Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Ситуативные факторы порождения фольклорного текста

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 2675

Содержание материала

Опубликовано: Морозов И.А., Старостина Т.А. Ситуативные факторы
порождения фольклорного текста // Актуальные проблемы
полевой фольклористики. Вып. 2. М. : Изд-во Московского
государственного университета, 2003. С. 12-26.
Работа выполнена в рамках проекта РГНФ № 01-04-208а.
И.А. Морозов, Т.А. Старостина

В последнее время часто обсуждается необходимость более тщательного анализа способов коммуникации в системе «собиратель – носитель традиции». Здесь можно выделить несколько аспектов. Во-первых, многоуровневость контакта. Начиная диалог с носителем традиции, мы одновременно актуализируем и уровень «носитель традиции – традиция» (истолкование традиции исполнителем), и уровень «носитель традиции – собиратель» (истолкование собирателем сообщаемой информации на своем уровне компетенции), и уровень «собиратель – традиция» (истолкование традиции собирателем), и уровень «собиратель – носитель традиции» (истолкование носителем традиции на своем уровне компетенции сообщаемой ему собирателем информации в виде вопросов, пояснений, комментариев, актуализируемых тем). Таким образом, при контакте неизбежно возникают многоуровневые помехи, которые существенно затрудняют получение объективной информации о конкретной традиции.

Второй аспект – многоканальность взаимодействия, что особенно очевидно в условиях экспансии средств массовой коммуникации. Взаимодействие между носителем традиции и внешними источниками, одним из которых чаще всего и является собиратель (если только он не работает методом встроенного наблюдения), осложняется наличием других источников сведений о традиции помимо традиции как таковой. Это и книги, и телевидение, и молва в той или иной замкнутой социальной среде. Игнорируя этот фактор, мы зачастую рискуем принять в качестве аутентичной вторичную информацию.

И, наконец, в качестве еще одного важного аспекта необходимо указать на многообразие и многослойность того объекта, который мы обычно называем традицией. Она может проявляться как на уровне нации или этноса, так и на уровне отдельных профессиональных, конфессиональных, этнических, семейных групп и даже индивида. Все это необходимо учитывать при оценке получаемой информации.

Основная цель данной статьи – обсуждение методов возможной нейтрализации противоречий в интерпретации фиксируемых действий и текстов. Одним из способов минимизации потерь, с нашей точки зрения, мог бы стать ситуационный анализ факторов порождения фольклорного текста, который позволяет отслеживать причины, влияющие на выбор типа текста, его модификацию исполнителем в соответствии с конкретными обстоятельствами и с традицией. Оговоримся, что под «порождением» фольклорного текста мы понимаем акт его воспроизводства, при некоторых обстоятельствах (многочисленных ситуативных купюрах и вставках) равносильный, его «пересозданию». При этом, конечно, необходимо учитывать специфику фольклорного «сочинительства», которое редко «пишет текст заново», а чаще всего использует для создания «нового» уже известные мотивы, фрагменты и блоки [Неклюдов 2001].

В фольклористике давно отмечена склонность некоторых текстов к жанровым «миграциям». Хорошо известны, например, факты использования одних и тех же величальных песен как в свадебном, так и в календарном поздравительном и игровом фольклоре [Чичеров 1957, 150 и след., 190 и след.], а также употребление колядок и авсеней или их фрагментов в детском творчестве или «фольклоре пестования»: прибаутках, потешках, колыбельных песнях. Известны и обратные переходы, когда тексты обходных поздравительных песен «обогащаются» фрагментами детских потешек или дразнилок.

Эти случаи жанровых переходов могут быть объяснены средой бытования: чаще всего это дети и подростки, поэтому использование ими в обрядовых целях не предназначенных для этого «потешных» текстов кажется вполне оправданным. Можно найти и иные «оправдания» такого рода «смещений», в частности, использовать известный аргумент о «деградации» обрядового текста в игровой. Переход текста из обряда в игру, смена «прагматического коэффициента», влечет за собой смещение внутритекстовых акцентов, введение в текст элементов, необходимых для описания игровой прагматики [Морозов 1993, 122, 127]. Сходство игрового и обрядового текста является, как правило, чисто внешним. Суть различий между ними можно уловить только при анализе условий их бытования и употребления. Большое значение при этом имеют понятия контекст и конситуация, которые нередко смешиваются. Например, в современной лингвистике конситуацией может называться проясняющий коммуникативное назначение высказывания контекст и/или совпадающая с ним по функции ситуация (внешняя обстановка речи) [Русская грамматика II 1980, 84]. Между тем различение этих понятий представляется нам принципиально важными.

С семиотической точки зрения любая акция и реалия представляют собой свернутый текст, структура и семантика которого раскрывается только в процессе использования, употребления. Пока мы не начнем действовать (например, использовать вещь), хотя бы только виртуально, в порядке мысленного эксперимента, мы ничего не можем сказать о ее значении, если только нам не известна ее предыстория, т.е. историко-культурный контекст, породивший ее к жизни. При этом истолкование смысла действия или вещи и способ их развертывания как текста зависит как от предшествующего нашего знания и чувственного опыта, так и от их параметров и свойств, в частности, их сходства с другими известными нам действиями или вещами (например, в случае с куклой важна ее антропоморфность, обеспечивающая сходство с другими сакральными антропоморфными изображениями и фигурами), а также условий употребления (конситуации). Таким образом, контекст включает в себя диахронический аспект, традицию употребления, историю данного явления, сконцентрировавшую опыт нескольких поколений. Применительно к обрядовой прагматике контекст — это ментальный и языковой опыт социума (традиция), отразившийся в поступках конкретного носителя (или группы носителей) этой традиции, их культурно-языковая компетенция в том значении, в котором это понятие используется в современной лингвистике [Хомский 1972]. Истолкование действия или употребление вещи с учетом контекста подразумевает сознательное использование этого опыта.

Конситуация предполагает только физические, сиюминутные, окказиональные условия, т.е. синхронный аспект употребления, сопутствующие этим условиям озарение, мгновенные ассоциативные истолкования. Понятно, что при этом также используется предшествующий опыт, но он, как правило, субъективен – это личный опыт, индивидуальная традиция, в некоторых случаях носитель традиции действует бессознательно, методом инсайта. Именно конситуация должна быть в центре нашего внимания, когда мы говорим об «индивидуальном стиле», вариативности, игре, т.е. о факторах изменчивости, определяющих динамику существования текста.

Нетрудно заметить, что в силу большей зависимости от индивидуальных характеристик исполнителя (носителя традиции), психологических и психо-соматических свойств личности, конситуативные факторы находятся скорее в сфере компетенции психологии, этнопсихологии или псхилингвистики [см., например: Горелов, Седов 1998, 70 и след.], чем фольклористики, этнографии или этносоциологии. Понятие «ситуация» активно используется в психологии еще со времени возникновения бихевиоризма, т.е. направления психологии, уделявшего особое внимание изучению форм поведения живых организмов. Один из основоположников этого направления Э.Л. Торндайк еще в начале 30-х годов прошлого века писал, что если бы ему надо было проанализировать сознание человека, он стал бы «искать связи между а) ситуациями, элементами ситуаций и составляющими ситуаций и б) реакциями, готовностью реагировать, стимулами, торможением и направленностью реакций. Если все это подробно учесть, говоря о том, что человек будет думать и делать, что будет раздражать или радовать его в любой воображаемой ситуации, то мне кажется, что ничто не останется в стороне…« [цит. по: Шульц 2002, 257]. Если перевести рассуждение Э.Л. Торндайка на язык фольклорно-этнографического дискурса, то доступными на этом уровне фиксации «реакциями» будут различные типы действий, а также используемые при этом реалии и тексты. Под «готовностью реагировать» будет подразумеваться способность выдавать в той или иной ситуации характерные для данной культуры «реакции» (действия, тексты, использование реалий), основанная на культурно-языковой компетенции исполнителя, его «погруженности» в культурно-исторический контекст; под «стимулами» — внешние предпосылки для такого рода реакций (например, вступление в брак или смерть близкого человека, наступление Рождества или Пасхи, угроза засухи или града); и т.д.

Тип ситуации порождения текста существенно определяется свойствами адресата и адресанта. Модель текстопорождения включает в себя оценку исполнителем адресата: текст будет варьироваться в зависимости от того, поет ли девушка песню (частушку) любимому или «постороннему» парню, рекруту или гармонисту, девушке-подружке или сопернице-»супостатке», адресует она эти тексты конкретному человеку или всем присутствующим и т.д. В ряде случаев изменение коммуникативной модели будет приводить к «жанровым модуляциям» текста — ср. определение жанра в психолингвистике как «микрообряда», являющегося результатом взаимодействия участников коммуникативного акта [Горелов, Седов 1998, 146]. Общие критерии отбора текстов основаны на ряде оценочных фильтров, учитывающих как круг потенциальных адресатов, так и их статус.

Типы фильтров

статус

сфера адресации

свой / чужой

личная
(«для себя»)

публичная
(«для остальных»)

сакральный / профанный

 

посвященные / профаны

обрядово значимое / обрядово
не значимое лицо

 

мужчины / женщины

социально значимое / социально
не значимое лицо

 

дети / взрослые

Каждый из приведенных в таблице признаков-»фильтров» может иметь в отдельно взятой традиции индивидуальные развертки, благодаря которым направленность порождаемого текста может быть более адресной. Продемонстрируем это на примере признака «свой / чужой», который особенно актуален в условиях полевого исследования.

«свой» =>

родственник =>

 

 

не родственник =>

 
 

гость (приглашенное лицо)

почетный / не почетный

 

посторонний (не приглашенное лицо: странник, нищий, участники обхода и др.)

наделенный сакральностью / не наделенный сакральностью

 

соперник, враг

обрядовый / необрядовый

Собиратель может оказаться практически в любой из указанных выше групп, но чаще всего ему выдается текст соответствующий признакам: «чужой» – гость или не приглашенное лицо. Эта редакция (как и в случае с детьми) предполагает предельно смягченные («политкорректные») версии текстов, с опущенными «неудобными» эпизодами и концовками. Степень цензурирования текста зависит и от того, исполняется ли он в естественной / искусственной ситуации, при наличии / отсутствии зрителей.

Контекст определяет лишь общие контуры ситуации, задает стереотипные (традиционные) реакции на нее и «в ней», в т.ч. некие «перечни» действий и текстов, уместных в данном случае и являющихся обязательными для любого «компетентного» носителя традиции. Выбор же конкретных действий и / или текстов в рамках той или иной ситуации, в т.ч. и лежащих за рамками традиции, конситуативно обусловлен и, как уже было сказано выше, существенно зависит от участников коммуникативного акта.

Учитывая указание Р.О. Якобсона на «кардинальное различие между коммуникацией, которая имплицирует реального или предполагаемого адресанта, и информацией, источник которой нельзя считать адресантом тех знаков, которые интерпретируются их получателем» [Якобсон I 1985, 325], можно соотнести «контекст» с понятием «информация», а «конситуацию» — с «коммуникацией».

Фактически это означает, что существует два уровня порождения текста культуры, примерно совпадающие с точками зрения носителя культуры («употребителя») и внешнего наблюдателя («интерпретатора»). Можно утверждать, что интерпретация по сути контекстуальна, а употребление по сути конситуативно. Это вполне объяснимо, поскольку интерпретация обычно опирается на ритуал и апеллирует к традиции, а употребление, как правило, основано на игре, исходит из индивидуального опыта и нередко построено на импровизации [Морозов I 2001], особенно в тех случаях, когда у исполнителя нет времени на основательную рефлексию по поводу «соответствия» традиции воспроизводимых им действий или текстов или когда его компетенции недостаточно, чтобы это «соответствие» оценить. При этом существуют и некие критерии общего порядка, определяющие выбор типа текста, порождаемого в той или иной ситуации, и связанные с целеполаганием данного акта текстопорождения. Укажем хотя бы основные из них:

Общая мотивация селекции текстов

оповещение («для информирования»)

релаксация
(«для отдыха»)

концентрация («для повышения
эффективности
деятельности»)

магия («для изменения окружающей
действительности»)

Если говорить о практических следствиях разграничения контекста и конситуации, то очевидно, что большинство полевых программ и вопросников основано на уже известной информации, т.е. на контексте. Та же основа и у подавляющего большинства фиксируемых собирателями «мемориальных» текстов, которые воссоздают живую фольклорно-этнографическую реальность таковой, каковой ее предписывает видеть традиция, даже если эти сообщения основаны на биографических фактах. «Новое» (в фольклорном понимании) знание возникает лишь при порождении культурного текста в определенных конситуациях. Однако искусственно моделируемая собирателем при помощи вопросника ситуация очень далека от реальной, хотя бы потому, что в большинстве случаев отсутствует «естественный» для нее адресант (например, конкретная семья, для членов которой поются индивидуальные тексты колядок). Поэтому порождаемые в данном случае тексты-»реакции» нельзя назвать в полной мере аутентичными.

Приведенное выше рассуждение Р.О. Якобсона о понятиях «коммуникация» и «информация» относится, прежде всего, к «интерпретации» текста, т.е. к точке зрения воспринимающей стороны. По сути, оно означает, что знание «контекста» еще не гарантирует адекватного восприятия в том случае, например, если текст конситуативно изменен. Наиболее яркий пример этого – пародийное исполнение «серьёзных» текстов, например, в сценках «отпевания покойника» во время ряжения на святки, во второй день свадьбы или во время сенокоса [Морозов, Слепцова 1996, 256 и след.; Морозов 1988, 304 и след.]. Если исходить из точки зрения, что все потенциальные смыслы, в т.ч. языковая семантика, в развертываемых акциях и текстах имплицитно уже присутствуют, «заложены изначально», то можно утверждать, что те или иные значения лишь проявляются, актуализируются в зависимости от конкретных условий и обстоятельств, т.е. «актуальная семантика» воспроизводимых в той или иной ситуации акций или текстов «порождается» в процессе употребления и напрямую зависит от конситуации. Это положение, неоднократно провозглашавшееся разными авторами (оно активно используется и в трансформационно-порождающей грамматике): ср. мнение А. ван Геннепа, что «обряд или общественное дейстие не имеют раз и навсегда заданного смысла: смысл изменяется в зависимости от действий, которые предшествуют обряду, и тех, которые следуют за ним» [Геннеп 1999, 192] — пока не является общепринятым. Однако именно оно дает ключ к пониманию многих труднообъяснимых трансформаций как обрядов в целом, так и связанных с ними текстов.

При этом необходимо сделать ряд существенных оговорок. Акты употребления и интерпретации могут совершаться и одновременно, одним лицом, т.е. точки зрения «действователя» и «внешнего наблюдателя» могут совпадать. В этом случае тот, кто производит действие или употребляет вещь, одновременно ее и интерпретирует. Соответственно порождаемый текст культуры de facto будет состоять из суммы контекстуального и конситуативного текстов, т.е. из части постоянной, вневременной, продиктованной традицией, и части ситуативно обусловленной, окказиональной, лично мотивированной. Иногда эти два текста разграничиваются: носитель сначала производит текст конситуативно, а затем интерпретирует его в рамках своей компетенции, исходя из усвоенного комплекса традиционных знаний, историко-культурного контекста. Разница между этими текстами (напомним, что под понятием «текст» мы подразумеваем также некую свернутую семантику, культурный смысл, скрывающийся за тем или иным действием или вещью) примерно та же, что при употреблении традиционной, обычной для данной культуры реалии (вещи) и вещи заимствованной, не утвердившейся, с неясными для тех, кто ее употребляет, свойствами. Последние выявляются в ходе употребления, а употребление в свою очередь основывается на свойствах других, хорошо известных носителям данной культуры вещей. С этой точки зрения употребление текстов пасхального тропаря в функции весенних песен и закличек и наоборот [Енговатова 1996] вполне закономерно.

Поскольку рассматриваемые понятия напрямую соотносятся с понятием «ситуация», необходимо изложить наше понимание его. Мы уже делали такую попытку в рамках описания условий звукопорождения, которые определяют тип порождаемого звука, включая и его интонирование [Морозов 2004]. Общеязыковая семантика слова «ситуация» позволяет в общем виде определить стоящее за ним понятие как совокупность условий, факторов, обстоятельств, при которых совершается то или иное действие, ритуал либо игра.

В вышеуказанной публикации мы выделили восемь наиболее значимых с точки зрения семантики ситуаций звукопорождения:

1. Зазывание, закликание:

a) масленичные или весенние песни с «гуканием»;

b) некоторые свадебные песни («позывальные» песни к невесте или ее роду, обращения невесты-сироты к родителям «на заре», др.);

c) зазывание умерших родственников на поминки;

d) закликание первых птиц (жаворонков, журавлей, аистов, др.);

e) детские заклички к дождю, солнцу, насекомым, птицам;

f) сигналы, мелодии, свист при сборе стада или молодежной ватаги;

g) свист как средство привлечения нечистой силы;

h) зазывание, закликание животных (домашней птицы, коров, овец);

i) зазывание, окликание детей;

j) зазывание различных демонов в обрядах и магии (домового при новоселье, овинника, банника, лешего);

k) окликание, «ауканье» в лесу и в поле и др.

2. Соединение, встреча:

a) песни, исполняемые при сборе родственников;

b) песни во время застолья на праздники (в т.ч. некоторые свадебные песни);

c) песни, исполняемые при сборе молодежи;

d) некоторые хороводные и посиделочные песни;

e) многие лирические песни;

f) приветствия после долгой разлуки («Здравствуй, доченька, здравствуй родимая!» и др.).

3. Изгнание, выпроваживание:

a) песни при «проводах» масленицы, весны, а также сопровождающие их речевые (речетативные) формулы изгнания, выпроваживания;

b) песни при иных календарных ритуалах выпроваживания («проводы» русалки, «стрелы», Дремы, «похороны» кукушки, Костромы, др.);

c) пение, звуковые и шумовые эффекты при календарном обряде «окликании зари»;

d) песни при противоборстве или драке молодежных ватаг и сопровождающие их речевые формулы, шумовые и звуковые эффекты, музыкальный аккомпанемент («хорканье», подбадривание «своих» и осуждение «чужих», сигналы при созывании «ватаги», др.);

e) некоторые свадебные песни (при проводах свадебного поезда, выпроваживании невесты из дома), а также дублирующие их речевые (речетативные) формулы выпроваживания;

f) звуковые и шумовые эффекты, прогоняющие (выпроваживающие) животных («А ну пошла вон! Иди, иди!», др.);

g) звуковые и шумовые эффекты, употребляющиеся для отгона хищных птиц или птиц с огорода («А кшу-у! А ну пошла вон! Кыш, кыш!», др.);

h) окликание расшалившихся или озорничающих детей;

i) приговоры и выкрики знахарки при лечении («Ячмень, ячмень, на те кукиш!»);

j) пение, приговоры и выкрики при обычае опахивания во время эпизоотии или «моровой» болезни, др.

4. Прощание, оплакивание:

a) приговоры и причеты при прощании с умершим родственником на похоронах, поминках, во время посещения могил на праздники;

b) приговоры и причеты при прощании на свадьбе;

c) приговоры, причеты и песни при проводах рекрутов;

d) формулы прощания с родственниками перед долгой разлукой («Прощай, доченька, прощай родимая!», др.) и сопровождающие их причеты «на ситуацию»;

e) формулы прощания со скотом (при продаже или во время захоронения при падеже) и сопровождающие их причеты «на ситуацию»;

f) баллады, лирические песни и жестокие романсы с мотивом расставания, прощания с милым;

g) колыбельные песни с мотивом расставания, др.

5. Благопожелание, поздравление:

a) поздравительные «обходные» песни на святки, Пасху, Егорьев день и другие календарные праздники;

b) «вьюнишные» песни с «величанием» молодоженов;

c) «опевание» («величание») молодых на предсвадебных вечеринках или молодежи на посиделках, а также сопровождающие их приговоры (пожелания, насмешки, др.);

d) речевые формулы поздравления родственников и соседей при новоселье, рождении ребенка, окончании работ, во время семейных праздников, др.? («Поздравляем вас с прибавлением!»; «Дай Бог, хозяева, чтоб все в доме велось!»; «Дай Бог, чтоб не последнее!», др.) и сопутствующий этому песенный фольклор;

e) «опевание» («величание») гостей во время праздничного застолья, а также сопровождающие их приговоры и музыкальные формы («братание», «кумление», подшучивание над хозяевами, пляска, др.);

f) «величание» хозяев при окончании жатвы, косьбы или иных работ, а также сопровождающие его приговоры и музыкальные формы, др.

6. Предвещение, предсказание:

a) гадания с «подблюдными» песнями и сопровождающие их приговоры и заклинательные формулы;

b) приговоры, припевки и заклинательные формулы в гаданиях других типов;

c) словесные и песенно-музыкальные формы «предвещаний» мифологических персонажей (домовой, русалка, леший, др.);

d) некоторые духовные стихи, псалмы или канты с эсхатологическими и апокалиптическими мотивами, др.

7. Ожидание, предвосхищение:

a) свадебные песни в ожидании молодых или гостей;

b) песни на празднике в ожидании молодых или гостей (в т.ч. во время праздничного застолья);

c) песни и частушки, исполнявшиеся девушками в ожидании парней на посиделках;

d) лирические песни, жестокие романсы и другие, исполняемые в ситуации скуки или тоски по кому-нибудь;

e) песни, духовные стихи, канты, молитвы, исполняемые при ожидании (девушка ждет парня из армии; женщина ждет уехавших надолго мужа или детей, др.), и сопровождающие их приговоры и формы поведения (в т.ч. плач, причитывание, обращение к Богу или каким-либо святым, др.);

f) причеты «на свое горе» или «на случай», др.

8. Ухаживание, соблазнение:

a) песни, исполняемые при взаимном ухаживании молодежи на посиделках, во время гуляния на праздники (в т.ч. хороводные песни), а также сопровождавшие их приговоры;

b) песни, исполняемые девушками, чтобы подчеркнуть свое внимание к парню (частушки «дроле», гармонисту, «чужакам», некоторые лирические песни), и сопровождавшие их приговоры;

c) речевые и музыкально-песенные формы признания в любви; и др.

Там же мы высказали предположение, что одни и те же ситуации могут иметь разное наполнение в зависимости от семантических модусов:

1. Веселье, радость: плясовые песни и мелодии; хлопанье в ладоши; свист; выкрики, др.

2. Угроза, вражда: песни и мелодии при вызове на драку; некоторые свадебные песни; звуки и выкрики («хорканье»).

3. Насмешка, издевка: некоторые шуточные песни; песни-насмешки (в т.ч. на свадьбе, в молодежных компаниях); детские дразнилки; некоторые потешки.

4. Жалоба, сетование: разные типы причитаний; жестокие романсы; некоторые типы частушек «к милому», др.

5. Просьба, вопрошание: выпрашивание подаяния в разных типах обходов; «моление» дождя и др.

6. Побуждение, понукание: требования удалиться в различных заклинательных формулах; требование подаяния в разных типах обходов и др.

7. Прославление, величание: обращение к гостям и молодоженам на свадьбе; обращение к хозяевам на пирах и во время застолья; взаимное «опевание» молодежи на календарных посиделках и свадебных «вечеринках».

«Модификация» ситуации позволяет, не изменяя ее сути, существенно воздействовать на ее эмотивные характеристики, благодаря которым достигается большее воздействие на зрителей и участников.

При составлении данных списков мы стремились выделить наиболее общие типы ситуаций, не сводя их к элементарным: выгон скота, встреча весны, закликание птиц, величание и т.п. – поскольку главной задачей было выделение общей семантики и общей мотивации у больших групп однотипных действий, а также выявление объединяющих эти действия обстоятельств. В этом смысле выделенные нами ситуации очень близки к мотивам, если под мотивом подразумевать потенциальную возможность развертывания того или иного элемента в сюжет и связанный с этим сюжетом или воплощающий этот сюжет текст (не только вербальный). Заметим попутно, что функция (понятие, которое нередко конкурирует с мотивом) – это лишь способ развертывания. Одни и те же функции приложимы к разным мотивам. В нашем случае в роли функций выступают контекст (при «мемориальном» исполнении) и конситуация (при «живом» исполнении).

В конечном счете, приведенный выше список должен помочь составить перечни характерных для тех или иных обстоятельств «звукотипов». После выявления ситуационных «инвентарей» звукотипов можно заняться выяснением причин их распределения в конкретных традициях и далее провести сравнительный анализ этого распределения в разных традициях (с нашей точки зрения, это помогает понять мотивы «жанровых модуляций» некоторых текстов). Очевидно, что приведенные выше перечни не могут покрыть всего реального многообразия ситуаций. Было бы целесообразным считать их открытыми для внесения дальнейших поправок и дополнений.

Обсуждаемые нами темы напрямую связаны с проблемой жанра. В этномузыковедении уже предпринимались попытки обнаружения взаимосвязей звука и жанра [Пашина 1998; Лобанов 1999; Лобкова 2000]. Однако, в некоторых случаях категория жанра оказывается слишком обобщенной и не дает необходимой информации о предполагаемом типе звукоизвлечения. Например, песня, спетая одним и тем же исполнителем, будет звучать по разному в зависимости от того, поется она в одиночестве для себя или в обстановке застолья, в помещении или на улице. Текст песни будет стабилен, но динамика, тесситура, тембр, артикуляция изменяются в зависимости от ситуации. Иными словами, мобилен в первую очередь сонорный (звуковой) параметр фольклорного текста. Ситуативный подход во многих случаях помогает учесть воздействующие на звук факторы, о которых умалчивает понятие жанра. В ряду таких факторов оказываются: пространственные условия звукоизвлечения, временные рамки действия (время года, суток), половозрастные категории исполнителей и их психологические состояния.


Звуковая составляющая фольклорного текста имеет несколько уровней организации, каждый из которых зависим от ситуации в разной степени.

1. В наибольшей мере обусловлен ситуацией низший, наиболее простой уровень звукообразования — единичный звук (зов, крик, свист), издаваемый с какой-либо практической целью. Подобные звуки в изобилии появляются в ситуациях зазывания, закликания, изгнания, а также встречи. Принципиально важные особенности такого звукоизвлечения таковы:

высота звука произвольна;

— высотные отношения, возникающие между смежными звуками, нерегламентированы;

— наибольшее значение имеет сонорный комплекс звучности — динамика, тембр, тесситура.

Последнее утверждение легко проверяется в бытовой практике: наибольшее психологическое воздействие оказывает не смысл сказанного, а тон высказывания.

Интонирование на первом уровне высотной организации всегда допесенное. Однако, в стихийно возникающией высотной микроструктуре уже образуется первоначальное логические единство: есть опорный тон, окруженный интонационными «подъездами» с обеих сторон. Необходимая логическая пара – устой и неустой – существует даже на этом, минимальном уровне сложности ладовой конструкции. Примеры таких структур анализируются, в частности, в книге М. Лобанова [Лобанов 1999].

2. Второй уровень высотной организации в условиях песенного интонирования связан с воспроизведением стабильных текстомелодических структур (песен) в условиях песенного интонирования. Однако, воздействие ситуативных факторов оказывается столь заметным, что высотная структура всякий раз обладает своими обновленными интервальными показателями и производит впечатление как бы «не вполне сложившейся», находящейся в стадии становления. Подобное явление весьма типично для календарных песен весенне-летнего цикла. Природа ладовой «рыхлости» этих песен коренится, по видимому, в их родовой связи с высотно-произвольными зовами и кличами. Наиболее богатый материал такого рода дают весенне-летние песни Запада России — см. закличку «Благослави, мати, весну закликати» [Зап. в 1953 г. К. Свитовой в д. Остроглядово Стародубского р-на Брянской обл. от Е.Г. Волыниной (запевала), П.В. Полещенко, Т.Т. Коровяковой, Ф.Л. Сторожковой; КНМ МГК им. П.И. Чайковского, Инв. № 056–1; расшифровка Т.А. Старостиной].

Ноты народной песни

Из принципиально важных свойств выделим следующие:

— высота обусловлена конкретными ситуативными факторами: пение уличное, требующее большой силы звука, связанное с максимальным напряжением связок и потому – вынужденно высокое.

— высотные отношения вариативны, пение в предельно высокой тесситуре грудного регистра крайне затруднено, вследствие чего интонация оказывается напряженно-нестабильной. Однако высотная вариативность ограничена становящейся логической системой совершенно определенного устоя и высотно-рыхлых неустоев. Амбитус таких звукорядов почти всегда невелик, потому как более глухое пение в низкой тесситуре выпадает из требований обрядового контекста. В низком регистре, где связки приходят в спокойное состояние, и положение гортани понижается, почти невозможно достичь звонкого летучего звука, необходимого для обеспечения специфического обрядового тембра звучности.

— сонорный параметр неотъемлем от ситуации и высотной системы. Лишенная должной сонорики, песня утрачивает свою обрядовую природу и жанровую характерность [Гилярова 2004].

3. Наконец, последний, высший уровень высотной организации обнаруживает свою наименьшую зависимость от ситуации. Не приходится сомневаться в том, что само возникновение сложных мелодических структур было процессом многоэтапным. Видимо, благодаря этому они обладают свойством некоей функциональной универсальности. К этому уровню относятся лирические протяжные песни, главным образом мужской традиции, испытавшей явное воздействие знаменного распева. По сравнению с женским календарным пением соотношение существенных свойств структуры здесь меняется кардинально:

— высота не регламентирована и определяется голосовыми возможностями исполнителя;

— высотные отношения внутри ладовой системы стабильны, целостность мелодии, выведение должных «колен» ценится так же, как и полнота словесного текста;

— сонорный параметр практически не имеет специальной ценности, поскольку лирическая (часто и свадебная) песня поется истово, но не крикливо, без намерения физиологического и магического воздействия звука как такового на окружающую среду.

Последнее обстоятельство, думается, открывает дополнительные возможности для разработки и детализации проблем ситуативной обусловленности текстов разных уровней сложности.

Поскольку указанные выше ситуации выделялись с достаточно специфической целью – как ситуации звукопорождения, возникает естественный вопрос: играют ли они какую-то роль при порождении фольклорного текста вообще? Ведь звуковая сторона – это лишь одна из составляющих фольклорного текста. Очевидно, что некоторые из выделенных нами ситуаций (зазывание, закликание) в гораздо большей степени связаны с музыкально-звуковой, чем с вербальной или акциональной стороной фольклорного текста, хотя, несомненно, определенный отпечаток на последние они накладывают: «закликательность» вербального текста может выражаться в определенных типах обращений («Жаворонки, жаворонки!..», «Кресты-пророки!..», «Родимая матушка!..», «Дождик, дождик!..» и т.п.), рефренах и закликательных формулах («гуканье», «ауканье», «Рано, рано!..», «Приходи-ка к нам, весна!..»), в «звательных» грамматических формах и т.п. Часто это дублируется и определенными «зазывательными» действиями (размахивание руками или «вздымание» их вверх, подбрасывание ритуальных предметов, поклоны и др).

То же относится и к семантическим модусам. Понятно, что веселье и радость ярче всего проявляются на уровне звука и действия (музыка, пение, пляска, смех, десемантизированные восклицания, свист определенного типа и др.). На уровне вербального текста многие «игрищные» «веселые» песни мало отличаются от шуточных (модус насмешки, издевки) и даже лирических, что, по-видимому, «помогает» песням, принадлежащим к этим жанрам достаточно свободно менять свою жанровую принадлежность.

Конечно, можно было бы попытаться найти более обобщенные типы ситуаций (назовем их состояниями), которые бы менее зависели от конкретных компонентов обряда или игры и выражали бы общую их направленность, динамику развертывания, их «синтаксис» (различным аспектам «грамматики обрядов» посвящен ряд работ Р.О. Якобсона, Ю.М. Лотмана, Н.И. Толстого, Б.А. Успенского и др. авторов). Для этого можно использовать аксиому линейного развертывания действия (текста): любая акция предполагает начало («вход»), завершение («выход») и некое промежуточное состояние, «процесс действования» («переход»). Для акции без явно выраженного завершения можно предположить, что она заканчивается за пределами наблюдаемого времени. В этом смысле может оказаться удобной описанная А. ван Геннепом триада, организующая синтагматику любой церемонии перехода из одного состояния в другое [Геннеп 1999, с. 15 и след.]. Если попытаться соотнести с ней описанные выше ситуации, то они сгруппируются следующим образом:

«Прелиминарное» состояние (прелим): 1. Изгнание, выпроваживание (прелим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Прощание, оплакивание (прелим, лим); 4. Предвещение, предсказание (прелим, лим); 5. Ожидание, предвосхищение (прелим,лим); 6. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим); 7. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

«Лиминарное» состояние (лим): 1. Ожидание, предвосхищение (лим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Прощание, оплакивание (прелим, лим); 4. Предвещение, предсказание (прелим, лим); 5. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим).

«Постлиминарное» состояние (постлим): 1. Соединение, встреча (постлим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

Как видим, с первого взгляда такая группировка не только не проясняет, но и даже несколько затемняет общую картину, поскольку некоторые ситуации могут быть привязаны к нескольким состояниям. Правда, есть и «чистые» случаи, когда ситуация напрямую соотносится с состоянием. Для «прелиминарного» состояния – это изгнание, выпроваживание; для «лиминарного» – ожидание, предвосхищение; для «постлиминарного» – соединение, встреча. Напомним, что при оценке ситуативного типа мы не должны забывать о многоканальности коммуникативного акта. Текст заговора разворачивается и как «прелиминарная» ситуация изгнания (по отношению к болезни), и как «постлиминарная» ситуация «включения» с мотивами зазывания, благопожелания, встречи (по отношению к больному).

Если предположить, что обряд как текст развертывается в виде отдельных «высказываний», представляющих собой последовательности акций и вербальных текстов, мотивационно-смысловым ядром которых являются ситуации, то можно попытаться проанализировать их с учетом основных положений коммуникативной грамматики. В частности, применить к ним положение об актуальном членении высказывания на тему и рему, которые соответственно будут соотноситься с понятиями контекста и конситуации. В кодифицированном русском тексте тема обычно предшествует реме, т.е. сначала сообщается известный факт, а затем к нему добавляется новая информация, которая связана с ситуацией речи и во многом определяется ею. На это обстоятельство уже обращали внимание психологи, отмечавшие, что при формировании значения принципиально важна последовательность получения информации: сведения, полученные первыми, обычно формируют смысл всего высказывания или действия [Росс, Нисбетт 2000, 137]. По-видимому, акции-»высказывания» в рамках обряда подчиняются аналогичным закономерностям. Колядовщики сначала выполняют ряд действий (стук, определенного рода звуки или сигналы, реплики, тексты-оповещения), которые вводят участников данного коммуникативного акта в обрядовый контекст, а затем исполняют ситуативно обусловленные тексты и действия, адресованные конкретным лицам. Прибывшие за невестой поезжане во главе с дружкой сначала исполняют тексты и действия, описывающие цель их приезда, проделанный ими путь и т.п., а затем уже обращаются к невесте и ее родственникам, модифицируя традиционные тексты под конкретную ситуацию. Этот ряд легко продолжить.

Если учесть, что информация, сообщаемая первой, формирует общий смысл высказывания, то функции контекста вполне ясны: он задает общую направленность обрядовых действий в рамках данной ситуации, а также актуализует связанный с ней музыкально-песенный канон. Конситуация помогает конкретизировать и «индивидуализировать» семантику, модифицировать ее под конкретные условия исполнения, учесть специфику данного коммуникативного акта. Как рема обеспечивает динамику и канву беседы — при ее отсутствии общение станет бессодержательным, так же и конситуация делает обряд целенаправленным и мотивированным, наполняет его живым содержанием.

Понятно, что в разных традициях мы будем иметь разные последовательности и наборы ситуативно разворачиваемых текстов, причем их адресация (направленность) также может варьироваться. По-видимому, в ряде случаев может наблюдаться инверсия темы и ремы, контекста и конситуации или редукция темы (как это, например, происходит в разговорной речи). Скажем, если одна обрядовая или игровая акция следует непосредсвенно за другой и тесно связана с ней по смыслу, их тема (контекст) могут совпадать и не дублироваться. Помехи, возникающие в «коммуникационном треугольнике: традиция – исполнитель – собиратель» также могут искажать наши интерпретации фиксируемых ситуационных реакций. Это обязывает собирателей к более тщательной фиксации обстоятельств возникновения и условий функционирования текстов, их коммуникативной направленности, выяснения как «конситуативной» обусловленности их порождения каждым исполнителем, так и «контекстного» анализа на материале данной традиции в целом (в т.ч. в сравнении с другими традициями).

Попробуем теперь логически «выровнять» ситуативные ряды в рамках единой синтагмы комплекса переходных обрядов, в которой предполагается начало (зачин, вход), основная часть (процесс, переход) и завершение (конец, выход). Иными словами, попытаемся выделить из триады А. Ван Геннепа ситуативные доминанты состояний.

Вход, начало:

1. Предвещение, предсказание (прелим, лим);

2. Изгнание, выпроваживание (прелим);

3. Прощание, оплакивание (прелим, лим);

Переход, процесс:

1. Ожидание, предвосхищение (лим);

2. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим).

Выход, завершение:

1. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим);

2. Соединение, встреча (постлим);

3. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

Мы оставили пометки о возможной принадлежности конкретных ситуаций к тем или иным состояниям, чтобы было ясно, что в недоминантной функции они могут фигурировать и в других блоках синтагмы. Для понимания смысла обряда и связанных с ним текстов необходимо точное осознание, в какой части синтагмы мы находимся. Это же поможет более четко осознать мотивации употребления и развертывания текстов в конкретной обрядовой ситуации. Понятно, что для практического использования ситуативного анализа необходимо разработать специальные экспериментально-аналитические программы и вопросники, которые позволяли бы исследователю корректно определять состояние и тип ситуации, а также задавали бы для каждого случая оптимальные исследовательские стратегии, которые, например, давали бы возможность отфильтровывать помехи и искажения, возникающие при исполнении обрядового действия или текста вне рамок обряда. Упомянутый выше вопросник по звуку, собственно говоря, и представляет собой попытку создания такого рода экспериментальной программы, предназначенной прежде всего для того, чтобы помочь исследователю точнее оценить, в какой ситуации фиксируются акции или тексты, а следовательно какие семантические и жанровые трансформации могут с ними произойти (для оценки такого рода изменений предназначены перечни типов текстов, исполняемых в каждой ситуации).

Концепция «переходных обрядов» А. ван Геннепа неоднократно подвергалась критике, из-за того, что данная группа обрядов не покрывает всего поля традиционных ритуально-магических практик. В частности, в нее не вписываются различные окказиональные обряды и лечебная магия. Однако, если согласиться с тем, что многие окказиональные обряды (обряд вызывания дождя или отгона градовой тучи) апеллируют к «переходному» статусу «заложных» покойников, управляющих этими природными явлениями или влияющих на них (отсылаем здесь к многочисленным работам Д.К. Зеленина, Н.И. и С.М. Толстых ), а также если принять гипотезу, что личина «заложного» мертвеца могла использоваться в лиминарной стадии переходно-посвятительных обрядов [Морозов II 2001, с. 58–70], то мотивы «закликания» и «изгнания», на которых построены эти обряды, оказываются ситуативно обусловленными не только на поверхностном, но и на глубинном уровне.

Продемонстрируем, как работает описанная выше аналитическая схема на примере типично прелиминарного состояния «предсна», в котором, как известно, наиболее активно используются ситуативно обусловленные тексты (колыбельные песни) с мотивами «предвещения» (например, будущей жизни младенца), «изгнания» (как младенца, так и различных персонажей, мешающих ему уснуть), «прощания». Частотны также недоминантные мотивы «закликания» (дрёмы, сна, котика и др.) и «благопожелания». Недоминантность этих мотивов выясняется при анализе целей их использования: желают «блага» и призывают «дрёму» (т.е. не основного адресата) для того, чтобы они помогли осуществить главную цель – выпроваживание из сферы «бодрствования», жизни в мифическую сферу «смерти / сна». Вызывающая недоумение исследователей возможность использования в колыбельных песнях мотива смерти (например, в виде угрозы похоронить младенца) заставляет использовать подчас самые невероятные построения и гипотезы для ее объяснения. Из приведенных выше рассуждений ясно, что мотивации носителей традиции в подобного рода случаях основаны на глубинных связях этих текстов с определенного рода состояниями и ситуациями. Объяснение такого рода парадоксов «гораздо проще» при использовании инструментария ситуационного анализа, общие контуры которого, как мы надеемся, нам удалось обрисовать.

Литература:

Геннеп 1999 – Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М., 1999.

Гилярова 2004 – Гилярова Н. Н. Музыкально-этнографическая традиция. Стабильное и мобильное // Фольклор и современность: Материалы 3-й международной конференции памяти А. В. Рудневой. М., 2004. С. 24-39.

Горелов, Седов 1998 – Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. М., 1998

Енговатова 1996 – Енговатова М.А. Пасхальный тропарь «Христос Воскресе» в народной песенной традиции западных русских территорий // Экспедиционные открытия последних лет: Народная музыка, словесность, обряды в записях 1970-х — 1990-х годов. Статьи и материалы. СПб., 1996. С. 72-87.

Лобанов 1999 – Лобанов М. Лесные кличи, СПб, 1999.

Лобкова 2000 – Лобкова Г. Древности псковской земли. Жатвенная обрядность: образы, ритуалы, художественная система. СПб, 2000.

Морозов 1993 – Морозов И.А. Прагмасемантика игровых текстов // Славянское и балканское языкознание: Структура малых фольклорных текстов. М., 1993. С. 121-131.

Морозов 1998 – Морозов И.А. Женитьба добра молодца. Происхождение и типология традиционных молодежных развлечений с символикой «свадьбы» / «женитьбы». М., 1998.

Морозов I 2001 – Морозов И.А. «Игра» и «ритуал» в современном научном дискурсе // Традиционная культура. Научный альманах. Москва, 2001. № 1. С. 20-28.

Морозов II 2001 – Морозов И.А. Отрок и сиротинушка (возрастные обряды в контексте сюжета о «похищенных детях») // Мужской сборник. Вып. 1. Мужчина в традиционной культуре. Москва, 2001. С. 58-70.

Морозов 2004 – Морозов И.А. Семиотический анализ ситуаций звукопорождения в русской традиции // Фольклор и современность: Материалы 3-й международной конференции памяти А. В. Рудневой. М., 2004. С. 62-76.

Морозов, Слепцова 1996 – Морозов И.А., Слепцова И.С. Свидание с предком (пережиточные формы ритуального брака в святочных забавах ряженых) // Секс и эротика в традиционной русской культуре. М., 1996. С. 248-304.

Неклюдов 2001 – Неклюдов С.Ю. Авантекст в фольклорной традиции // Живая старина. 2001. № 4. С. 2-4.

Пашина 1998 – Пашина О. Календарно-песенный цикл у восточных славян. М. 1998.

Росс, Нисбетт 2000 – Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 2000.

Русская грамматика II 1980 – Русская грамматика. Т. 2: Синтаксис. М., 1980.

Хомский 1972 – Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М., 1972.

Чичеров 1957 – Чичеров В.И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI-XIX веков (очерки по истории народных верований) // Труды института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР. Т. 40. М., 1957.

Шульц 2002 – Шульц Д.П., Шульц С.Э. История современной психологии. СПб., 2002.

Якобсон I 1985 – Якобсон Р.О. Язык в отношении к другим системам коммуникации // Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985. С. 319-330.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе