Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Ситуативные факторы порождения фольклорного текста

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 2548

Звуковая составляющая фольклорного текста имеет несколько уровней организации, каждый из которых зависим от ситуации в разной степени.

1. В наибольшей мере обусловлен ситуацией низший, наиболее простой уровень звукообразования — единичный звук (зов, крик, свист), издаваемый с какой-либо практической целью. Подобные звуки в изобилии появляются в ситуациях зазывания, закликания, изгнания, а также встречи. Принципиально важные особенности такого звукоизвлечения таковы:

высота звука произвольна;

— высотные отношения, возникающие между смежными звуками, нерегламентированы;

— наибольшее значение имеет сонорный комплекс звучности — динамика, тембр, тесситура.

Последнее утверждение легко проверяется в бытовой практике: наибольшее психологическое воздействие оказывает не смысл сказанного, а тон высказывания.

Интонирование на первом уровне высотной организации всегда допесенное. Однако, в стихийно возникающией высотной микроструктуре уже образуется первоначальное логические единство: есть опорный тон, окруженный интонационными «подъездами» с обеих сторон. Необходимая логическая пара – устой и неустой – существует даже на этом, минимальном уровне сложности ладовой конструкции. Примеры таких структур анализируются, в частности, в книге М. Лобанова [Лобанов 1999].

2. Второй уровень высотной организации в условиях песенного интонирования связан с воспроизведением стабильных текстомелодических структур (песен) в условиях песенного интонирования. Однако, воздействие ситуативных факторов оказывается столь заметным, что высотная структура всякий раз обладает своими обновленными интервальными показателями и производит впечатление как бы «не вполне сложившейся», находящейся в стадии становления. Подобное явление весьма типично для календарных песен весенне-летнего цикла. Природа ладовой «рыхлости» этих песен коренится, по видимому, в их родовой связи с высотно-произвольными зовами и кличами. Наиболее богатый материал такого рода дают весенне-летние песни Запада России — см. закличку «Благослави, мати, весну закликати» [Зап. в 1953 г. К. Свитовой в д. Остроглядово Стародубского р-на Брянской обл. от Е.Г. Волыниной (запевала), П.В. Полещенко, Т.Т. Коровяковой, Ф.Л. Сторожковой; КНМ МГК им. П.И. Чайковского, Инв. № 056–1; расшифровка Т.А. Старостиной].

Ноты народной песни

Из принципиально важных свойств выделим следующие:

— высота обусловлена конкретными ситуативными факторами: пение уличное, требующее большой силы звука, связанное с максимальным напряжением связок и потому – вынужденно высокое.

— высотные отношения вариативны, пение в предельно высокой тесситуре грудного регистра крайне затруднено, вследствие чего интонация оказывается напряженно-нестабильной. Однако высотная вариативность ограничена становящейся логической системой совершенно определенного устоя и высотно-рыхлых неустоев. Амбитус таких звукорядов почти всегда невелик, потому как более глухое пение в низкой тесситуре выпадает из требований обрядового контекста. В низком регистре, где связки приходят в спокойное состояние, и положение гортани понижается, почти невозможно достичь звонкого летучего звука, необходимого для обеспечения специфического обрядового тембра звучности.

— сонорный параметр неотъемлем от ситуации и высотной системы. Лишенная должной сонорики, песня утрачивает свою обрядовую природу и жанровую характерность [Гилярова 2004].

3. Наконец, последний, высший уровень высотной организации обнаруживает свою наименьшую зависимость от ситуации. Не приходится сомневаться в том, что само возникновение сложных мелодических структур было процессом многоэтапным. Видимо, благодаря этому они обладают свойством некоей функциональной универсальности. К этому уровню относятся лирические протяжные песни, главным образом мужской традиции, испытавшей явное воздействие знаменного распева. По сравнению с женским календарным пением соотношение существенных свойств структуры здесь меняется кардинально:

— высота не регламентирована и определяется голосовыми возможностями исполнителя;

— высотные отношения внутри ладовой системы стабильны, целостность мелодии, выведение должных «колен» ценится так же, как и полнота словесного текста;

— сонорный параметр практически не имеет специальной ценности, поскольку лирическая (часто и свадебная) песня поется истово, но не крикливо, без намерения физиологического и магического воздействия звука как такового на окружающую среду.

Последнее обстоятельство, думается, открывает дополнительные возможности для разработки и детализации проблем ситуативной обусловленности текстов разных уровней сложности.

Поскольку указанные выше ситуации выделялись с достаточно специфической целью – как ситуации звукопорождения, возникает естественный вопрос: играют ли они какую-то роль при порождении фольклорного текста вообще? Ведь звуковая сторона – это лишь одна из составляющих фольклорного текста. Очевидно, что некоторые из выделенных нами ситуаций (зазывание, закликание) в гораздо большей степени связаны с музыкально-звуковой, чем с вербальной или акциональной стороной фольклорного текста, хотя, несомненно, определенный отпечаток на последние они накладывают: «закликательность» вербального текста может выражаться в определенных типах обращений («Жаворонки, жаворонки!..», «Кресты-пророки!..», «Родимая матушка!..», «Дождик, дождик!..» и т.п.), рефренах и закликательных формулах («гуканье», «ауканье», «Рано, рано!..», «Приходи-ка к нам, весна!..»), в «звательных» грамматических формах и т.п. Часто это дублируется и определенными «зазывательными» действиями (размахивание руками или «вздымание» их вверх, подбрасывание ритуальных предметов, поклоны и др).

То же относится и к семантическим модусам. Понятно, что веселье и радость ярче всего проявляются на уровне звука и действия (музыка, пение, пляска, смех, десемантизированные восклицания, свист определенного типа и др.). На уровне вербального текста многие «игрищные» «веселые» песни мало отличаются от шуточных (модус насмешки, издевки) и даже лирических, что, по-видимому, «помогает» песням, принадлежащим к этим жанрам достаточно свободно менять свою жанровую принадлежность.

Конечно, можно было бы попытаться найти более обобщенные типы ситуаций (назовем их состояниями), которые бы менее зависели от конкретных компонентов обряда или игры и выражали бы общую их направленность, динамику развертывания, их «синтаксис» (различным аспектам «грамматики обрядов» посвящен ряд работ Р.О. Якобсона, Ю.М. Лотмана, Н.И. Толстого, Б.А. Успенского и др. авторов). Для этого можно использовать аксиому линейного развертывания действия (текста): любая акция предполагает начало («вход»), завершение («выход») и некое промежуточное состояние, «процесс действования» («переход»). Для акции без явно выраженного завершения можно предположить, что она заканчивается за пределами наблюдаемого времени. В этом смысле может оказаться удобной описанная А. ван Геннепом триада, организующая синтагматику любой церемонии перехода из одного состояния в другое [Геннеп 1999, с. 15 и след.]. Если попытаться соотнести с ней описанные выше ситуации, то они сгруппируются следующим образом:

«Прелиминарное» состояние (прелим): 1. Изгнание, выпроваживание (прелим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Прощание, оплакивание (прелим, лим); 4. Предвещение, предсказание (прелим, лим); 5. Ожидание, предвосхищение (прелим,лим); 6. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим); 7. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

«Лиминарное» состояние (лим): 1. Ожидание, предвосхищение (лим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Прощание, оплакивание (прелим, лим); 4. Предвещение, предсказание (прелим, лим); 5. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим).

«Постлиминарное» состояние (постлим): 1. Соединение, встреча (постлим); 2. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим); 3. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

Как видим, с первого взгляда такая группировка не только не проясняет, но и даже несколько затемняет общую картину, поскольку некоторые ситуации могут быть привязаны к нескольким состояниям. Правда, есть и «чистые» случаи, когда ситуация напрямую соотносится с состоянием. Для «прелиминарного» состояния – это изгнание, выпроваживание; для «лиминарного» – ожидание, предвосхищение; для «постлиминарного» – соединение, встреча. Напомним, что при оценке ситуативного типа мы не должны забывать о многоканальности коммуникативного акта. Текст заговора разворачивается и как «прелиминарная» ситуация изгнания (по отношению к болезни), и как «постлиминарная» ситуация «включения» с мотивами зазывания, благопожелания, встречи (по отношению к больному).

Если предположить, что обряд как текст развертывается в виде отдельных «высказываний», представляющих собой последовательности акций и вербальных текстов, мотивационно-смысловым ядром которых являются ситуации, то можно попытаться проанализировать их с учетом основных положений коммуникативной грамматики. В частности, применить к ним положение об актуальном членении высказывания на тему и рему, которые соответственно будут соотноситься с понятиями контекста и конситуации. В кодифицированном русском тексте тема обычно предшествует реме, т.е. сначала сообщается известный факт, а затем к нему добавляется новая информация, которая связана с ситуацией речи и во многом определяется ею. На это обстоятельство уже обращали внимание психологи, отмечавшие, что при формировании значения принципиально важна последовательность получения информации: сведения, полученные первыми, обычно формируют смысл всего высказывания или действия [Росс, Нисбетт 2000, 137]. По-видимому, акции-»высказывания» в рамках обряда подчиняются аналогичным закономерностям. Колядовщики сначала выполняют ряд действий (стук, определенного рода звуки или сигналы, реплики, тексты-оповещения), которые вводят участников данного коммуникативного акта в обрядовый контекст, а затем исполняют ситуативно обусловленные тексты и действия, адресованные конкретным лицам. Прибывшие за невестой поезжане во главе с дружкой сначала исполняют тексты и действия, описывающие цель их приезда, проделанный ими путь и т.п., а затем уже обращаются к невесте и ее родственникам, модифицируя традиционные тексты под конкретную ситуацию. Этот ряд легко продолжить.

Если учесть, что информация, сообщаемая первой, формирует общий смысл высказывания, то функции контекста вполне ясны: он задает общую направленность обрядовых действий в рамках данной ситуации, а также актуализует связанный с ней музыкально-песенный канон. Конситуация помогает конкретизировать и «индивидуализировать» семантику, модифицировать ее под конкретные условия исполнения, учесть специфику данного коммуникативного акта. Как рема обеспечивает динамику и канву беседы — при ее отсутствии общение станет бессодержательным, так же и конситуация делает обряд целенаправленным и мотивированным, наполняет его живым содержанием.

Понятно, что в разных традициях мы будем иметь разные последовательности и наборы ситуативно разворачиваемых текстов, причем их адресация (направленность) также может варьироваться. По-видимому, в ряде случаев может наблюдаться инверсия темы и ремы, контекста и конситуации или редукция темы (как это, например, происходит в разговорной речи). Скажем, если одна обрядовая или игровая акция следует непосредсвенно за другой и тесно связана с ней по смыслу, их тема (контекст) могут совпадать и не дублироваться. Помехи, возникающие в «коммуникационном треугольнике: традиция – исполнитель – собиратель» также могут искажать наши интерпретации фиксируемых ситуационных реакций. Это обязывает собирателей к более тщательной фиксации обстоятельств возникновения и условий функционирования текстов, их коммуникативной направленности, выяснения как «конситуативной» обусловленности их порождения каждым исполнителем, так и «контекстного» анализа на материале данной традиции в целом (в т.ч. в сравнении с другими традициями).

Попробуем теперь логически «выровнять» ситуативные ряды в рамках единой синтагмы комплекса переходных обрядов, в которой предполагается начало (зачин, вход), основная часть (процесс, переход) и завершение (конец, выход). Иными словами, попытаемся выделить из триады А. Ван Геннепа ситуативные доминанты состояний.

Вход, начало:

1. Предвещение, предсказание (прелим, лим);

2. Изгнание, выпроваживание (прелим);

3. Прощание, оплакивание (прелим, лим);

Переход, процесс:

1. Ожидание, предвосхищение (лим);

2. Ухаживание, соблазнение (прелим, лим).

Выход, завершение:

1. Зазывание, закликание (прелим, лим, постлим);

2. Соединение, встреча (постлим);

3. Благопожелание, поздравление (прелим, постлим).

Мы оставили пометки о возможной принадлежности конкретных ситуаций к тем или иным состояниям, чтобы было ясно, что в недоминантной функции они могут фигурировать и в других блоках синтагмы. Для понимания смысла обряда и связанных с ним текстов необходимо точное осознание, в какой части синтагмы мы находимся. Это же поможет более четко осознать мотивации употребления и развертывания текстов в конкретной обрядовой ситуации. Понятно, что для практического использования ситуативного анализа необходимо разработать специальные экспериментально-аналитические программы и вопросники, которые позволяли бы исследователю корректно определять состояние и тип ситуации, а также задавали бы для каждого случая оптимальные исследовательские стратегии, которые, например, давали бы возможность отфильтровывать помехи и искажения, возникающие при исполнении обрядового действия или текста вне рамок обряда. Упомянутый выше вопросник по звуку, собственно говоря, и представляет собой попытку создания такого рода экспериментальной программы, предназначенной прежде всего для того, чтобы помочь исследователю точнее оценить, в какой ситуации фиксируются акции или тексты, а следовательно какие семантические и жанровые трансформации могут с ними произойти (для оценки такого рода изменений предназначены перечни типов текстов, исполняемых в каждой ситуации).

Концепция «переходных обрядов» А. ван Геннепа неоднократно подвергалась критике, из-за того, что данная группа обрядов не покрывает всего поля традиционных ритуально-магических практик. В частности, в нее не вписываются различные окказиональные обряды и лечебная магия. Однако, если согласиться с тем, что многие окказиональные обряды (обряд вызывания дождя или отгона градовой тучи) апеллируют к «переходному» статусу «заложных» покойников, управляющих этими природными явлениями или влияющих на них (отсылаем здесь к многочисленным работам Д.К. Зеленина, Н.И. и С.М. Толстых ), а также если принять гипотезу, что личина «заложного» мертвеца могла использоваться в лиминарной стадии переходно-посвятительных обрядов [Морозов II 2001, с. 58–70], то мотивы «закликания» и «изгнания», на которых построены эти обряды, оказываются ситуативно обусловленными не только на поверхностном, но и на глубинном уровне.

Продемонстрируем, как работает описанная выше аналитическая схема на примере типично прелиминарного состояния «предсна», в котором, как известно, наиболее активно используются ситуативно обусловленные тексты (колыбельные песни) с мотивами «предвещения» (например, будущей жизни младенца), «изгнания» (как младенца, так и различных персонажей, мешающих ему уснуть), «прощания». Частотны также недоминантные мотивы «закликания» (дрёмы, сна, котика и др.) и «благопожелания». Недоминантность этих мотивов выясняется при анализе целей их использования: желают «блага» и призывают «дрёму» (т.е. не основного адресата) для того, чтобы они помогли осуществить главную цель – выпроваживание из сферы «бодрствования», жизни в мифическую сферу «смерти / сна». Вызывающая недоумение исследователей возможность использования в колыбельных песнях мотива смерти (например, в виде угрозы похоронить младенца) заставляет использовать подчас самые невероятные построения и гипотезы для ее объяснения. Из приведенных выше рассуждений ясно, что мотивации носителей традиции в подобного рода случаях основаны на глубинных связях этих текстов с определенного рода состояниями и ситуациями. Объяснение такого рода парадоксов «гораздо проще» при использовании инструментария ситуационного анализа, общие контуры которого, как мы надеемся, нам удалось обрисовать.

Литература:

Геннеп 1999 – Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М., 1999.

Гилярова 2004 – Гилярова Н. Н. Музыкально-этнографическая традиция. Стабильное и мобильное // Фольклор и современность: Материалы 3-й международной конференции памяти А. В. Рудневой. М., 2004. С. 24-39.

Горелов, Седов 1998 – Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. М., 1998

Енговатова 1996 – Енговатова М.А. Пасхальный тропарь «Христос Воскресе» в народной песенной традиции западных русских территорий // Экспедиционные открытия последних лет: Народная музыка, словесность, обряды в записях 1970-х — 1990-х годов. Статьи и материалы. СПб., 1996. С. 72-87.

Лобанов 1999 – Лобанов М. Лесные кличи, СПб, 1999.

Лобкова 2000 – Лобкова Г. Древности псковской земли. Жатвенная обрядность: образы, ритуалы, художественная система. СПб, 2000.

Морозов 1993 – Морозов И.А. Прагмасемантика игровых текстов // Славянское и балканское языкознание: Структура малых фольклорных текстов. М., 1993. С. 121-131.

Морозов 1998 – Морозов И.А. Женитьба добра молодца. Происхождение и типология традиционных молодежных развлечений с символикой «свадьбы» / «женитьбы». М., 1998.

Морозов I 2001 – Морозов И.А. «Игра» и «ритуал» в современном научном дискурсе // Традиционная культура. Научный альманах. Москва, 2001. № 1. С. 20-28.

Морозов II 2001 – Морозов И.А. Отрок и сиротинушка (возрастные обряды в контексте сюжета о «похищенных детях») // Мужской сборник. Вып. 1. Мужчина в традиционной культуре. Москва, 2001. С. 58-70.

Морозов 2004 – Морозов И.А. Семиотический анализ ситуаций звукопорождения в русской традиции // Фольклор и современность: Материалы 3-й международной конференции памяти А. В. Рудневой. М., 2004. С. 62-76.

Морозов, Слепцова 1996 – Морозов И.А., Слепцова И.С. Свидание с предком (пережиточные формы ритуального брака в святочных забавах ряженых) // Секс и эротика в традиционной русской культуре. М., 1996. С. 248-304.

Неклюдов 2001 – Неклюдов С.Ю. Авантекст в фольклорной традиции // Живая старина. 2001. № 4. С. 2-4.

Пашина 1998 – Пашина О. Календарно-песенный цикл у восточных славян. М. 1998.

Росс, Нисбетт 2000 – Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 2000.

Русская грамматика II 1980 – Русская грамматика. Т. 2: Синтаксис. М., 1980.

Хомский 1972 – Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М., 1972.

Чичеров 1957 – Чичеров В.И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI-XIX веков (очерки по истории народных верований) // Труды института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР. Т. 40. М., 1957.

Шульц 2002 – Шульц Д.П., Шульц С.Э. История современной психологии. СПб., 2002.

Якобсон I 1985 – Якобсон Р.О. Язык в отношении к другим системам коммуникации // Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985. С. 319-330.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе