Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Ситуативные факторы порождения фольклорного текста

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 2676

Содержание материала

Опубликовано: Морозов И.А., Старостина Т.А. Ситуативные факторы
порождения фольклорного текста // Актуальные проблемы
полевой фольклористики. Вып. 2. М. : Изд-во Московского
государственного университета, 2003. С. 12-26.
Работа выполнена в рамках проекта РГНФ № 01-04-208а.
И.А. Морозов, Т.А. Старостина

В последнее время часто обсуждается необходимость более тщательного анализа способов коммуникации в системе «собиратель – носитель традиции». Здесь можно выделить несколько аспектов. Во-первых, многоуровневость контакта. Начиная диалог с носителем традиции, мы одновременно актуализируем и уровень «носитель традиции – традиция» (истолкование традиции исполнителем), и уровень «носитель традиции – собиратель» (истолкование собирателем сообщаемой информации на своем уровне компетенции), и уровень «собиратель – традиция» (истолкование традиции собирателем), и уровень «собиратель – носитель традиции» (истолкование носителем традиции на своем уровне компетенции сообщаемой ему собирателем информации в виде вопросов, пояснений, комментариев, актуализируемых тем). Таким образом, при контакте неизбежно возникают многоуровневые помехи, которые существенно затрудняют получение объективной информации о конкретной традиции.

Второй аспект – многоканальность взаимодействия, что особенно очевидно в условиях экспансии средств массовой коммуникации. Взаимодействие между носителем традиции и внешними источниками, одним из которых чаще всего и является собиратель (если только он не работает методом встроенного наблюдения), осложняется наличием других источников сведений о традиции помимо традиции как таковой. Это и книги, и телевидение, и молва в той или иной замкнутой социальной среде. Игнорируя этот фактор, мы зачастую рискуем принять в качестве аутентичной вторичную информацию.

И, наконец, в качестве еще одного важного аспекта необходимо указать на многообразие и многослойность того объекта, который мы обычно называем традицией. Она может проявляться как на уровне нации или этноса, так и на уровне отдельных профессиональных, конфессиональных, этнических, семейных групп и даже индивида. Все это необходимо учитывать при оценке получаемой информации.

Основная цель данной статьи – обсуждение методов возможной нейтрализации противоречий в интерпретации фиксируемых действий и текстов. Одним из способов минимизации потерь, с нашей точки зрения, мог бы стать ситуационный анализ факторов порождения фольклорного текста, который позволяет отслеживать причины, влияющие на выбор типа текста, его модификацию исполнителем в соответствии с конкретными обстоятельствами и с традицией. Оговоримся, что под «порождением» фольклорного текста мы понимаем акт его воспроизводства, при некоторых обстоятельствах (многочисленных ситуативных купюрах и вставках) равносильный, его «пересозданию». При этом, конечно, необходимо учитывать специфику фольклорного «сочинительства», которое редко «пишет текст заново», а чаще всего использует для создания «нового» уже известные мотивы, фрагменты и блоки [Неклюдов 2001].

В фольклористике давно отмечена склонность некоторых текстов к жанровым «миграциям». Хорошо известны, например, факты использования одних и тех же величальных песен как в свадебном, так и в календарном поздравительном и игровом фольклоре [Чичеров 1957, 150 и след., 190 и след.], а также употребление колядок и авсеней или их фрагментов в детском творчестве или «фольклоре пестования»: прибаутках, потешках, колыбельных песнях. Известны и обратные переходы, когда тексты обходных поздравительных песен «обогащаются» фрагментами детских потешек или дразнилок.

Эти случаи жанровых переходов могут быть объяснены средой бытования: чаще всего это дети и подростки, поэтому использование ими в обрядовых целях не предназначенных для этого «потешных» текстов кажется вполне оправданным. Можно найти и иные «оправдания» такого рода «смещений», в частности, использовать известный аргумент о «деградации» обрядового текста в игровой. Переход текста из обряда в игру, смена «прагматического коэффициента», влечет за собой смещение внутритекстовых акцентов, введение в текст элементов, необходимых для описания игровой прагматики [Морозов 1993, 122, 127]. Сходство игрового и обрядового текста является, как правило, чисто внешним. Суть различий между ними можно уловить только при анализе условий их бытования и употребления. Большое значение при этом имеют понятия контекст и конситуация, которые нередко смешиваются. Например, в современной лингвистике конситуацией может называться проясняющий коммуникативное назначение высказывания контекст и/или совпадающая с ним по функции ситуация (внешняя обстановка речи) [Русская грамматика II 1980, 84]. Между тем различение этих понятий представляется нам принципиально важными.

С семиотической точки зрения любая акция и реалия представляют собой свернутый текст, структура и семантика которого раскрывается только в процессе использования, употребления. Пока мы не начнем действовать (например, использовать вещь), хотя бы только виртуально, в порядке мысленного эксперимента, мы ничего не можем сказать о ее значении, если только нам не известна ее предыстория, т.е. историко-культурный контекст, породивший ее к жизни. При этом истолкование смысла действия или вещи и способ их развертывания как текста зависит как от предшествующего нашего знания и чувственного опыта, так и от их параметров и свойств, в частности, их сходства с другими известными нам действиями или вещами (например, в случае с куклой важна ее антропоморфность, обеспечивающая сходство с другими сакральными антропоморфными изображениями и фигурами), а также условий употребления (конситуации). Таким образом, контекст включает в себя диахронический аспект, традицию употребления, историю данного явления, сконцентрировавшую опыт нескольких поколений. Применительно к обрядовой прагматике контекст — это ментальный и языковой опыт социума (традиция), отразившийся в поступках конкретного носителя (или группы носителей) этой традиции, их культурно-языковая компетенция в том значении, в котором это понятие используется в современной лингвистике [Хомский 1972]. Истолкование действия или употребление вещи с учетом контекста подразумевает сознательное использование этого опыта.

Конситуация предполагает только физические, сиюминутные, окказиональные условия, т.е. синхронный аспект употребления, сопутствующие этим условиям озарение, мгновенные ассоциативные истолкования. Понятно, что при этом также используется предшествующий опыт, но он, как правило, субъективен – это личный опыт, индивидуальная традиция, в некоторых случаях носитель традиции действует бессознательно, методом инсайта. Именно конситуация должна быть в центре нашего внимания, когда мы говорим об «индивидуальном стиле», вариативности, игре, т.е. о факторах изменчивости, определяющих динамику существования текста.

Нетрудно заметить, что в силу большей зависимости от индивидуальных характеристик исполнителя (носителя традиции), психологических и психо-соматических свойств личности, конситуативные факторы находятся скорее в сфере компетенции психологии, этнопсихологии или псхилингвистики [см., например: Горелов, Седов 1998, 70 и след.], чем фольклористики, этнографии или этносоциологии. Понятие «ситуация» активно используется в психологии еще со времени возникновения бихевиоризма, т.е. направления психологии, уделявшего особое внимание изучению форм поведения живых организмов. Один из основоположников этого направления Э.Л. Торндайк еще в начале 30-х годов прошлого века писал, что если бы ему надо было проанализировать сознание человека, он стал бы «искать связи между а) ситуациями, элементами ситуаций и составляющими ситуаций и б) реакциями, готовностью реагировать, стимулами, торможением и направленностью реакций. Если все это подробно учесть, говоря о том, что человек будет думать и делать, что будет раздражать или радовать его в любой воображаемой ситуации, то мне кажется, что ничто не останется в стороне…« [цит. по: Шульц 2002, 257]. Если перевести рассуждение Э.Л. Торндайка на язык фольклорно-этнографического дискурса, то доступными на этом уровне фиксации «реакциями» будут различные типы действий, а также используемые при этом реалии и тексты. Под «готовностью реагировать» будет подразумеваться способность выдавать в той или иной ситуации характерные для данной культуры «реакции» (действия, тексты, использование реалий), основанная на культурно-языковой компетенции исполнителя, его «погруженности» в культурно-исторический контекст; под «стимулами» — внешние предпосылки для такого рода реакций (например, вступление в брак или смерть близкого человека, наступление Рождества или Пасхи, угроза засухи или града); и т.д.

Тип ситуации порождения текста существенно определяется свойствами адресата и адресанта. Модель текстопорождения включает в себя оценку исполнителем адресата: текст будет варьироваться в зависимости от того, поет ли девушка песню (частушку) любимому или «постороннему» парню, рекруту или гармонисту, девушке-подружке или сопернице-»супостатке», адресует она эти тексты конкретному человеку или всем присутствующим и т.д. В ряде случаев изменение коммуникативной модели будет приводить к «жанровым модуляциям» текста — ср. определение жанра в психолингвистике как «микрообряда», являющегося результатом взаимодействия участников коммуникативного акта [Горелов, Седов 1998, 146]. Общие критерии отбора текстов основаны на ряде оценочных фильтров, учитывающих как круг потенциальных адресатов, так и их статус.

Типы фильтров

статус

сфера адресации

свой / чужой

личная
(«для себя»)

публичная
(«для остальных»)

сакральный / профанный

 

посвященные / профаны

обрядово значимое / обрядово
не значимое лицо

 

мужчины / женщины

социально значимое / социально
не значимое лицо

 

дети / взрослые

Каждый из приведенных в таблице признаков-»фильтров» может иметь в отдельно взятой традиции индивидуальные развертки, благодаря которым направленность порождаемого текста может быть более адресной. Продемонстрируем это на примере признака «свой / чужой», который особенно актуален в условиях полевого исследования.

«свой» =>

родственник =>

 

 

не родственник =>

 
 

гость (приглашенное лицо)

почетный / не почетный

 

посторонний (не приглашенное лицо: странник, нищий, участники обхода и др.)

наделенный сакральностью / не наделенный сакральностью

 

соперник, враг

обрядовый / необрядовый

Собиратель может оказаться практически в любой из указанных выше групп, но чаще всего ему выдается текст соответствующий признакам: «чужой» – гость или не приглашенное лицо. Эта редакция (как и в случае с детьми) предполагает предельно смягченные («политкорректные») версии текстов, с опущенными «неудобными» эпизодами и концовками. Степень цензурирования текста зависит и от того, исполняется ли он в естественной / искусственной ситуации, при наличии / отсутствии зрителей.

Контекст определяет лишь общие контуры ситуации, задает стереотипные (традиционные) реакции на нее и «в ней», в т.ч. некие «перечни» действий и текстов, уместных в данном случае и являющихся обязательными для любого «компетентного» носителя традиции. Выбор же конкретных действий и / или текстов в рамках той или иной ситуации, в т.ч. и лежащих за рамками традиции, конситуативно обусловлен и, как уже было сказано выше, существенно зависит от участников коммуникативного акта.

Учитывая указание Р.О. Якобсона на «кардинальное различие между коммуникацией, которая имплицирует реального или предполагаемого адресанта, и информацией, источник которой нельзя считать адресантом тех знаков, которые интерпретируются их получателем» [Якобсон I 1985, 325], можно соотнести «контекст» с понятием «информация», а «конситуацию» — с «коммуникацией».

Фактически это означает, что существует два уровня порождения текста культуры, примерно совпадающие с точками зрения носителя культуры («употребителя») и внешнего наблюдателя («интерпретатора»). Можно утверждать, что интерпретация по сути контекстуальна, а употребление по сути конситуативно. Это вполне объяснимо, поскольку интерпретация обычно опирается на ритуал и апеллирует к традиции, а употребление, как правило, основано на игре, исходит из индивидуального опыта и нередко построено на импровизации [Морозов I 2001], особенно в тех случаях, когда у исполнителя нет времени на основательную рефлексию по поводу «соответствия» традиции воспроизводимых им действий или текстов или когда его компетенции недостаточно, чтобы это «соответствие» оценить. При этом существуют и некие критерии общего порядка, определяющие выбор типа текста, порождаемого в той или иной ситуации, и связанные с целеполаганием данного акта текстопорождения. Укажем хотя бы основные из них:

Общая мотивация селекции текстов

оповещение («для информирования»)

релаксация
(«для отдыха»)

концентрация («для повышения
эффективности
деятельности»)

магия («для изменения окружающей
действительности»)

Если говорить о практических следствиях разграничения контекста и конситуации, то очевидно, что большинство полевых программ и вопросников основано на уже известной информации, т.е. на контексте. Та же основа и у подавляющего большинства фиксируемых собирателями «мемориальных» текстов, которые воссоздают живую фольклорно-этнографическую реальность таковой, каковой ее предписывает видеть традиция, даже если эти сообщения основаны на биографических фактах. «Новое» (в фольклорном понимании) знание возникает лишь при порождении культурного текста в определенных конситуациях. Однако искусственно моделируемая собирателем при помощи вопросника ситуация очень далека от реальной, хотя бы потому, что в большинстве случаев отсутствует «естественный» для нее адресант (например, конкретная семья, для членов которой поются индивидуальные тексты колядок). Поэтому порождаемые в данном случае тексты-»реакции» нельзя назвать в полной мере аутентичными.

Приведенное выше рассуждение Р.О. Якобсона о понятиях «коммуникация» и «информация» относится, прежде всего, к «интерпретации» текста, т.е. к точке зрения воспринимающей стороны. По сути, оно означает, что знание «контекста» еще не гарантирует адекватного восприятия в том случае, например, если текст конситуативно изменен. Наиболее яркий пример этого – пародийное исполнение «серьёзных» текстов, например, в сценках «отпевания покойника» во время ряжения на святки, во второй день свадьбы или во время сенокоса [Морозов, Слепцова 1996, 256 и след.; Морозов 1988, 304 и след.]. Если исходить из точки зрения, что все потенциальные смыслы, в т.ч. языковая семантика, в развертываемых акциях и текстах имплицитно уже присутствуют, «заложены изначально», то можно утверждать, что те или иные значения лишь проявляются, актуализируются в зависимости от конкретных условий и обстоятельств, т.е. «актуальная семантика» воспроизводимых в той или иной ситуации акций или текстов «порождается» в процессе употребления и напрямую зависит от конситуации. Это положение, неоднократно провозглашавшееся разными авторами (оно активно используется и в трансформационно-порождающей грамматике): ср. мнение А. ван Геннепа, что «обряд или общественное дейстие не имеют раз и навсегда заданного смысла: смысл изменяется в зависимости от действий, которые предшествуют обряду, и тех, которые следуют за ним» [Геннеп 1999, 192] — пока не является общепринятым. Однако именно оно дает ключ к пониманию многих труднообъяснимых трансформаций как обрядов в целом, так и связанных с ними текстов.

При этом необходимо сделать ряд существенных оговорок. Акты употребления и интерпретации могут совершаться и одновременно, одним лицом, т.е. точки зрения «действователя» и «внешнего наблюдателя» могут совпадать. В этом случае тот, кто производит действие или употребляет вещь, одновременно ее и интерпретирует. Соответственно порождаемый текст культуры de facto будет состоять из суммы контекстуального и конситуативного текстов, т.е. из части постоянной, вневременной, продиктованной традицией, и части ситуативно обусловленной, окказиональной, лично мотивированной. Иногда эти два текста разграничиваются: носитель сначала производит текст конситуативно, а затем интерпретирует его в рамках своей компетенции, исходя из усвоенного комплекса традиционных знаний, историко-культурного контекста. Разница между этими текстами (напомним, что под понятием «текст» мы подразумеваем также некую свернутую семантику, культурный смысл, скрывающийся за тем или иным действием или вещью) примерно та же, что при употреблении традиционной, обычной для данной культуры реалии (вещи) и вещи заимствованной, не утвердившейся, с неясными для тех, кто ее употребляет, свойствами. Последние выявляются в ходе употребления, а употребление в свою очередь основывается на свойствах других, хорошо известных носителям данной культуры вещей. С этой точки зрения употребление текстов пасхального тропаря в функции весенних песен и закличек и наоборот [Енговатова 1996] вполне закономерно.

Поскольку рассматриваемые понятия напрямую соотносятся с понятием «ситуация», необходимо изложить наше понимание его. Мы уже делали такую попытку в рамках описания условий звукопорождения, которые определяют тип порождаемого звука, включая и его интонирование [Морозов 2004]. Общеязыковая семантика слова «ситуация» позволяет в общем виде определить стоящее за ним понятие как совокупность условий, факторов, обстоятельств, при которых совершается то или иное действие, ритуал либо игра.

В вышеуказанной публикации мы выделили восемь наиболее значимых с точки зрения семантики ситуаций звукопорождения:

1. Зазывание, закликание:

a) масленичные или весенние песни с «гуканием»;

b) некоторые свадебные песни («позывальные» песни к невесте или ее роду, обращения невесты-сироты к родителям «на заре», др.);

c) зазывание умерших родственников на поминки;

d) закликание первых птиц (жаворонков, журавлей, аистов, др.);

e) детские заклички к дождю, солнцу, насекомым, птицам;

f) сигналы, мелодии, свист при сборе стада или молодежной ватаги;

g) свист как средство привлечения нечистой силы;

h) зазывание, закликание животных (домашней птицы, коров, овец);

i) зазывание, окликание детей;

j) зазывание различных демонов в обрядах и магии (домового при новоселье, овинника, банника, лешего);

k) окликание, «ауканье» в лесу и в поле и др.

2. Соединение, встреча:

a) песни, исполняемые при сборе родственников;

b) песни во время застолья на праздники (в т.ч. некоторые свадебные песни);

c) песни, исполняемые при сборе молодежи;

d) некоторые хороводные и посиделочные песни;

e) многие лирические песни;

f) приветствия после долгой разлуки («Здравствуй, доченька, здравствуй родимая!» и др.).

3. Изгнание, выпроваживание:

a) песни при «проводах» масленицы, весны, а также сопровождающие их речевые (речетативные) формулы изгнания, выпроваживания;

b) песни при иных календарных ритуалах выпроваживания («проводы» русалки, «стрелы», Дремы, «похороны» кукушки, Костромы, др.);

c) пение, звуковые и шумовые эффекты при календарном обряде «окликании зари»;

d) песни при противоборстве или драке молодежных ватаг и сопровождающие их речевые формулы, шумовые и звуковые эффекты, музыкальный аккомпанемент («хорканье», подбадривание «своих» и осуждение «чужих», сигналы при созывании «ватаги», др.);

e) некоторые свадебные песни (при проводах свадебного поезда, выпроваживании невесты из дома), а также дублирующие их речевые (речетативные) формулы выпроваживания;

f) звуковые и шумовые эффекты, прогоняющие (выпроваживающие) животных («А ну пошла вон! Иди, иди!», др.);

g) звуковые и шумовые эффекты, употребляющиеся для отгона хищных птиц или птиц с огорода («А кшу-у! А ну пошла вон! Кыш, кыш!», др.);

h) окликание расшалившихся или озорничающих детей;

i) приговоры и выкрики знахарки при лечении («Ячмень, ячмень, на те кукиш!»);

j) пение, приговоры и выкрики при обычае опахивания во время эпизоотии или «моровой» болезни, др.

4. Прощание, оплакивание:

a) приговоры и причеты при прощании с умершим родственником на похоронах, поминках, во время посещения могил на праздники;

b) приговоры и причеты при прощании на свадьбе;

c) приговоры, причеты и песни при проводах рекрутов;

d) формулы прощания с родственниками перед долгой разлукой («Прощай, доченька, прощай родимая!», др.) и сопровождающие их причеты «на ситуацию»;

e) формулы прощания со скотом (при продаже или во время захоронения при падеже) и сопровождающие их причеты «на ситуацию»;

f) баллады, лирические песни и жестокие романсы с мотивом расставания, прощания с милым;

g) колыбельные песни с мотивом расставания, др.

5. Благопожелание, поздравление:

a) поздравительные «обходные» песни на святки, Пасху, Егорьев день и другие календарные праздники;

b) «вьюнишные» песни с «величанием» молодоженов;

c) «опевание» («величание») молодых на предсвадебных вечеринках или молодежи на посиделках, а также сопровождающие их приговоры (пожелания, насмешки, др.);

d) речевые формулы поздравления родственников и соседей при новоселье, рождении ребенка, окончании работ, во время семейных праздников, др.? («Поздравляем вас с прибавлением!»; «Дай Бог, хозяева, чтоб все в доме велось!»; «Дай Бог, чтоб не последнее!», др.) и сопутствующий этому песенный фольклор;

e) «опевание» («величание») гостей во время праздничного застолья, а также сопровождающие их приговоры и музыкальные формы («братание», «кумление», подшучивание над хозяевами, пляска, др.);

f) «величание» хозяев при окончании жатвы, косьбы или иных работ, а также сопровождающие его приговоры и музыкальные формы, др.

6. Предвещение, предсказание:

a) гадания с «подблюдными» песнями и сопровождающие их приговоры и заклинательные формулы;

b) приговоры, припевки и заклинательные формулы в гаданиях других типов;

c) словесные и песенно-музыкальные формы «предвещаний» мифологических персонажей (домовой, русалка, леший, др.);

d) некоторые духовные стихи, псалмы или канты с эсхатологическими и апокалиптическими мотивами, др.

7. Ожидание, предвосхищение:

a) свадебные песни в ожидании молодых или гостей;

b) песни на празднике в ожидании молодых или гостей (в т.ч. во время праздничного застолья);

c) песни и частушки, исполнявшиеся девушками в ожидании парней на посиделках;

d) лирические песни, жестокие романсы и другие, исполняемые в ситуации скуки или тоски по кому-нибудь;

e) песни, духовные стихи, канты, молитвы, исполняемые при ожидании (девушка ждет парня из армии; женщина ждет уехавших надолго мужа или детей, др.), и сопровождающие их приговоры и формы поведения (в т.ч. плач, причитывание, обращение к Богу или каким-либо святым, др.);

f) причеты «на свое горе» или «на случай», др.

8. Ухаживание, соблазнение:

a) песни, исполняемые при взаимном ухаживании молодежи на посиделках, во время гуляния на праздники (в т.ч. хороводные песни), а также сопровождавшие их приговоры;

b) песни, исполняемые девушками, чтобы подчеркнуть свое внимание к парню (частушки «дроле», гармонисту, «чужакам», некоторые лирические песни), и сопровождавшие их приговоры;

c) речевые и музыкально-песенные формы признания в любви; и др.

Там же мы высказали предположение, что одни и те же ситуации могут иметь разное наполнение в зависимости от семантических модусов:

1. Веселье, радость: плясовые песни и мелодии; хлопанье в ладоши; свист; выкрики, др.

2. Угроза, вражда: песни и мелодии при вызове на драку; некоторые свадебные песни; звуки и выкрики («хорканье»).

3. Насмешка, издевка: некоторые шуточные песни; песни-насмешки (в т.ч. на свадьбе, в молодежных компаниях); детские дразнилки; некоторые потешки.

4. Жалоба, сетование: разные типы причитаний; жестокие романсы; некоторые типы частушек «к милому», др.

5. Просьба, вопрошание: выпрашивание подаяния в разных типах обходов; «моление» дождя и др.

6. Побуждение, понукание: требования удалиться в различных заклинательных формулах; требование подаяния в разных типах обходов и др.

7. Прославление, величание: обращение к гостям и молодоженам на свадьбе; обращение к хозяевам на пирах и во время застолья; взаимное «опевание» молодежи на календарных посиделках и свадебных «вечеринках».

«Модификация» ситуации позволяет, не изменяя ее сути, существенно воздействовать на ее эмотивные характеристики, благодаря которым достигается большее воздействие на зрителей и участников.

При составлении данных списков мы стремились выделить наиболее общие типы ситуаций, не сводя их к элементарным: выгон скота, встреча весны, закликание птиц, величание и т.п. – поскольку главной задачей было выделение общей семантики и общей мотивации у больших групп однотипных действий, а также выявление объединяющих эти действия обстоятельств. В этом смысле выделенные нами ситуации очень близки к мотивам, если под мотивом подразумевать потенциальную возможность развертывания того или иного элемента в сюжет и связанный с этим сюжетом или воплощающий этот сюжет текст (не только вербальный). Заметим попутно, что функция (понятие, которое нередко конкурирует с мотивом) – это лишь способ развертывания. Одни и те же функции приложимы к разным мотивам. В нашем случае в роли функций выступают контекст (при «мемориальном» исполнении) и конситуация (при «живом» исполнении).

В конечном счете, приведенный выше список должен помочь составить перечни характерных для тех или иных обстоятельств «звукотипов». После выявления ситуационных «инвентарей» звукотипов можно заняться выяснением причин их распределения в конкретных традициях и далее провести сравнительный анализ этого распределения в разных традициях (с нашей точки зрения, это помогает понять мотивы «жанровых модуляций» некоторых текстов). Очевидно, что приведенные выше перечни не могут покрыть всего реального многообразия ситуаций. Было бы целесообразным считать их открытыми для внесения дальнейших поправок и дополнений.

Обсуждаемые нами темы напрямую связаны с проблемой жанра. В этномузыковедении уже предпринимались попытки обнаружения взаимосвязей звука и жанра [Пашина 1998; Лобанов 1999; Лобкова 2000]. Однако, в некоторых случаях категория жанра оказывается слишком обобщенной и не дает необходимой информации о предполагаемом типе звукоизвлечения. Например, песня, спетая одним и тем же исполнителем, будет звучать по разному в зависимости от того, поется она в одиночестве для себя или в обстановке застолья, в помещении или на улице. Текст песни будет стабилен, но динамика, тесситура, тембр, артикуляция изменяются в зависимости от ситуации. Иными словами, мобилен в первую очередь сонорный (звуковой) параметр фольклорного текста. Ситуативный подход во многих случаях помогает учесть воздействующие на звук факторы, о которых умалчивает понятие жанра. В ряду таких факторов оказываются: пространственные условия звукоизвлечения, временные рамки действия (время года, суток), половозрастные категории исполнителей и их психологические состояния.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе