Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 4048

Довелось тогда видеть и лихость, и геройство, и малодушие, и головотяпство, но все больше как бы со стороны, как удел «главных героев войны» - основных родов войск, а на этом фоне доля скромных саперов - один только тяжелый и смертельно опасный труд, что на языке уставов называется «боевым обеспечением».

Один из таких эпизодов особенно запомнился Леониду Михайловичу. Ему, как старшему группы, была поставлена задача взорвать мост через подмосковную речку. Взрывать его следовало после прохода по нему на восточный берег наших частей, указанных во вручённом тогда же перечне. Прибыв к мосту и заложив взрывчатку, сапёры, для страховки, помимо провода от подрывной машинки, провели из своего окопа к заряду ещё и бикфордов шнур и стали ждать. Серый и тихий день конца октября, клонился к вечеру. Стрельба впереди, на западном берегу стихла, лишь справа по реке раздавалась орудийная канонада. Вот через мост прошли последние отходящие подразделения, не хватало только одной батареи….

Западный берег представлял собой неширокую лесную луговину, за которой, метрах в двухстах, виднелась опушка леса. Канонада справа прекратилась, и, в наступившей тишине за лесом послышался рокот танковых двигателей. Пора взрывать мост, а батареи всё нет! И тут сапёры увидели её: по просёлку вдоль берега к мосту катились три старых короткоствольных полковых пушки образца 1902/1927 г. на высоких деревянных колёсах со спицами. Зарядных ящиков не было видно. Нескольким уцелевшим лошадям помогали люди, упираясь в передки, щиты орудий и части лафетов. Они тоже слышали нарастающий за лесом гул и, казалось, напрягали последние силы.

Когда орудия въехали на мост, дед увидел среди артиллеристов командира, и на правах старшего (к тому же, будучи явно старше по возрасту), уверенный в своей правоте, попытался ему выговорить: «Что же вы, товарищ старший лейтенант, заставляете нас рисковать переправой?!».

Ответ комбата долго потом заставлял деда краснеть: «Сапёр! Если бы все так торопились на этот берег, ты бы, небось, сейчас через Волгу мосты взрывал! Правда?!»

Он, только что вышедший из боя, который вёл, уже без пехотного прикрытия, расстреливая снаряды, чтобы не бросать их на позиции, так как большинство лошадей были перебиты, «отбрил» теперь «тыловика». Где он начал свой боевой путь? Сколько таких переправ оставил за своей спиной? Сколько пережил такого, чего не видел и не представлял себе этот «зелёный» начальник переправы в будёновке с курсантскими ленточками и топориками на петлицах?

А танки ревели уже в лесу, казалось, вот-вот выскочат на луговину, и Леонид не стал испытывать судьбу. Это в кино - танки или вагоны (вернее, их макеты) очень эффектно летят вниз с подорванного моста, а в жизни, кто его знает, как сработает эта новинка в войсках – подрывная машинка ПМ-1, а огнепроводный шнур горит достаточно долго, особенно когда счёт пойдёт на секунды….

Увидев столб дыма там, где должен быть мост, противник даже не стал показываться на открытое место под огонь средств ПТО, порычав за опушкой, танки в лесу затихли.

Остались в памяти и другие рассказы периода обороны Москвы. Все они - о той командировке. Вот по ночному Минскому шоссе к фронту направляется мотоциклетный полк. Впереди броневик, командиры в кожаных куртках, в танковых шлемах, личный состав – в касках и плащ-палатках поверх шинелей. На небольшой скорости мотоциклы движутся плотной массой по трое в ряд с минимальными дистанциями. На каждой коляске – ручной пулемёт. И все экипажи поют: «Вставай страна огромная…». А впереди вспыхивают зарницы, вдали громыхает фронт, в небе на западе лопаются разноцветные разрывы зенитных снарядов.

Вспоминая о своей работе той осенью, дедушка объяснял, как нужно наискось отрезать бикфордов шнур, вжать спичечную головку в начинённую чёрным порохом сердцевину и чиркнуть по ней тёркой коробка. Но всё это делалось, как правило, в грязи, фронтовой осенней сырости, а то и просто под дождём…. При этом восхищался какими-то трофейными пьезо-колпачками, одеваемыми на конец шнура. «Одел, дёрнул за цепочку – готово! Вот она, культура».

Всё это внук отчётливо припомнил, когда довелось ему самому, посреди тактического поля в осеннюю грязь и сырость, чиркать затёртой предшественниками тёркой коробка по спичечной головке, утопленной в срез бикфордова шнура, когда вокруг уже дымились шнуры более расторопных товарищей, ведущие к детонаторам в тротиловым шашках, закреплённых на вкопанных брёвнах. За тридцать лет в почивавшей на лаврах Красной Армии так и не последовали немецкому примеру.

В декабре, когда немцев погнали обратно, все уцелевшие курсанты Болшевских военно-инженерных курсов ускоренной подготовки среднего комсостава были отозваны обратно. Фронтовую практику зачли в счет обучения (тем более, что все они имели высшее или среднее специальное строительное образование). 20 декабря ожидалось прибытие высокого начальства с приказом об окончании учёбы. Тем временем Антонов, как открывающий список, вместе с еще одним курсантом Андреевым был отправлен на кухню в наряд.

Торжественное построение, с объявлением приказа об окончании курсов и присвоении лейтенантских званий, прошло без них. Без них зачитали и приказ о распределении новоиспеченных командиров. Роту распределили повзводно: первый взвод – в только что осаждённый Севастополь, другой – в Ленинград, третий – разбросали по фронтам. Машины, чтобы везти их на аэродром, уже ждали на плацу. По возвращении из наряда Антонов с Андреевым застали в казарме только замыкающего список Яковлева. Этим троим, жизнь выдала счастливый билет в далекое Забайкалье. Несколько раз они потом встречались в Москве, но никогда больше не встретили никого из остальных.

Заканчивая тему обороны столицы, упомяну ещё один дедов рассказ из области «военного краеведения». Как известно, «офицеров бывших не бывает». Демобилизованного старшего лейтенанта военная тематика интересовала затем всю жизнь, а внуку он как-то поведал, что в конце сороковых Воениздат выпустил альбом с подборкой трофейных карт, кажется, под названием «Из планшета немецкого офицера». Так вот, на одной мелкомасштабной карте было обозначено конкретное место восточнее Москвы, где должны были сомкнуться в сорок первом немецкие клещи. Встреча разведдозоров авангардов окружающих Москву группировок была назначена на мосту через Клязьму возле нашей фабрики!

В Чите Леонид Михайлович, а тогда - младший лейтенант с «кубиками», нарисованными химическим карандашом на петлицах застиранного Х/Б - прибыл в штаб авиации Забайкальского военного округа, незадолго до того переименованного в Забайкальский фронт. Здесь он был назначен на должность помощника начальника отдела аэродромного строительства 47-го РАБ (района авиационного базирования), получил, наконец-то, со склада новую форму командира ВВС РККА. Без малого четыре года, томясь душой и глядя по вечерам на закат, занимался он возведением аэродромов и казарм, заготовкой леса в тайге, мероприятиями стратегической маскировки и при этом никогда не расставался с томиком Лермонтова в полевой сумке. Много чем еще приходилось заниматься, вплоть до геодезической съёмки, скитаясь «по диким степям Забайкалья», попутно охотясь на волков и изюбрей, да слушая рассказы старых казаков про «японскую кампанию» и китайский поход 1900 г., пока в августе 1945 г. командование не поручило ему новое специальное задание.

Для настоящего офицера такой случай - редкий подарок судьбы. Старшему лейтенанту Антонову, как имевшему боевой опыт, предстояло возглавить передовой отряд тыла 12-й воздушной армии и вместе с авангардом 6-й Гвардейской танковой армии Забайкальского фронта, перевалив отроги Большого Хингана, подготовить захваченные японские аэродромы к приёму нашей авиации. По сути, они выполняли обязанности квартирьеров – оценивали условия базирования. Группа, возглавляемая дедом, состояла из младших офицеров всех основных тыловых служб. Выехали через границу они на трех трофейных Мерседесах. Помимо личного оружия все были вооружены автоматами ППШ. Связь поддерживали через танкистов.

Навсегда в памяти остались дедовы рассказы о стремительном танковом марше через горы и долины Маньчжурии; о борьбе с японскими укрепрайонами; о встречах и беседах с пленными, в том числе смертниками; о русских эмигрантах; о штурме города Хайлара и бое вдесятером с ротой охраны аэродрома Минду-Хэ; о наших лётчиках; о невиданной ещё в по-довоенному чопорном ЗАБВО танковой вольнице, переброшенной с Запада 6-й Ударной армии, её башенных чудо-стрелках и водителях-виртуозах, носивших ордена по карманам и, при случае, горстями их оттуда извлекавших, хлебавших спирт, как воду, терроризировавших патрули, регулировщиков и комендантскую службу вообще, но пропускавших вперёд полуторку полевой почты. Чего стоит только мемуар о том, как наш танк с особистами за башней по шоссе гнался за пролёткой с двумя офицерами и девицей и те жарили по тридцатьчетвёрке из браунингов. Такого и в кино видеть не приходилось! Триумфальный марш завершился на берегу Желтого моря. Здесь довелось деду походить по фортам и кладбищам Порт-Артура.

Звездным часом для деда стало принятие капитуляции японской дивизии в г. Цицикаре. Особой заслуги его в этом не было. Просто император уже объявил о капитуляции страны, и командование пехотной дивизии искало русского офицера, чтобы сдаться ему. Таким офицером и оказался Леонид Михайлович (танкистам некогда было отвлекаться), явившийся в расположение дивизии, среди тысяч врагов в сопровождении одного автоматчика.

Острое ощущение от встречи с чужой военной культурой: рафинированной, самобытной, с глубокими корнями и традициями, безусловно враждебной, но в чем-то, может быть, своим воинским, корпоративным духом, очень близкой сердцу настоящего военного. Японский военный этикет. Парные часовые у входа в штаб: «На кра-ул!». В кабинете, на низеньком столике, теплое сакэ в стаканчиках-наперстках. Непривычная, подчеркнутая вежливость подкупала, а обращение: «Поруцик» - так и гладило по сердцу того, кто лишь недавно, с гордостью надел погоны, как память о поколениях предков. Пьянило счастье от принадлежности к армии – победительнице, как и власть; возможность, пусть на короткое время, распоряжаться судьбами тысяч людей, тысячами единиц, целыми горами разнообразного оружия. В это время дед, кажется, даже со Сталиным примирился. Вскоре, выступая на митинге в Харбине, Леонид Михайлович, обыгрывая знаменитое сталинское выражение о человеке-винтике, заявил о том, что он «счастлив, быть винтиком самой сильной военной машины в мире». На память об этих событиях он привёз сувенир – маленький карманный маузер калибра 6,3 мм и несколько лет хранил дома, пока бабушка, застав пистолет в разобранном виде на столе, не выкинула его тайком в пруд.

Особо – о захвате Минду-Хэ. Для занятия этого, одного из крупнейших аэродромов Квантунской армии, в помощь авиаторам танковое командование выделило роту мотопехоты, но, видно, велико было нетерпение у деда и его спутников. На своих мерседесах (два из них открытые – «кабриолеты») они далеко оторвались от «приданных сил», пыливших следом по грейдеру на тяжёлых студебеккерах. Залетают на скорости на лётное поле, а там – посреди «взлётки» метров за триста стоит построенная в шеренгу рота охраны.

Встречают? Сдаются? Ведь приказ о капитуляции уже был. В это время японский ротный, глядя на такую малолюдную кавалькаду, видно, что-то для себя решил. Рота, как на учении, из положения «к ноге», берет «на руку», заряжает, быстро целится… . Картинно взлетает «подвысь», блестит шашка, доносится «Банзай»! Шмелиный рой проносится вокруг выскочивших из машин офицеров и солдат одновременно со звуком залпа. Никого не задело. И наши, кто - из-за машины, кто - лёжа «с руки», начинают бить короткими, частыми очередями.

Рота под огнём внешне спокойно разомкнулась и отходит шагом, с коротких остановок огрызаясь залпами по взмаху шашки. Пули щёлкают по облицовке, дырявят лобовые стёкла, но промежутки всё короче, стреляют, кажется, уже не целясь. А в это время на поле въезжают студебеккеры и сходу начинают брать эту цепь в клещи. Через борта средней машины, выехавшей вперед легковых, горохом сыплются автоматчики. «Русь-Иван», прижав приклад рукой, поливает «от пуза». 41-й год в Маньчжурии 45-го повторяется с точностью «до наоборот». Японцам уже не до приличий и они, бросив строй, бегут к ближайшим сопкам, да поздно. Грузовики с пулемётами на кабинах зажали их, отрезают отход. Солдаты в кепи бросают свои детские винтовочки «арисаки» и поднимают руки. Война окончена и, кажется, почти без потерь. Проходит несколько минут и они, уже счастливые от того, что остались живы, с робким восхищением тычут пальцами в ППШ: «Русь мареньки пуремёт».

К медали «За оборону Москвы» добавились «За победу над Японией» и почетная – «За боевые заслуги», а конкретно: «…за образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с японскими империалистами и проявленные при этом доблесть и мужество», как сказано в выписке из приказа о награждении за подписью Командующего 12-й воздушной армией, маршала авиации С.А. Худякова.

С той войны вынес Леонид Михайлович чувства искреннего уважения к благородным противникам японцам и бесконечной любви к главному герою - «святому и грешному» русскому солдату, что ждал после войны одной для себя награды: «Должны колхозы отменить!». Да еще остались трофеи: отличная, чуть обожженная логарифмическая линейка пальмового дерева, спасенная из горящего Харбинского вокзала, крепдешиновое кимоно для жены и пластинка с невыразимо грустной песней на непонятном языке. Дедушка её так и называл: «О чём грустит японская женщина?», говоря при этом, что ему она напоминает поля и дороги, усеянные раздавленными трупами. Кажется, эта мелодия и сейчас звучит у меня в ушах.

В конце 1946 г., не без сожаления оставив военную службу, Леонид Михайлович вернулся на фабрику. И снова закрутилась череда будней. Работы было много. За годы войны накопились неотложные заботы и на производстве и в быту поселка. В первые послевоенные годы – снова заготовка леса на тех же делянках и строительство деревянных домов на ул. Набережной. Один из них, с квартирами на двух уровнях, еще стоит на берегу, впереди линии пятиэтажек. Затем – строительство целой серии четырехквартирных домов. Почти одновременно – строительство нового моста через Клязьму. Перед этим, весной, пришлось Леониду Михайловичу вспоминать навыки подрывника - взрывать лед на реке, который грозил сорвать старый мост, построенный низко над водой.

Строил он и пешеходные лавы через реку. Затем пришло время для строительства кирпичных домов. Первый из них – угловой двухэтажный на ул. Набережной и сейчас под №1. Было ещё несколько разных пристроек на фабрике, в том числе и один трехэтажный цех возле старого моста. Построил дед маленький книжный магазин (теперь - продуктовый), тоже возле верхнего моста. Затем – самая крупная стройка – «Высотный магазин», сданный в 1960 г. Так его прозвали в поселке, где до этого кроме клуба трехэтажными были только старые «спальни». Красив, виден издалека, был новый жилой дом, украшенный по фасаду «фирменным» дедовским полупортиком; в торговом зале на первом этаже прилавки, поначалу, были отделаны мрамором. Однако, самой излюбленной стройкой для деда в те годы стал пионерский лагерь.

У фабрики не было своего летнего детского лагеря, и еще несколько послевоенных лет его в летние месяцы разворачивали (только для младших классов) прямо в школе, благо, что старая школа стоит практически рядом с барскими прудами, тогда еще не заросшими и пригодными для купания. С этим, особенно при тех еще жилищных условиях, мириться дальше было нельзя и руководство фабрики, вместе с директором школы, добилось выделения участка земли за деревней Улиткино, на берегу речки Любосеевки, что впадает в Ворю. На опушке старого ельника началось строительство разнообразных деревянных построек, составлявших в плане прямоугольник. Многие поколения жителей посёлка, чьи родители трудились на фабрике, прошли через этот лагерь. В том числе – и воспитателями, а кто и подсобным персоналом.

Все постройки и планировку, в целом, создал Леонид Михайлович, к делу он подошел творчески. Проведя молодость на юге, он немало повидал курортов и кое-что решил воплотить в Улиткине. Строя летний лагерь, дед проявил себя поэтом малых форм: павильонов, беседок, башенок со шпилями и т.п. Легкие, решетчатые стены, тонкие столбики – колонны. Чувствуется, что творцу всего этого великолепия хотелось создать для детей атмосферу праздника, уж очень необычно это выглядело в средней полосе. Все это автору, избегавшему в детстве попадать в разного рода лагеря, еще довелось увидеть напоследок, в начале девяностых: выброшенная «реформами» на мель, фабрика отказалась от своего пионерлагеря, и он обреченный стоял пустой и ещё почти не тронутый, уже ветшающий, ожидая скорой и неизбежной гибели.

Году в шестьдесят первом, поругавшись с новой директрисой, Леонид Михайлович уволился с фабрики и перешёл работать на соседний завод №5, принадлежавший Министерству просвещения. Тогда заводик был маленький, состоял всего из трех - четырех капитальных зданий. Без всякого хвастовства, а только из одного чувства справедливости, следует сказать, что почти все, что было после этого построено на заводе, создано Леонидом Михайловичем Антоновым – это и обе проходные – старая и новая; и все, кроме одного, производственные корпуса, где раньше были цеха расширявшегося завода, а теперь – все больше склады; и заброшенная ныне столовая; и, конечно же, - котельная, что греет улицу Заводскую; и первые жилые дома, сначала – деревянные, затем – двухэтажные, кирпичные, после – детский сад. Наконец, два первые «высотные» на Заводской, четырех- и пятиэтажные дома, последний из них в 1971 г. достраивали уже без деда….

На заводе он много проектировал. Часто автору приходилось видеть, как летом на веранде расстилалась на столе перед окном миллиметровка, открывалась полная всяких затейливых штучек готовальня, извлекались огромная рейсшина, древний, бронзовый, с двуглавым орлом транспортир, угольник и начинались священнодействия. А потом, на следующем этапе, с вечера до утра сидел дед над сметой и нещадно курил. Конечно, когда речь заходила о жилье, не все он проектировал сам. В министерстве был свой проектный институт, где у него были друзья (назывался он ГИПРОПРОС) и Леонид Михайлович часто ездил в Москву за документацией - добывалась она через поход в ресторан.

Этим его строительная деятельность не ограничивалась. Жизнь настоятельно диктовала необходимость дружбы с такой полезной организацией, как Сельпо. Для ее работников, дед спроектировал и построил двухэтажный дом у леса «на Новом поселке», а также продуктовый магазин «на горе». Часто к нему обращались руководители близлежащих хозяйств и, за сходную плату, он проектировал колхозам различные постройки. Возможно, и до сих пор стоят эти коровники и свинарники, раскинувшись на просторах Щелковского района от Литвинова до Медвежьих озер.

Строил Леонид Михайлович надежно, никогда ничего у него не обрушилось и не завалилось. Между тем, и кроме жилья, есть за что землякам вспомнить его добрым словом. Именно по его инициативе на средства завода была произведена посадка новых деревьев в парке. Сейчас те клены и липы уже почти взрослые, и трудно представить, как бы без них выглядел наш поредевший парк. Вообще, о парке, которым он любовался из окна, дед проявлял действенную заботу. По его эскизам строились беседки и павильоны, буфеты, танцплощадка с эстрадой и т.п., в том числе и памятный многим летний театр. Все это возводилось из дерева и теперь существует только на фотографиях. Настоящим же памятником Леониду Михайловичу стала новая бетонная плотина с водозаборным колодцем, однотипная с улиткинской.

Средств на ее строительство завод почти не имел и мало, что истратил. Сломать старинную деревянную плотину, спустить воду и очистить дно пруда было несложно, но на что строить новую? Как эти затраты обосновать и по какой статье провести? Пришлось выкладывать и свои кровные, сманивать технику с чужих строек, рискуя близко познакомиться с ОБХСС. Зато теперь пруд – полная чаша - плещется на радость нам всем и тем обидней видеть грязь и мусор на его поверхности и берегах.

Умер Леонид Михайлович 31 июля 1971 г. Хоронило его много людей. В их памяти он остался щедрым человеком и, вообще, натурой широкой. «Занять трешку у Михалыча» – это было у заводских в порядке вещей. Уважали и за познания, и за оригинальность суждений. Характерный пример. Только дед пришел на обед, как постучались двое рабочих: «Леонид Михайлович, рассудите: вот он говорит, что капитализм победит, потому что у них производительность труда выше и заинтересованность опять же». Дед на это так ответил. «Нет, ребята. И то, что вы не договариваете, что у нас там, то да сё не ладится – это всё не главное. У нас основа правильная – на справедливости общество устроено и потому будет стоять».

К концу его жизни справедливости становилось как-то меньше, стало заедать мещанство, которое дед ненавидел. Уже поколение моих родителей он называл «поколением с переломанным хребтом». Ведь он никогда не брал отпусков и не понимал, как можно было болтаться без работы, просто работал и все. В воскресенье отдохнул, съездил, искупался на Воре или осенью – за грибами, и – дальше. Работа была для него самой большой радостью и жизненной потребностью. Он жалел молодое поколение, которое не испытало в своей юности такого накала, как «комсомольцы - добровольцы». Противно ему было и «идейное» приспособленчество. Не потому ли на предложения вступать в партию он отшучивался, что «голубая кровь не позволяет».

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе