Русские традиции

Альманах русской традиционной культуры

 Главная страница arrow Этнология arrow Кукла в современном обиходе (полевое исследование эволюции статуса вещи)
Главное меню
Главная страница
Новости
Культура
Казачество
События
Полемика
Этнология
Этномузыкология
Песни (тексты)
Частушки
Ансамбли
Фестивали
Организации
Именослов
Книги (тексты)
Рассказы
Народные пьесы
Сказки
Поэзия
Памфлеты
Персоналии
Целительство
Фотогалерея
Фото ансамблей
---===---
Прислать новость
Архив новостей
Поиск по сайту
Карта сайта
Контакты
Самообразование
Гостевая книга
Авторизация




Кукла в современном обиходе (полевое исследование эволюции статуса вещи)

Отправить на e-mail

Морозов Игорь АлексеевичОпубликовано: Морозов И.А.
Кукла в современном обиходе
(полевое исследование эволюции статуса вещи) //
Актуальные проблемы полевой фольклористики.
[Вып. 1]. М.: Изд-во МГУ, 2002. С. 53-68.

Полевое исследование помогает иногда по-новому взглянуть на окружающие нас предметы, иначе оценить определяющий логику их существования коммуникативно-содержательный аспект, который называют «семиотическим статусом вещи» [Байбурин 1981]. Выделение этого статуса на фоне «рутинных», т.е. незначимых повседневных употреблений, его осмысление и является, собственно говоря, основной целью полевых практик, дающих исследователю необходимый эмпирический материал и, самое главное, конситуативные рамки употребления исследуемого предмета. Современная фольклористика все чаще обращается к широкому, семиотическому толкованию понятия «текст», которое неразрывно связано с понятиями «контекста» и «конситуации». При таком подходе невозможно игнорировать проблему традиционных ценностей, т.к. именно они во многом определяют условия порождения и бытования текста, как в широком, так и в узком смысле слова и задают многие параметры его художественной структуры. Это особенно актуально в условиях смены ценностных ориентиров: многие традиционные тексты ныне бытуют в условиях, принципиально отличающихся от тех, в которых они возникли, и нередко занимают совершенно иное место в новой ценностной шкале, чем первоначально. Отсюда известные проблемы с жанровой классификацией традиционного фольклора, записываемого в последние десятилетия. Большая часть традиционных «высоких» жанров все чаще обнаруживают склонность если не к исчезновению, то к переходу в более «легкие» категории, в то время как их место стремительно занимают тексты, которые еще сто лет назад пренебрежительно характеризовались как «подзаборная лирика». Аналогичные изменения происходят и в других сферах традиционного быта: жилище, одежда, предметы обихода.

Смену ценностных ориентиров полевая фольклористика постоянно обнаруживает и в своей повседневной практике. В обыденном сознании последних десятилетий двадцатого века произошел колоссальный ценностный разлом. Возвращение православия и его стремительное утверждение после длительного пребывания за рамками официальной идеологии, вызвало к жизни и некоторые полузабытые формы «народного православия», актуализовав в народном мировоззрении древние архетипы сакрализации локусов, отдельных исторических личностей и вещей. В этой системе мировосприятия вполне естественным выглядит размещение в «красном» («иконном», «сутнем») углу не только икон и других православных святынь (кресты, складни, богослужебные книги и молитвенники, фрагменты иконостасов и деревянная скульптура из разрушенных церквей), но и портретов Ленина или Сталина, фотографий близких родственников и принадлежащих им вещей, например, кукол.

Кукла, стоящая в одном ряду с другими антропоморфными предметами и изображениями (деревянная скульптура, фотография, портрет и др.), занимает совершенно особое место в современных обиходных практиках, связанных с установлением и поддержанием эмоционального контакта с усопшими или находящимися в длительной отлучке родственниками. Причем, как правило, речь идет об обычных современных игровых куклах фабричного изготовления, а не о специально изготовленных ритуальных предметах. Столь разительная перемена их статуса не может не вызвать удивления и, несомненно, требует специального исследования.

Беря в руки куклу, мы подсознательно уже начинаем с ней диалог, имея в виду не бездушную пустую болванку, а проступающее в ее чертах живое человеческое начало. Более того, быть может, именно тысячелетний опыт общения с куклой позволяет нам придавать свойства живого многим другим предметам окружающего нас мира. В этом смысле кукла, по-видимому, существенно отличается от других окружающих нас вещей, которые в некоторых ситуациях могут иметь чисто утилитарное применение, т.е. иметь «наинизший семиотический статус». У куклы всегда есть «второй семантический план», который даже при применении ее в качестве детской игрушки не позволяет ей опуститься до уровня детского совка или мячика. «Наивысший семиотический статус» кукла, как и многие другие вещи, приобретает в ритуале и обряде, причем это является результатом соединения «материально-вещной» и «религиозно-мифологической» семантики [Байбурин 1981, с. 226]. Именно в ритуально-магической практике наиболее явно проявляются характерные особенности куклы как особого феномена, стоящего на границе живого и неживого, человеческого и того, что в данной культуре таковым не считается, в конечном счете — на границе природы и культуры. Это дает нам основание утверждать, что истоки феномена куклы необходимо искать в традиционной ритуально-обрядовой практике.

Однако лучше всего известны как раз не обрядовые, а игровые функции куклы. Можно было бы предположить, что с исчезновением подавляющего большинства традиционных ритуально-обрядовых практик оказались исчерпанными и ритуально-магические функции куклы, и феноменальные свойства этой вещи коренным образом изменились. Между тем наши наблюдения за современным обиходным употреблением кукол дают основание для иных выводов.

Начнем с широко распространенного у русских обычая выставлять куколки и детские игрушки в окнах дома, который до сих пор встречается во многих местах Русского Севера и Поволжья (см. рис. 3 — Foto2001-03Ulj., pl. 5002, k. № 17; а также Foto1996-02Kostr., pl. № 3378, k. № 24-30; фотографии И.А. Морозова). В одной из отдаленных деревень Павинского р-на Костромской обл. наше внимание привлек небольшой дом, все окна которого были уставлены детскими игрушками, в том числе куколками (см. рис. 1 — Foto1996-02Kostr., pl. № 3378, k. № 16, 31; фотография И.А. Морозова). Хозяйкой этого дома оказалась старая дева, на попечении которой долгое время находилось множество племянников и соседских детей. Именно их игрушки были выставлены ею в окнах. Вот что сообщила о ней её родственница. «Она всю жизнь с тряпками провозилася. Детей не было, занимацца нечем. Вот любила кукол и всё снаряжала и меняла всё им одежду. И выгорят от солнца, дак опять снова. У ёй ужэ с молодости: всё в окно выставит, всё барахло на улицю. [со смехом]… Она рукодельниця была хорошаа. Детей не было, ак она была такаа, шчё любительниця и вышывать, и вязать, и вот дорожки ткала…» (Зап. в 1996 г. И.А. Морозовым в д. Карпово Павинского р-на Костромской обл. от Антонины Николаевны Гончаровой, 1928 г.р.; МИА 69оп:Ф1996-18Костр., № 62).

Куколки в окне дома М.Я Яшечкиной д. Курпово Павинского р-на
Куколки в окне дома М.Я Яшечкиной д. Курпово Павинского р-на

Обычай украшать куколками интерьер был известен еще в первой половине прошлого века. «Харошыньку сделают, и дома-та стаят куклы. Тагда ни буфетых, ничаво — где на акне или на лавке.

Лавки были вить ва всю избу. Эт кто красива сделает, ни то што, там! Можыт, мать сделала — вот эти хранят…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в г. Инза Ульяновской обл. от Анастасии Ионовны Зайцевой, 1912 г.р., род. из с. Первомайское Инзенского р-на; СИС Ф2000-07Ульян., № 28).

При мотивации обычая часто акцентируется внимание на эстетической стороне дела: куколки рассматриваются как своеобразное украшение. «В коо вон торговы [куклы] набраны, дак ставим в окно. Да… Ак для чёо? Для басы! Да. У миня вон одна ишчё есте только. А тут все [остальные куклы] пойди знай где? Тожо дити, нонь у дитей дити, дак» (Зап. в 1999 г. И.А. Морозовым в д. Мостовая Каргопольского р-на Архангельской обл. от Анастасии Егоровны Перовой, 1918 г.р., род. из д. Чурилово того же р-на; МИА 73оп:Ф1999-28Арх., № 59). «Паставила вот для красаты што ли, для чаво ли? Да-авно уш, давно! Гадов пять, наэрна или большэ. Эта внучата играли маленьки были. Да. Вот скора приедут. Каждый год ездиют. <…> Я сама ни знаю, для чаво я их паставила [смеясь]. Куда жэ йих? Йих пабрасают. [А так] стаят, стаят, всё пыдглидишь чаво! У меня вот садик был пазади двара-та. Я там нахадила диве куклы. Йих принясла, вот суды, в эта акошка паставила [смеется]. <…> Я и ни выстанавливаю йих, я и ни выняю. Акошки ни выстанавливаю. Нильзя: уедышь — уташшат! [И другие так] есть делыют, и многа!..» (Зап. в 1999 г. И.А. Морозовым в с. Тияпино Инзенского р-на Ульяновской обл. от Пелагеи Александровны Сверчковой, 1919 г.р.; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 29). В доме М.А. Трудовой висят на стене две куклы, оставленные приезжавшими к ней на лето двоюродными внучками (см. рис. 5). «Это одна [внучка] из Свердловска, другая с Ленинграда. Да… Не, [на стену повесила] я сама. [Смеётся]. Для красы. Уедут, дак. Для красы» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в д. Горбачево Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Марии Александровны Трудовой, 1918 г.р., род. из д. Касьянка того же р-на; СИС Ф2000-06Волог., № 78).

Характерно, что аналогичная мотивация употребляется иногда при характеристике девичьих достоинств. «А ана красивая была — вот Полька в ниё. Иё тольки вот пыстынавить на акно, глидеть — как куклятка. О-ой! О-ой, какая харошая!» (Зап. в 1994 г. И.А. Морозовым в с. Райполье Шацкого р-на Рязанской обл. от Ефросиньи Кирилловны Пановой, 1902 г.р.; МИА 41:108-108об).

Понятно, что в этих случаях речь идет о символических трактовках «красоты», поскольку трудно себе представить, что носители традиции не ощущают разницы между прелестной юной девушкой и бездушной вещью. Напомним, что под «красотой» в обрядовом смысле (нередко, кстати, символически обозначаемой куклой на свадебном деревце) подразумевается девичество и «честь» невесты, ее «славутность», а словом «красоваться» нередко называются различные церемонии и обряды с демонстрацией достоинств девушки-невесты (например, «стояние столбами» на Крещение или масленицу, сидение «на посаде» перед отъездом к венцу и т.п.).

В своей «эстетической» функции куколки тождественны цветам, которыми так любят украшать окна во многих провинциальных руских городах. Причем в роли «витрины» как в первом, так и во втором случае, могут выступать не только окна, но и межоконные проемы в комнате, полки, платяные шкафы, в поздних вариантах — застекленные шкафы-серванты. Кукла в данном случае является своеобразным декоративно-изобразительным элементом в составе интерьера. Раньше в этой роли могли выступать лубочные картинки, роспись на стенах и мебели, в современном быту — плакаты, вырезки из иллюстрированных журналов, настенные календари и, конечно, фотографии родных и близких, которые нередко занимают значительную часть стен. Здесь можно вспомнить аналогию между древнеегипетским «двойником» человека Ка, обычно изображавшемся в виде скульптуры, и современной фотографией, основной функцией которых является «оживление в памяти» какого-либо образа, «напоминание» [Большаков 2001, с. 64 и след.]. Таким образом в «эстетических» мотивировках использования кукол в современном интерьере мы находим завуалированные обрядовые формы, которые в данный момент пассивны, но в любой удобный момент могут актуализоваться.

Кукла в иконном углу с. Первомайское Инзенского р-на
Кукла в иконном углу с. Первомайское Инзенского р-на

Показательны рассказы о детских комнатах в домах «новых русских», где куклы предназначены уже больше не для игры, а для демонстрации возможностей и богатства их хозяев. В этой ситуации ими любуются, так же как в японской традиции принято любоваться куклами «дайрисама» [Маркарьян, Молодякова 1990, с. 135-137], хотя сам обычай скорее восходит к берущей начало в XVII в. европейской традиции изготовления «костюмных» кукол. «[Моя внучка] в Санкт-Питербурге. У ней столька кукал! У ней столька кукал: каро-обками, каробками, каробками! Ва-первых, была такая вазможнасть такую куклу купить и в самом Санкт-Питербурге — э-э, как эта назывались, эта кукалка? — ба-арби, да, да, Барби. Барби. Вот. Ну, атец иё финансист. Вот. Часта бывает за гgраницэй. Вы знаете, ей аттуда привазил куклы. Так и я, знаете, всё время вот была у неё, любавалась этими куклами. Любавалась. [С восторгом]. Што Вы! Эта ро-оскашь такая! Ды пряма я называю дажэ искусства швейнава дела. Там, знаете, и у них эти платья, абшытые этим, люрексам…» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Софьи Константиновны Егоровой, 1916 г.р., уроженки с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.; МИА 77оп:Ф2000-03Брян., № 24).

Однако этот обычай нельзя объяснить только потребностью украсить жилище. При более детальном знакомстве выясняется, что выставляемые на обозрение куколки связаны с глубоко личными воспоминаниями их хозяев. Как отмечает И.А. Разумова, иногда они изготавливаются «на память» и хранятся наряду с другими домашними реликвиями, отсылая «к определенным периодам и фактам семейной истории». «Когда моя мама была маленькая, то ее мама сделала из соломы и тряпок куклу. Эта кукла напоминает о тяжелом времени, в котором они жили, и о любви, с которой сделана эта игрушка» [Разумова 2001, с. 169].

В современных интерьерах кукла часто выполняет иконические функции. Она является символической заменой близкого человека и именно в этом смысле близка к фотографии (см. рис. 2, 3, 5, 6). О том, что такое сопоставление не беспочвенно, свидетельствуют экземпляры куколок с фотографиями вместо лица, хранящиеся в коллекциях Загорского музея игрушки и Кунсткамеры. Для оформления интерьера, как правило, используются куклы и другие игрушки детей или внуков, иногда других детей (племянниц, соседских девочек и др.), к которым нынешние обладатели кукол были очень привязаны. Кукла в данном контексте является субститутом близкого человека, и ее функции в этом случае очень близки к обрядовым. «Вот в этый квартире все ужэ ушли и вырасли, “выпархнули”, как г?аварицца, знаете што? И дажэ внуки не жывут, ужэ взрослые, пажынилися. И вот тожэ у ней — щас называецца “сырвант”. “Сырвант”, панимаете? И вот в сырванте вот эти вот кукалки были, лашадки там были, панимаете? Да, иг?рушки детские. Вот. И там жэ и фатаг?рафии детскии у неё стаяли. Вот. Там жэ были и салфетачки, каторые визали иё дети, а патом внуки. Вот да, эта я видела. Я видела. Ну, эта щитаецца щас старамодным и внуками асуждаецца…» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Софьи Константиновны Егоровой, см. выше; МИА 77оп:Ф2000-03Брян., № 27). Таким образом, в современных обиходно-бытовых практиках мы наблюдаем очень интересный и показательный процесс эволюции игрушки в реликвию и в предмет, функции которого очень близки к обрядовым.

Кукла радом с фотографией дочери г. Всеволожск
Кукла радом с фотографией дочери г. Всеволожск

Куклы нередко занимают почетное место в «домашнем реликварии», помещаясь на стенах или сервантах рядом с фотографиями их бывших владельцев наряду с изображениями других близких родственников (родителей, детей, внуков и т.п.). Причем часто их ставят в красном углу, «всё к иконам больше» (см. рис. 2). Жительница Приволжского с. Араповка так объясняет тот факт, что у нее под иконами стоит медвежонок и другие детские игрушки, а на стене рядом с семейными фотографиями висят куклы. «Эт вот мидвижонак. Вот у миня внучка была. Вышла ана замуж. А ишо была у меня сястра, а иё муж ей [=внучке] купил этыва мидвижонка в падарак — иш ма-аненькая ана была. “Ет, — гыт, — падарак, эт шшастье!” Вот так он ей сказал. Ну. Вот он так. Таперь йих и нет — и яво нет, и [его жены]. Ане померли оба маладые. Да. Вот он так и асталси тут… Эта вот тут мальчишка, вот он тут паставил. Внук, внук! Вот. Да. Он и жывёт у меня здесь. Мать-та в Альховки вот с атцом-та, а он у меня здесь жывёт. Вот он уехал в Книжуху к систре, вот третий день ни едит. Вот жду и ни едит всё. Вот так вот. <…> [Куколки на стене] — ет вот этай внучки, вот катора в Книжухи. Вот сястра, ана (вот уехал в Книжуху-ту вот мой-ты внук-та, и ево нету, внука), вот эта ей купила мама. Мама купила ей. [Она их себе] ни берёт што-т, ни знаю. Ни берёт, да. А эта уш для красаты. Да, памить… [На висящих рядом фотографиях] вон эта — эта мама. Вот маи внучки — вон та, та, та. Вот эта манинька внучки, вот шшас в Книжухи ана замужэм. Вот ана пабольшы. А внук-та, вон мальчик-ты — вот здесь он где-нибудь. Он щас, яму уш дваццыть гадов!..» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Зинаиды Тимофеевны Желудковой, 1917 г.р., уроженки с. Араповка Сурского р-на Ульяновской обл.; МИА 76оп:Ф2000-23Ульян., № 53-55).

Сами носители традиции нередко стремятся дистанцироваться от этого обычая, приписывая его своим детям или внукам. Приведем достаточно характерный разговор, в котором принимали представители трех поколений: бабушка, ее дочь и внук. Первоначально, как и в приведенном выше тексте, представительница старшего поколения утверждала, что куколки повешены ее внуком, что сразу же показалось сомнительным, так как мальчики в таком возрасте (речь идет о десятилетнем ребенке) чрезвычайно редко интересуются куклами. Затем возникла версия, что куколки повесила дочь, которая, впрочем, как выяснилось в ходе расспросов, не была в доме матери слишком давно. В конце-концов подтвердилось, что первоначально идея повесить куколки на стену принадлежит всё же бабушке. Однако мотивация обычая у матери и дочери существенно отличается. Если у первой куколки ассоциируются с детьми и внуками, которым они принадлежали, и являются своеобразной домашней реликвией, то второй важнее эстетический момент — ее кукла была настолько красива, что в нее «даже играть было жалко», поэтому ее повесили на стену. Хотя и в этом случае эстетические переживания связаны с воспоминаниями о детстве, то есть имеют «мемориальный оттенок». «[МИА: А вот куколка у Вас почему тут висит на стенке?]. БЕФ: А куды ш йих? Вот дитей-та многа была. И вот эти, играли ими, этими кукалки, ой [вздыхает], рибитишки-ти. Вот… [МИА: Это Вы на память или для красоты?]. БЕФ: Не-ету, кака красата! Паме-еть! Кака красата?.. [МИА: А чьи это куколки?]. БЕФ: Ой, тут многа ни скажышь. И Ани эта, и Пети. Вот Акса-ана, эта Андре-ей, и, ой!.. [МИА: А почему Вы эти куколки на стену повесили?]. БЕФ: Эт уш ни я павесила — вот парнишка, наверна, павесил. Вот он спит тут…[МИА: Парнишка повесил, да?]. БЕФ: Да, над сваей краватью. Эта он там спит, а мать-та вот где спит… — НА: Ни я эта… [МИА: А кто повесил?]. НА: Мама, наверна. [МИА: Мама повесила?]. НА: Да. [МИА: Что-то вы друг на друга киваете…[смех] А у вас давно они здесь висят?]. НА: Да, по-моему. [МИА: Ну, а раньше, когда ты здесь бывал, они висели, нет?]. НА: Наверно, ни помню… [МИА: Висели эти куколки, когда ты маленький был, да?]. НА: Да-а…— БЕФ: Ни знаю, чёо Вас интересуют наши эти кукалки?.. [МИА к НОА: Это Вы повесили куколки, да?]. БЕФ: Вот я и гаварю, што: “Вота, эт всё ихи!” [смеется] — НОА: Ну, ани, знаите, какие красивые были! Эта в прошлом гаду правнучки приежжяли и все их [испортили]. Мне раньшэ ни разрешали в такие куклы играть, пытаму шта кукал была мала, дениг не была. <…> [МИА: А на стенку все-таки Вы их вешали?]. НОА: Канешна. Ани ужэ, ой, вобщем-та, лет дваццать висят, наверна. Ну вот ат них ужэ ничево ни асталась практически… [МИА: А зачем Вы их на стену вешали?]. НОА: Ну, как Вам сказать?[смешок] Вот представляете, дапустим, у меня ва всей нашэй улице у адной была такая бальшая кукла. Как своего рода вот… Ни знаю — как бажок, што ли какой-та. Даже вот иё раздевать вот была[страшно] инагда — так вот жалка память платьицэ. Игрушэк жэ не была раньшэ. Жалка мне была играть в неё как-та. [МИА: То есть Вы не играли с ней, а скорее любовались?]. НОА: Да, да, да. [МИА: То есть Вы ее повесили на стену, потому что красиво, да?]. НОА: Ну, так, да. <…> [МИА: Вот бабушка, например, сразу отвечает: это вот я вспоминаю о своих дочурках]. НОА: Ну, бабушка, да. [МИА: А Вы просто для красоты, да?]. НОА: Канешна. <…> [МИА: Как это Вам пришло в голову вообще?]. НОА: Повесить на стенку? [МИА: Да]. НОА: Ну а куда? [МИА: Ну, обычно вот куклы на шифоньере стоят]. НОА: Ну, у нас, можэт быть, не была шыфанера, паэтаму… [смех] <…> А мне ш ни разрешали в них играть, паэтаму я стаяла окала стенки и думала: [причмокивает] “<Вот бы> мне взять в руки, да, вроди, нельзя…” [смех] <…> [МИАк БЕФ: Вы говорите “повешу”, значит, всё-таки это Вы их вешали на стену?]. БЕФ: Эт я… — НОА: Ана вешала — всегда у нас висели на стенах. — БЕФ: Вешыла. Да… — НОА: Ни знаю, с чем эта связана дажэ. У нас ваабще, в принцыпе, всё висит на стенах. Бабушка у нас вешает всё абсалютна на стену. — БЕФ: Ну и што? Куды жа вешыть-та? <…>» (Зап. в 2001 г. И.А. Морозовым от Евдокии Федоровныа Буртасовой, 1920 г.р., ее дочери Оксаны Александровны Ниточкиной, 1971 г.р., уроженок с. Первомайское Инзенского р-на Ульяновской обл. и внука Е.Ф. Андрея Ниточкина, 1991 г.р.; МИА 79оп:Ф2001-12Ульян., № 24, 27).

Кукла в окне дома П.А Сверчковой с. Тияпино Инзенского р-на
Кукла в окне дома П.А Сверчковой с. Тияпино Инзенского р-на

За развешанными по стенам куклами ухаживают, их регулярно осматривают, украшают яркими лоскутами, собственными или оставшимися от детей брошками, бусами, гребешками. «А посмотрят-то посмотрят. Посмотреть-то штё, можно вить. Опеть на место поставь. Всё стоит, погледят, закроют опеть, штёбы не пылилася. Там каким-нинабудь полотенцём ли салфеточкой какой биленькой закроют с головы…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Павлы Михайловны Чучиной, 1916 г.р., уроженки д. Андреевская того же р-на; СИС Ф2000-18Волог, № 32). Столь устойчивая ассоциативная связь куклы с близкими родственниками, прежде всего детьми, вполне понятна, если учесть, что наиболее распространенная форма традиционных игровых кукол — младенец (отсюда и одно из их названий — «лёля», «лялька») и основной вид игры с ними — уход за ребенком. Более сложные по форме куклы генетически обычно связаны с обрядовыми (например, свадебными). Современные покупные куклы (исключая Барби) также в подчеркнуто утрированно передают облик ребенка, младенца: большая голова, укрупненные черты лица, пухлые щеки и слегка искривленные конечности и т.п.

Куклы могут соседствовать с фотографией их обладательниц, а могут и заменять их. На фотографии из того же р-на (см. рис. 5 — фото сделано в 2000 г. И.С. Слепцовой в д. Горбачево Великоустюгского р-на Вологодской обл. в доме Трудовой Марии Александровны, 1918 г.р., уроженки д. Касьянка того же р-на; личный архив), куклы, оставленные приезжавшими на лето внучками, висят на стене в одном ряду с самыми ценными вещами: старинной фотографией матери и отца хозяйки дома, ее собственным портретом и отрезанной косой (символ девичества), изображениями Николая Угодника и Богородицы. В этот ряд вполне вписываются большие настенные часы с маятником, являющиеся центром всей композиции, стоящий под ними телевизор и большой календарь с изображением героев любимого телесериала («Санта Барбара»).

Существуют свидетельства о том, что на Русском Севере могли изготавливаться куклы, изображающие умершего человека. О факте изготовления такого рода куколки в пос. Волошка Каргапольского р-на Архангельской обл. в середине 1990-х гг. мне сообщила С.В. Комарова. Эти сообщения могли бы показаться фантастическими, если бы не находили подтверждения в мифологии и фольклоре местного субстратного населения. Эти обычаи восходят к ритуальной практике, известной аборигенным народам Северной Европы и Сибири, согласно которой кукла является заместителем умершего человека. Финский исследователь К.Ф. Карьялайнен описал особый тип поминовения усопшего у хантов и манси — «иттерма». Иттерма, т.е. куклу, одетую в одежды мертвеца, «сажают на любимое место умершего, готовят для него пищу, женщина кладет его спать, обнимает и целует его. Она верит, что умерший все это видит и что душа его переходит в это изображение» [Karjalajnen 1921, s. 137]. По другим свидетельствам, этот обычай относился только к случаям смерти особо уважаемых в общине людей. «Если в семье у остяков умрет старик, пользовавшийся общим уважением, то близкие родственники делают его изображение, которому оказывают такое же уважение, каким пользовался покойник. Во время еды куклу сажают за стол, вечером раздевают и укладывают спать, утром опять одевают… Это продолжается три года, затем загробная жизнь покойника прекращается…» [Лядов 1860, с. 376].

Параллелью к этим обычаям и поверьям может служить сохраняющийся до сих пор в некоторых местах на Севере обычай изготовления куклы в память об отсутствующем близком человеке или родственнике. У поморов жены изготавливали куколки ушедших в море мужей, и на время их отсутствия эти куколки выполняли функции хозяина дома (этот факт любезно сообщен мне А.Б. Морозом). В Вологодской области «вот ты поэхала, мать да отец об тебе росстраивюцця, жалеют, сделают куклу и хранят. Посадят тут и — такиэ были, знаэшь, “грядки” называли, на грядки посадят. Пока он ни придёт из армии, эту куклу никуды ни девают, с места ни стрясут! Всё на иё глидят… Из глины делали, ставили. А то, вишь, вить тряпка, дак можэт неладно будэт там, забусиэт [=запылится]. А глина — глина и есть. Одевали — платьё сошьют, наложат, фартук сделают, ой! Брюки, рубашку. Какой-нинабудь чепчик сошьют, как фуражечку. Белым мелом или цем-то писали, штёбы видно было, штё лицё… У коо дак из глины, а у коо дак вот так, навертят тряпки на павки, куделю. Нашивали белую тряпку и рисовали тут глаза, нос, ротик эдак нарисуют. Целовек, целовек!.. Да, эдак делали. Девочку, дак так пряма, а мальчика, дак это делают чё-нинабудь тут, шчёбы штанишки напихать. Так шчё сверьху мальчик как это вот, снизу надевают штанишки, картуз сморщат, приморщат. Парень уежжав — парнишка делают, а ежели деушка — деушку. И ждут до тех пор, пока она не вернёцца домой. Она [=кукла] сидит всё там, стоит. А вернёцца, потом уш играют ёй маленькие дети. Отдают уш играть: “Слава Богу, папа пришов!” Там вот играют и называют: девочка, дак там эта прежние-ти слова — Окулина ли как ли там, прежние-ти слова? Федорой называли [куклу]. “Ой, Федорка!” Называли. А ежели парень уехав как, может, Николай, Александр, так и кукла звалася, парничок так звався. Как приэжжаэт он домой, обрадуэцца, говорит: “Ну, слава Богу всё же я, — говорит, — домой приехав!” Сразу куклу ему подают в руки. Он садицца за стол, куклу берет в руки. А потом отдаёт ребятишкам…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса от Павлы Михайловны Чучиной, см. выше; СИС Ф2000-18Волог, № 32); «Это уш матери делают какие уш куколки. Свои делают, штё ушёл, скажэм, сын в армию, а уш мать и сделаэт на мальчика и куколку. Хто какую сделаэт, не особо большую. Только памить вот. Ну вот, можэт, такую сделают [=побольше ладони], штёбы посадить да видеть. Дак вот на евонноё место — до ево [прихода] и будёт сидить. Лицё это белой тряпочкой завяжут, крандашиком глазки, всё ему сделают, накрасят. Тожо всё тряпочноё, раньше ничево не было! [Брюки, рубашку], всё сделают. Раньшы были полицчи, дак или на полицчу посадят, к иконам, штёбы было видно, как зайдёшь так… А [потом] покажут ему, посмиюцца да выбросят, да и всё… У миня муж ходив на войну, дак я ничево ни делала. А это вот у нас в диревни-то, ранешни-ти старухи, глиди-ко, раньшы-то были до миня-то, старше матери нашей, они делали…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Манефы Павловны Нечаевой, 1918 г.р., уроженки д. Пожарище того же р-на; СИС Ф2000-19Волог., № 32).



 
< Пред.   След. >

---===---
 




Все права принадлежат их обладателям. Остальные - © Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры 2002 - 2012
Rambler's Top100 Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования