Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество Просмотров: 4046

Посвящаю своему деду,
Леониду Михайловичу Антонову

Дорога на хутор Акимовский

(семейная хроника)

«Тёмна ноченька – не спится…» и уже не уснуть. Встаёшь, выходишь в большую комнату. В углу, слева от сереющего окна на восток, в сумраке чуть золотится квадрат с тёмным силуэтом в середине. Пролетают в сознании привычные словосочетания, имена живых, и вот они: «Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих: воинов Алексия, Михаила, Василия, Ерофея, Прокофия, Прохора, Василия… » и с каждым именем опускаешься глубже в прошлое. Из середины века двадцатого – в век девятнадцатый, и далее движешься вспять, к его началу, затем - в восемнадцатый и снова стремишься к его середине, где упираешься в стену незнания.

Говорят, твоя молитва нужна им, их вечно живым душам, а также душам тех, кто за ними. Чьи имена не сохранили семейные предания и архивные документы. Кого ты можешь лишь окликнуть в вечности словами: «…и всех сродников моих, их же имена Ты, Господи, веси». И, может быть, каждая мысль твоя, и каждое слово доброе, им посвящённое, имеет для них какое-то значение. Но здесь, в этой жизни, они нужны тебе не меньше, а, может быть и больше, чем ты им. Своим присутствием в твоей биографии, самим фактом своего бытия, своими делами, которые, суть – твоё неотъемлемое наследство и основа «самостоянья» перед миром, позволяющая не «быть как все», а ещё их молитвами, если ты, конечно, просишь их об этом.

Чадунюшка

Откуда-то из далека-далёка долетает до меня это чарующее, бередящее душу слово.

Нежное, как сама доброта, как ласковый привет от давно отлетевших, но по-прежнему любящих родных душ, как напутствие на дальнюю дорогу и как обещание неизбежной встречи. Давным-давно отзвучавшее, кажется, что оно эхом всё еще звучит во мне и, видимо, будет звучать, пока стучит сердце.

Но не только родственное чувство будит оно. Есть в нем и завет, и призыв, и сопричастность, ощущение кровного родства с чем-то большим и великим, с тем, что помогает жить и что дороже жизни, что нужно беречь и растить, делить с братьями, и передать дальше по цепи поколений.

…Одно из первых воспоминаний детства. Летний день. Наверное, время обеденного перерыва. Дедушка пришел с работы. Он сидит на своем постоянном месте, за круглым столом в большой комнате, и по обыкновению, что-то читает. Я еще так мал, что мои глаза на уровне его колена, обтянутого темно-синей, вытертой диагональю. Ковыляю к нему, утыкаюсь в эту диагональ со следом выпоротого голубого канта, чувствую крепкий табачный запах из кармана… .

«Чадунюшка, давай я тебя покачаю!» Дедовы руки подхватывают меня и сажают на колено. Это калено начинает ритмично подбрасывать меня в такт словам:

«Да - не мы ли – каза-ки.
Да - не мы ли – тер - цы.
Да - не мы ли – каза-ки,
Па - били - чечен - цев!»

Я счастлив, мне хорошо. Хорошо и жутковато, и весело так подлетать, держась за эти руки, что не дадут упасть, и нет дела мне до того, кто такие казаки и кто чеченцы. Хотя, нет – я уже слышал как бабушка, уложив меня спать, напевала:

«По камням струится Терек, катит мутный вал.
Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал».

Но мне не страшно. Тем более, что родной голос обещает:

«Богатырь ты будешь с виду и казак душой…».

Вот и это слово повторилось, но я еще не задумываюсь над ним. Тем более, что оно не так уж часто звучит в нашем доме. Лишь где-то в глубине подсознания отложилось: «Казак - хорошо».

«Чадуня», «Чадунюшка» - сотни раз я слышал это, обращенное ко мне слово. Впрочем, не только ко мне. Мама тоже была «чадунюшкой». Только видел я её в первые свои годы редко. В те давние времена моряки Балтийского пароходства бывали дома от случая к случаю. Папино судно постоянно требовалось то на Дальнем Востоке, то в Африке, то в Арктике и жёнам, чтобы сохранить семью, приходилась то и дело метаться то в Архангельск, Мурманск или в Ригу, а то - в Калининград, ещё называемый Кёнигсбергом или в Одессу. К тому же и работала она далеко от нашего дома – в Ленинграде. Так и получилось, что «отцом духовным» стал мне дед по матери, а маму, по крайней мере, в первые годы жизни во многом заменила бабушка.

А тот давний бабушкин голос продолжает пророчить судьбу. Всё в ней еще будет, и служба тоже. Только кони иные, и первые три года - вместо стремени – подножки «строевых» ЗИЛов или «ГАЗонов». Уже в конце службы, в 80-х, внезапно возникнут в ней казаки и вскоре заполнят собой пространство жизни. Будут в ней и Дон, и Терек, а работа, да и сама жизнь, уже на гражданке, казалось бы, в мирное время, вдруг обратятся в непрерывное информационно-редакционное «бранное житье», где враг могуч, многолик, неуловим, вездесущ, и, как-будто, недосягаем, а вся надежда - лишь на «образок святой». Тот, что, как будто невольно, сама того не ведая, «дала на дорогу» бабушка Елена Дмитриевна.

Очнувшись от младенчества, я слушал дедовы «донские рассказы», и с годами казачество незаметно входило в сознание и душу, уже в отрочестве оказавшись неотъемлемой частью «я». Затем, в пятнадцать лет, встретив это столь знакомое дедово словечко на страницах «Тихого Дона», помню, как испытал неизъяснимое чувство радостного удивления и по-новому открывшейся принадлежности к казакам: «Ведь и меня так зовут!». И ещё: эта незатейливая, тягучая колыбельная на первых страницах книги Первой. Ведь она тоже – одно из самых ранних детских воспоминаний! Только я до того не связывал этот, сто раз слышанный монотонный напев с казачеством…

Сорока – дуда,
А где ты была?
Коней стерегла.
Чего выстерегла?
Коня с уздой,
С золотым седлом.
А где тот конь?
За ворота ушёл.
А где ворота?
Вода унесла…

Сын казачий

Терцем дед не был. Он родился в 1912 году двенадцатым ребёнком в семье великовозрастного есаула - уроженца станицы Новогригорьевской Второго Донского округа Области войска Донского (ныне - Иловлинский район Волгоградской области). Родился в тот год, когда отца, неоднократно уже «на льготе» избиравшегося атаманом в Старогригорьевской, пригласили к себе атаманить казаки соседней Кременской – самой восточной и нижней по Дону из станиц Усть-Медведицкого округа. Где дед появился на свет, в каком храме был крещён - теперь уже некому подсказать. Одно помню из его рассказов: хутор Акимовский Кременского юрта – место, где он осознал себя в жизни, видел Гражданскую, голод, опасности, вырос, и откуда на четырнадцатом году жизни вынужден был почти бежать. В двадцать шестом, относительно спокойном (но не для «бывших») году, в середине НЭПа, пережившие войну остатки семьи перебрались на Северный Кавказ в Нальчик. Так что, несколько лет ранней юности моего деда, а затем - и молодость прошли в земле былого Терского войска.

В Подмосковье Леонид Михайлович Антонов переехал в 1938 г. на фабрику им. Я.М. Свердлова. Тогда так и говорили: «На фабрику», потому что она была здесь главным, а поселок (где родился автор этих строк), как бы не имел самостоятельного значения, ибо для людей того времени главным было «производство», в которое вкладывался особый, высший смысл, а жизнь людская текла в приложение к нему.

Приехал он с юга, опасаясь за свою жизнь, так как был, не по времени, откровенен в разговорах с окружающими: однажды, сказав нечто смертельно опасное в большой кампании, испугался всерьез. Впрочем, судьба его хранила, не раз отводя беду, а он ей помогал.

Есть у казаков поверье: поменяешь имя – обманешь злую, несчастливую судьбу. Знал ли о нем мальчик, родившийся за два года до Мировой войны и крещенный Алексеем, когда записал со временем в паспорте имя Леонид, сказать определенно уже нельзя. Только звали его всегда окружающие Лёней, и настолько это полу-прозвище вытеснило настоящее имя, что внук о нём узнал лишь тогда, когда бабушка стала молиться (впервые открыто) об упокоении новопреставленного раба Божия Алексия.

Страх сидел в людях очень глубоко и прочно, так что дед, родившийся в семье потомственного казачьего офицера, геройски погибшего в августе 1914 г., как видно, далеко не всё узнал о роковых судьбах старших братьев и сестер. Евгения Николаевна была мудрой женщиной и рассказала своему младшему лишь то, что могло бы только помогать ему в этой новой жизни. Она явно не стремилась посеять в душе у Лёни ненависти к новому и ностальгии по прежнему. Будучи христианкой не на словах, а по сути, она приняла происшедшее с ней как должное и примирилась с переменами, но не смогла передать сыну своей веры. Не все рассказали и уцелевшие сестры. Сейчас понимаешь, что это, скорее, пошло ему на пользу, избавив от лишних проблем и мучений.

Однако, были и те, кто помнил об этой несчастной семье и не мог ей простить принадлежность к донскому дворянству, считая прежние заслуги покойного есаула чем-то преступным, периодически напоминая об этом вдове. Кончилось это тем, что последние Антоновы, породнившиеся перед тем с соседями - такими же гонимыми властью Моисеевыми (самая старшая из сестёр – Елизавета вышла замуж за Дмитрия Моисеева), навсегда покинули Донщину - очень своевременно, надо сказать.

Переехав в Нальчик, Леня стал учиться в школе 2-й ступени, которую окончил в 1930 году, после чего поступил в Ростовский строительный техникум. В 1932 г. он его окончил, получив cпециальность «техник-строитель», весьма востребованную в годы «социалистического строительства».

Тот ростовский техникум давал удивительно разносторонние, основательные и глубокие знания. Леонид Михайлович, постоянно находясь на самостоятельных, как правило, инженерных должностях, вполне им соответствовал, и, оставшись со средним образованием, оказывался способным «от и до» разрабатывать всю проектную документацию по жилым и производственным зданиям, а затем и осуществлять технический контроль за строительством, выступая во всех лицах – от архитектора до прораба. Начинал же он «каталем», - гонял на производственной практике тачки с раствором по «лесам» строящегося Ростсельмаша.

Принадлежа уже к новому поколению, в Ростове дед даже вступил в комсомол и в какой-то мере «проникся» коммунистическими убеждениями. Произошло это чисто случайно (но есть ли что-либо «случайное» в нашей жизни?). Это особая история, не без романтики.

Однажды вечером они с братом Васей, старшим на два года, выручили на трамвайной остановке девушек, к которым пристала «ростовская шпана». Получив отпор, хулиганы достали ножи, и братьям, скорее всего, пришлось бы худо, но на их счастье к остановке подошёл трамвай, и новые знакомые затащили ребят на подножку. Вскоре, почти так же, как и в тот трамвай, братья попали и на собрание комъячейки.

То, что они там увидели и услышали, показалось интересным, а может быть, была и иная причина… в общем, внешне Лёня стал типичным комсомольцем. Ходил в «юнгштурмовке» - неофициальной комсомольской форме того времени. Был в курсе международной обстановки, внутренней и внешней политики РКП(б). Членство в комсомоле, возможно, помогло тогда ему поступить в Ростовскую кавалерийскую школу ОСОАВИАХИМа, где он и получил отличную конную и общую военную подготовку от царских еще вахмистров, работавших там инструкторами - все это тоже потом не раз пригодилось. Поначалу уже тем, что Леонид попал на «действительную» служить кавалеристом, хотя казаков вообще-то не брали в кавалерию вплоть до 1936 года.

Говоря о «коммунистических убеждениях», надо кое-что объяснить и вернуться назад на затерянный в Арчединских песчаных бурунах хутор Акимовский, где Леня вырос почти в безлюдьи в окружении «двух с половиной тысяч книг» домашней библиотеки (из них половина – на французском и немецком), семейных преданий и сестер – недавних гимназисток и институток.

Русская и зарубежная классика, наследственный темперамент и такое вот окружение - сформировали характер ярко идеалистический, сентиментальный, можно даже сказать – альтруистский, чуждый и тени приспособленчества и вообще, чего бы то ни было низменного. Такой личности не хватало только веры, и в Ростове он «обрёл» её,глубоко проникнувшись идеями социальной справедливости.

Насколько помню и могу теперь судить, дед был настоящим рыцарем по отношению к людям, а в общем, – типичным русским интеллигентом. Пусть, неизбежно, «сельским», но с техническим образованием, пусть и со средним, без систематических гуманитарных знаний, но очень начитанным, переполненным прекрасными порывами, и, конечно, несшим на себе печать своей трагической эпохи. К тому же он не был человеком без прошлого, мог критически воспринимать действительность, особенно, если она резко расходилась с его идеалами. Потому, видно, и комсомольцем он оказался, по собственному признанию, «бухаринского толка», всей душой сочувствуя коллективизируемому крестьянству-казачеству, чью жизнь видел с рождения.

Трудовую деятельность Леонид Михайлович начал в Туапсе, где проработал до марта 1933 года. Здесь же оказался свидетелем последствий организованного на Северном Кавказе вслед за коллективизацией страшного голода. Видел, как из порта уходили иностранные рефрижераторы и зерновозы, переполненные плодами щедрого урожая – донским, кубанским и терским зерном, мясом и маслом, только что отобранным у согнанных в колхозы казаков и крестьян. А вскоре увидел, как жёны и дети тех, кто вырастил это национальное богатство (мужчин среди них, по известным причинам не было), беженцами от голода перебравшись через Кавказский хребет, побирались и умирали на улицах сытого, благополучного курортного города. Тогда же, если не раньше, прекратилось и членство в комсомоле. В сохранившемся «трудовом списке» - подобии трудовой книжки – заведённой в 1933 г., он уже числится беспартийным.

В это время Леонид переезжает с Черноморского побережья обратно в Кабарду, где жили родственники, и под Нальчиком начинает работать районным техником по гражданскому и дорожному строительству Прималкинского района. В этот период он часто по служебным делам бывал на государственном Кабардинском конезаводе, где за ним даже закрепили коня для разъездов.

Голод свирепствует. Проезжая верхом по улицам обезлюдевших терских станиц видит он, как озверевшие собаки-людоеды роются в неубранных трупах; попытавшись однажды разогнать такую стаю, едва не поплатился жизнью. Спас рослый, вышколенный конь, но окровавленные оскаленные морды кавказских овчарок на уровне своего колена запомнил он навсегда. Было от чего разочароваться, если не в идеалах, так в вожде. С тех пор Леонид и возненавидел, если и не «власть» в целом, как общественный строй, то уж главного организатора коллективизации и голода – это точно.

Та жизнь была очень разная, удивительно контрастная. Темп её был стремительный. В ней трагическое и просто страшное перемежалось со светлым и радостным. К тому же, это была его молодость. Вскоре сестры – учительницы познакомили его со своей подругой Лёлей, тоже работавшей учительницей в станице Солдатской. В 1934 г., в соседней Прохладной (ныне город) родилась их дочь Валя, а Леонида, через день призвали в армию, в отдельный кавалерийский эскадрон 1-й Кавказской стрелковой дивизии. И это было к лучшему. В стране начинались репрессии.

Поводом к их новой волне послужила гибель С.М. Кирова. О нашей нашей родне «органы» не забывали и раньше, ещё в 1932-33 гг. «в заложники» был взят муж старшей сестры Елизаветы. Какие могут быть «заложники» посреди мирной жизни? Но, видно, в чьих-то головах гражданская война продолжалась. Вот и пострадал Дмитрий Моисеев, сугубо мирный человек, ещё ранее лишенный избирательных прав за свое казачье-дворянское происхождение и высшее образование.

Служил Леонид на турецкой границе. Ночью в карауле, стоя на часах, слушал шакальи «концерты», а по утрам, вставая на полчаса раньше пехоты, водил на водопой своего коня. Комиссованный досрочно, вернулся в Кабарду, куда часто приезжали высокие гости. Здесь не раз видел он Буденного, здоровался и разговаривал с ним. Семен Михайлович часто приезжал на конезавод. Директор, бывший лейб-гусарский полковник, был его приятелем. Сидя за столом, и прихлёбывая терский чихирь, два матерых конника любовались на кровных красавцев, которых конюхи шагом и рысью водили перед ними, а дед строил там денники, конюшни и много чего еще.

Так продолжалось до 1937 г., когда, будучи в весёлой кампании, Леонид съязвил по поводу награждении Ежова орденом Красного Знамени, сказав, что «такого кровавого ордена история еще не знала». Друзья и знакомые, включая начальника районного ОВД, застыли с каменными лицами, и как-то сразу кончилась прежняя беззаботная жизнь. Стало ясно, что дальше оставаться на Северном Кавказе рискованно.

Спустя несколько дней, послушав доброго совета, Леонид приехал в чужое, и как казалось, относительно безопасное Подмосковье, поискать работы по специальности. Он нашел её сначала на угольных шахтах Тульской области неподалёку от Куликова Поля, а через год перебрался на фабрику им. Свердлова.

В то время это был райский уголок: живописная дачная местность, нетронутые леса, чистая «как слеза», полная рыбы Клязьма с поросшими старыми соснами и дубами берегами, остатками усадеб и парков на них. По выходным рабочие и служащие фабрики пользовались услугами своей лодочной станции и уплывали на пикники к Некрасовской горе или под Осеево. В поселке был оборудован отличный стадион, уже несколько десятилетий при фабрике работал народный театр.

Вакансия открылась неожиданно. Произошла трагедия на строительстве фабричного клуба. В вырытом рядом песчаном карьере засыпало детей. Начальник строительства пошел под суд, и деда взяли на его место. Прекрасное здание – не худший образец стиля «конструктивизм» - уже было почти построено и Л. Антонову, новому начальнику фабричного ОКСа пришлось заниматься его отделкой. Новая должность, поначалу, не потребовала от него особенных усилий. Фабрика стабильно работала на старой технической базе и о серьезной реконструкции в 30-х годах речь не заходила. Зато очень остро стоял жилищный вопрос. Надо было расселять старинные «спальни». Многие рабочие, как и до революции, продолжали жить в соседних деревнях, иные снимали комнаты в частном секторе, в старой части поселка, - «на Городищах». Инженерно-технический состав теснился в старых, еще «хозяйской» постройки домиках с печным отоплением. Строить жилье для рабочих и служащих в тех условиях можно было «хозспособом». Средства были крайне ограничены, но и желание велико, тем более, Антоновым твердо обещали в новом доме квартиру.

Место для стройки выбрали на берегу старинного пруда, в окружении сосен и берез, недалеко от плотины. Через дорогу – Клязьма, из окон – вид на усадебный парк. Этот дом, двухэтажный кирпичный «новый ИТРовский», как его потом прозвали, дед проектировал и строил как свою овеществленную мечту о новой, счастливой жизни. А жизнь налаживалась, входила в спокойную колею. Казалось, канула в прошлое кровавая ежовщина. Все тогда жили с ощущением близкого счастья впереди: «Над страной весенний ветер веет. С каждым днем все радостнее жить…». И вот, дом готов, с большими светлыми комнатами, прекрасными видами из окон; в ветвях высоких берез посвистывают иволги… . Получив ордер и придя утром вселяться новые хозяева увидели в одной из двух своих комнат неожиданных соседей, готовых защищаться всеми средствами. Казалось бы, культурная семья из старой интеллигенции, но, как сказано классиком, квартирный вопрос людей испортил… . Пришлось потесниться, а дом и теперь стоит, украшая поселок своим своеобразием и гармоничными пропорциями.

Между тем, стройка продолжалась. Лес для строительства дешевых деревянных домов фабрике отвели в соседней Владимирской области «на корню», в Киржачском районе, у глухой деревеньки Крутцы. Совсем скоро практика организации заготовок строительного леса деду очень пригодится, но это будет в других условиях, за тысячи километров от Подмосковья, а в то время его душа испытала потрясение. В таких лесах бывать степному жителю еще не доводилось, и он на всю жизнь остался очарован их величием и красотой. Оттуда Леонид Михайлович привез бревна и для собственного дома.

Необходимость строить свое жилье стала очевидна после новой трагедии. Одного из служащих фабрики, отца троих детей внезапно рассчитали и попросили немедленно освободить служебную жилплощадь; он не вынес удара и повесился. Между тем, солнечный свет все больше заслоняли поднимавшиеся с запада тучи. Для того, кто внимательно читал газеты и анализировал обстановку неизбежность войны становилась очевидной. Утром 22 июня, стоя посреди лесосеки под Крутцами Леонид Михайлович задумался: «Когда же они нападут?».

Повестку из военкомата Леонид Михайлович получил 20 июля. Профессия определила и военную судьбу. Учебный центр инженерных войск в Болшеве в то время называлась Военно-инженерным училищем. Дедушка попал на аэродромный факультет курсов ускоренной подготовки среднего комсостава. В наше время пассажиры электричек равнодушно скользят привычным взглядом по проплывающему за окнами старому сосняку, что уже тонет в подросших березах. Летом сорок первого сюда, на считанные часы, отпускали в увольнение курсантов, повидаться с родными, ведь все они были призваны из Москвы и Подмосковья.

Не успев закончить обучение по своей новой военной специальности, Леонид Михайлович, как написано в его автобиографии, был направлен для выполнения особого задания. Отступавший к Москве фронт нуждался не только в строителях и сапёрах, но и в минёрах-подрывниках. Великовозрастный курсант (29 лет) Антонов был назначен старшим группы.

Позднее дед рассказывал, что заключалось это задание в подрыве различных промышленных объектов в тылу отступающей Красной Армии. В Истре ему с группой курсантов пришлось взорвать фабрику, очень похожую на Свердловскую, при этом рабочие их там едва не растерзали.

К 15 октября все команды подрывников были срочно отозваны с фронта в Москву - это может служить косвенным доказательством того, что правительство действительно готовилось взрывать город, о чем сейчас спорят историки. Здесь он стал свидетелем паники, охватившей сумрачную, затемненную столицу 16 октября. Потом - снова на фронт – ставить минные поля. Минировать мосты и дороги под сыплющимися с немецких самолетов листовками с дурацкими стишками:

«Пейте, девки молоко.
Мы уже не далеко.
Пейте, девки, квас.
Завтра будем мы у вас! »

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе