из Волгограда, как мне показалось, для него стали купленные на рынке грибы. Продававшая их «девчонка» оказалась из Иловли (а это уже – «рядом»), а собирала она их в старых сосновых посадках на песках, к западу (а это уже Кременской юрт!). Тут дед ей сообщил, что тот лес его отец сажал. Счастливый, полный впечатлений, привёз он эти грибы, кажется, рыжики, и всем домашним давал попробовать.

В старости доброта в нём просто сквозила. Так, например, когда автор с возрастом начал проявлять интерес к оружию, мы ходили в лес с привезённой из Забайкалья двустволкой, но выстрелить в ворон дедушка отказывался: «У них ведь тоже детки». Смолоду он отдал дань этому увлечению, но после войны уже не охотился – некогда было, да и здоровье стало подводить всё заметнее.

Дедушка, как понимаю теперь, очень внимательно наблюдал за становлением характера внука, стараясь развить в нём мужские начала. Как-то летом, ещё «во времена коротких штанов», приложился внук голенью к горячей ребристой головке цилиндра мотоцикла - образовался запёкшийся длинный след. Заметив его через несколько дней, дед с удовлетворением отметил, что всё прошло тихо, без слёз и жалоб.

Однако, какой бы добрый дед ни был, но в принципиальных вопросах спуску не давал, тогда его юмор превращался в сатиру, но очень своеобразную. Когда пришло время собираться в первый класс, утром первого сентября, бабушка, видя, как внук копается со шнурками ботинок, решила ускорить этот процесс. Внезапно вошёл дед и поражённый такой постыдной картиной воскликнул: «Вот это так «маленький лорд Фаунтлерой!». Долго потом он величал внука этим прозвищем. Вспомнив этот случай уже взрослым, и догадываясь, что прозвище имело книжное происхождение, внук долго пытался найти такую книгу в библиотеках или, хотя бы выяснить, что это за персонаж такой, но ни одна знакомая библиотекарша ничего на сей счёт не знала. Помог, наконец-то, уже на гражданке, учёный секретарь нашего ИРИ РАН Алексей Владимирович Юрасовский, сам, кстати, столбовой дворянин, внук Порт-Артурского героя и георгиевского кавалера. Оказывается, была такая, когда-то очень популярная детская книжка, кажется, английской писательницы, приключения главного героя которой напоминали сюжет «Принца и нищего».

Однажды, года через два, в летние каникулы, увидев у внука в руках недавно купленный им, исторический роман «Кремлёвский холм», дал дедушка ему задание – прочитать эту книгу и через неделю доложить об исполнении. Читалось с удовольствием, но одна глава показалась скучной и была пропущена. Пришла пора отчитываться и дед с удовольствием кивал, слушая изложение прочитанного, уже обещая отличную оценку, как вдруг обнаружил, что далее рассказ грешит непоследовательностью. Уловка, казалось, невинная - обнаружилась, экзамен был прерван с оценкой «неуд.» и выражением такого крайнего неудовольствия, да ещё с докладом родителям. С тех пор как-то невольно избегаешь при чтении книги что-либо пропускать и забегать вперёд.

Мог дед быть и суровым, особенно, когда внук стал подрастать. Подарил он ему охотничий нож – большую складную «лисичку». Опробуя подарок на деревянном бруске, внук умудрился воткнуть остриё себе в вену левой руки, и, зажав её правой, прибежал на кухню, где хранились йод и бинт. Увидев питомца в таком виде и узнав, что произошло, дед грозно произнёс: «Ну, а чего побелел то, как христосик?» (присутствующую бабушку это выражение крайне возмутило).

Тут надо оговориться, что в Бога Леонид Михайлович не веровал, однако религиозные чувства других уважал, к Церкви относился лояльно и, вообще, считал, что в мире существует много непознанного и пока необъяснимого. Убедиться в этом ему довелось ещё в детстве, когда ночью, сторожа с приятелями арбузы на бахче, он стал свидетелем подобного явления. Он и ещё несколько ребят одновременно увидели, как по соседней меже беззвучно движется светлая высокая фигура, напоминающая человеческий силуэт, но примерно в два раза выше. На пути у неё был шалаш, и фигура так же беззвучно прошла сквозь него, дошла до края поля и исчезла.

Честность, чувство справедливости было развито в нём до максимума, даже в отношении к самому святому. Смотрели однажды новости по телевизору втроём. Диктор объявляет, о том, что на чемпионате мира по конному спорту победу одержал советский конник такой-то, уроженец Ростовской области. Дед и говорит: «Наверняка казак, и фамилия подходящая». Бабушка усомнилась, но аргумент был железный – раз лучший на коне, значит, казак. В ответ мы от нашей Елены Дмитриевны, впервые в жизни, услышали понятия: «националист» и «казакоман». Для дедушки такой оборот тоже показался неожиданным и он, помедлив, вынужден был несколько уступить. «Да, вот калмыки…, они, всё-таки поболее нашего…, чуть не с рождения в седле». Теперь, вспоминая, что бабка его была калмычка, думаю, что ему было легче пойти на попятную.

По натуре дед, этот «беспартийный коммунист», был завзятый правдоискатель. Пытаясь разобраться в сути политики КПСС, выписывал (и читал!) скучнейший журнал «Партийная жизнь», добровольно изучал материалы партийных съездов, а чтобы найти истину «лежащую посреди», - по ночам крутил настройку своей жёлто-чёрной коротковолновой «Спидолы» - слушал «вражий голос» и что-то сопоставлял, анализировал. В его бумагах остался черновой набросок письма в ЦК, с предложениями по реформированию сельского хозяйства страны.

Дед навсегда остался для внука примером человека «твёрдых правил», живущего по законам чести и здесь, несомненно, казачье и, шире – воинское начало в нём служило главным мотивом, определяющим не только поступки, но и отношение к жизни вообще. В этой связи вспоминается самая удивительная из его пословиц.

Как-то однажды приехал наш Леонид Михайлович с работы, «какой-то не такой». Заходит в кухню и грустно-торжественным тоном объявляет, что был сегодня в военкомате и отныне более не состоит на учёте. Бабушка на это сказала что-то в том роде, что вот, хорошо: «Своей смертью умрёшь, и похоронят по-человечески…. Дед же на это: «Отец погиб на войне и дед – тоже, а я, выходит, недостоин». Выходя и, кажется, обращаясь более к самому себе, он произнёс: «Не тот – казак, кто жив остался!». Эти слова, произнесённые с какой-то безнадёжно утверждающей силой, никак не могли уместиться в голове ребёнка, но было ясно, что лучше ничего не спрашивать. Однако вопрос остался: «Как же так, если лучший казак – мёртвый, зачем тогда… всё? Зачем нужно им быть?!». Впрочем, в двенадцать лет, ещё нет привычки долго ломать голову над проблемами. Забылось и это, как и многое другое, как оказалось,- до времени, когда пришла пора вспоминать, кто же ты такой на самом деле. Потом, уже работая в Московском казачьем корпусе, забавно было наблюдать, как от этой, бьющей в душу фразы «выпадали в осадок» кадетики-пятиклашки, когда автор пытался им объяснить, что такое настоящий казак. И от кого только она деду досталась, кто сумел передать сироте этот, как кажется, один из важнейших установочных кодов казачества? Ясно только, что не мать. Не могут женские уста…, не повернётся у них язык вымолвить эту крайнюю степень мужской самооценки.

Под небом Донщины

А ещё был дед великий рассказчик, с собственной манерой. Он много рассказывал про войну, армейские быт и нравы, всякие шутки – прибаутки, про срочную службу, про Кавказ и, особенно, про оборону Москвы, войну в Маньчжурии, службу и охоту в Забайкалье. Как, например, преследуя на Эмке волка, он застрелил его из пистолета, или как сбил из винтовки орла, по которому промазали лучшие стрелки части. Мне же всего милее были донские рассказы. Помню все основные сюжеты, повторяю их в памяти, и буду помнить до последнего дня: про Войско Донское и, что оно собой представляло, сколько полков выставляло по мобилизации; как жило казачество и как собиралось на войну; про атамана Платова и генерала Бакланова; про отца и деда своих; про Гражданскую войну, про стоявшую у них на Акимовском тяжёлую батарею; про окна в дырочках от пуль, залетавших через Дон с хутора Верховского; про послевоенную нужду, единственную корову, кормившую шестерых и о том, как пережили голод, сдав в Торгсин за мешок муки отцовский орден, превратив молотком белый эмалевый крест с розовым кружочком посередине в бесформенный комок золота.

Много дедушка рассказывал о природе и животных, о живших под домом ужах; о волках, шнырявших вокруг, умевших украсть с бахчи арбуз, перекусив плеть и носом толкая его перед собой. О том, как выли они совсем близко морозными вечерами, когда он, с топориком за поясом, возвращался на Акимовский с соседнего хутора, куда ходил за три километра в школу. Из бездны памяти долетает сейчас, слышится мне дедушкин голос: «А зайцев весной в займище сколько! Веришь ли, чадунюшка, ведь голенища обгрызают!».

Смерть, не тронув его в девятнадцатом, когда пули тыкались в стены, а шрапнель градом сыпалась с неба, не раз подстерегала в начале двадцатых. Дважды тонул он в Дону и едва не погиб, посаженный кем-то из взрослых, шутки ради, на злого верблюжонка, который стал бить его о яблоню. В другой раз, он забрался в стоявший над Чернополянским ветряк и попал в его работающий механизм, но чудом всё обошлось: рядом оказался казак невероятной силы («крестился двухпудовой гирей»), который смог, на мгновение, остановить мельничный ворот. Опасны были и детские игры в то время. У каждого из местных мальчишек было по винтовке, и забавлялись они тем, что выкопав для себя окопчики, стреляли по разложенным впереди снарядам, стараясь попасть в капсюль….

Много лет спустя оказалось, что дед моего московского знакомого Чернов Алексей Никифорович родом с Верховского и тоже учился в Чёрной Поляне. На Акимовский он часто ходил к своей тётке и приятелям. Выяснилось, что «Лёню» Антонова он знал, был старше его на несколько лет, так что даже успел в 19-м году тринадцати лет послужить в белом ополчении. И что поразило тогда его детскую душу: Лёня, в отличие от прочих ребятишек, был, оказывается, одет в матроску и невиданные короткие штаны – «остатки прежней роскоши». «У меня до сих пор в глазах этот Лёня, - как мы его звали…», «…он был светленький мальчик, приятный, ласковый».

Хутор Акимовский, сообщалось в том письме, насчитывал 12 или 13 семей и «был богат садами и огородами, - рядом протекал ручей «Кипучий ключ», впадавший в пойме в Чёрную речку. Дом Антоновых представлял собой «флигирь» (от «флигель») т.е. прямоугольный в плане с двускатной железной крышей, выкрашенной в красный цвет. Этот дом простоял до середины семидесятых годов.

Сестра дедушки Надежда Михайловна в своём письме так описывает этот, ныне исчезнувший хутор: «…был домик в две комнаты, подвал, сарай, конюшня. Хутор – 13 дворов в сыпучих песках и слабые признаки когда-то бывшей мельницы водяной. Там отец завёл пчёл, огород – левада при доме была огромная, близко Дон».

Кое-что рассказывал дедушка о семье. О том, как однажды мать со старшей сестрой, взяв в охапки ружья, шашки и карабины отца и троих погибших старших братьев, вывалили все это в мельничный пруд. А ружья были не простые – «уточницы» 4-го калибра т.е. как ракетницы, чтобы стаю накрывать одним выстрелом!

Когда деда не стало, я очень остро ощутил недосказанность наших разговоров. Именно теперь, по прочтении «Тихого Дона», мог бы осмысленно задавать вопросы, уточнять, сравнивать и анализировать. За год перед тем, мы с родителями и младшим братом гостили в Нальчике в семье бабушкиной сестры. Съездили и к другой дедушкиной сестре – во Владикавказ (ещё Орджоникидзе). Уже тогда ощущал в себе стремление что-то услышать новое о прежней жизни, но взрослых, в первую очередь, интересовало здоровье, новости… . Впрочем, один курьёзный случай из жизни прадеда тетя Таня всё-таки рассказала. Попытаюсь этот рассказ воспроизвести, поскольку он характеризует личность Михаила Васильевича.

Так вот, «Отец наш был не только охотник, но и, как почти все казаки, заядлый рыбак, и, служа по три года без отпуска, очень скучал по донской рыбе». Добавлю от себя, что 4-й Донской казачий полк стоял в северной Польше на самой границе с Восточной Пруссией (в местечке под говорящим названием Щучин), прикрывая собой проход в болотах к ставшей в войну всероссийски известной крепости Осовец. Рядом протекала река Бобр и, конечно, проблема состояла не в том, чтобы найти щуку или какую-то иную рыбу приличного размера, или рыбное блюдо, в том числе и пресловутую «рыбу-фиш»: прадеду требовалась особенная, именно донская щука. «Он решил для своих друзей приготовить рыбу по-свойски, по-донскому; выписал по почте щуку с Дона, приготовил её, как умел и позвал офицеров, а среди них оказался один поляк. Сели они за стол, попробовали, и начал тот поляк отцову кулинарию ругать. А папа так был оскорблён в своих лучших чувствах, что просто прогнал его из-за стола: встал и потребовал, чтобы тот ушёл и больше отношений с ним не поддерживал». Комментарии здесь в принципе излишни. Скажем лишь, что поляк в казачьем полку едва ли мог появиться. В соседней Граевской пограничной бригаде – тоже, маловероятно, поскольку поляков избегали брать в погранстражу, во всяком случае, в части, расположенные в Польше, так что, скорее всего, был он из гарнизона крепости.

Окончивпервыйкурс училища, автор в августе1973 г. вновь, теперь уже самостоятельно, отправился к своей кавказской родне, в том числе и к тёте Тане - за новой информацией, хотелось поподробней узнать о прадеде и его семье. Не многое она тогда смогла мне сходу рассказать. Может быть, даже не отнеслась серьёзно к тому, что внучатый племянник приехал специально за такими воспоминаниями. И, всё-таки, два сюжета тогда пополнили мою копилку. Пересказываю близко к первоначальному изложению.

«Дом наш в Акимовском стоял на краю песков. Левада тянулась между проезжей дорогой на Лебяжий и заросшим лесом крутым склоном. Посмотришь на юг поверх пойменного леса и видишь Дон. Так вот, как-то под вечер, уж стало темнеть, осенью дело было, играли мы на краю этого склона. Лес рядом, но и дом – шагах в тридцати. Вдруг слышим: в пойме, поблизости, глухо так, как бы, со стоном стала мычать корова. Как-то странно, с хрипом мычит, но явственно, совсем близко. Мы решили, что она старая, от того и голос такой. А ведь там болота. Бродила в лесу, провалилась или застряла и не может выйти к жилью. Стали мы её звать. Голос, как будто приблизился, но не выходит. Мы – к ней. И тут, на наше счастье – казак. Сосед услышал все эти крики и прибежал. «Назад! Это же волк! Он вас подманивает. Я их знаю. Прикинулся коровой, а фальшивит – хрипит». Так кто-то из нас, наверное, избежал смерти».

«У нас под домом издавна жили ужи. Никто их не трогал, так как это вроде как к счастью. Но вот, однажды, у самой дойной коровы стало пропадать молоко. Корова явно здорова, вымя налитое, а как доиться – нет молока. Решили её караулить и застали: открывают дверь, а там - уж, здоровенный, просто огромный, висит, присосался к вымени. Убили ли его тогда, не знаю, а только Михаил Васильевич полез под дом и выволок оттуда целую кучку ужиных яиц. Они такие, знаешь, как бы замшевые…. Плеснули на них керосином и подожгли. Взялись они голубым пламенем, а тут мимо казаки проходили: «Михал Василич, что же вы делаете?! Это ж к смерти. Ну, вот, а вскоре и война… , а ужей потом у нас не стало».

Атаман

Отца своего мой дедушка практически не помнил. Осталось одно младенческое, скорее ощущение, чем воспоминание, - бородатый офицер в белом кителе, берущий его на руки. Между тем, о Михаиле Васильевиче стоит рассказать. Однако рассказ этот, главным образом, основывается на архивных документах, найденных мной уже много позже дедовой смерти. Об отце дед мог рассказать, лишь пересказывая чужие воспоминания, и почти все они связаны с его гибелью в конной атаке на австрийскую батарею, где он, во главе сотни, захватил в плен пехотную роту в траншее, ее прикрывавшую. Затем, стремительным броском казаки миновали вторую траншею, где австрияки также подняли руки вверх и, уверенные, что другая сотня, шедшая во втором эшелоне, примет пленных, устремились к батарее, но в это время в спину им из второй траншеи ударил пулемёт….

Прадед ещё успел подать знак шашкой к разделению сотни надвое и отходу через фланги неприятельской позиции, как был сражён. Этот рассказ потом мне встречался неоднократно: в архивном деле о назначении пенсии вдове и в старом письме с фронта, чудом сохранившемся у моего дяди Владимира Дмитриевича Моисеева. Лошадь под прадедом была ранена и, по рассказам казаков полка, участвовавших в перезахоронении своего командира, вывезла своего истёкшего кровью седока к своим. В упомянутом письме, которым вольноопределяющийся 32 полка С. Елатонцев просил неизвестного земляка оповестить семью Михаила Васильевича, этот факт изложен иначе: «…нашли и погребли его на следующий день».

Благодаря этому подвигу Михаил Васильевич Антонов оказался включён в знаменитый Казачий словарь-справочник Скрылова и Губарева, изданный в США в 1966 г. и, уже в недавние годы, переиздававшийся дважды в России. Вот только вкрались в этот труд ошибки. Составители приписали его к станице Кременской, в то время, как он происходил из Новогригорьевской, да ещё и лет убавили, поставив вместо 1866 го - 1873 год рождения. Вообще, ошибки характерны для этого почтенного издания, весьма далекого от научной точности. Первая - вполне объяснима: придя в последний раз на льготу, прадед был избран атаманом именно этой станицы (что и связало с ней его потомков), поскольку вступил во владение усадьбой своего старшего брата, располагавшейся в Кременском юрте. Здесь, на хуторе Акимовском, не нанесённом на карты и неизвестном статистическим сборникам, возможно, и родился в сентябре 1912 г. мой дед. Как представляется автору этих строк, Акимовский был лишь выселками от расположенного в трёх километрах хутора Чернополянского.

Избран был Михаил Васильевич, как обозначено в его послужном списке, «по просьбе общества» (а не по представлению окружного начальства), т.к. уже дважды в свои льготные периоды успешно атаманствовал в Старогригорьевской (как и Новогригорьевская, она располагалась на территории соседнего, Второго Донского округа). Видно, добрая слава была у прадеда. В Кременской он её приумножил, начав посадки сосновых лесов на Арчединских песках, занимавших основную часть юртовых земель. А ещё, как писала дедушкина сестра, тётя Надя, поднял всю станицу на борьбу с вредителями – сусликами. Судя по фотографиям, вид прадед имел внушительный: высокий лоб с залысинами и большую чёрную бороду, носил летом белый китель и ездил на тройке. Соответственно своей комплекции приобрёл заглазное станичное прозвище – «пудач» (письмо А.Н. Чернова).

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе