Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Душу провожать. Из Этнодиалектного словаря Ульяновского Присурья

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 3198

Опубликовано: Морозов И.А., Богина Е.Г. Душу провожать
// Духовная культура русских Среднего Поволжья:
Материалы полевых исследований. Вып. 3.
Ульяновск: Изд-во УГПУ, 2001. С. 20-45.

В системе похоронно-поминальных обычаев особое место занимают ритуалы сорокового дня, символически соотносящиеся с Вознесением Христовым. Народное осмысление этого значимого события, позволяет выделить этот момент в посмертной «жизни» каждого человека, акцентировать в нем отделение души от тела и «вознесение ее в Царство небесное». Обрядность сорокового дня была направлена на оформление нового, «неземного» статуса души умершего, прощание с нею родных и близких и ее проводы «в мир иной». До сорока дней душа умершего (как и, согласно народным представлениям, Иисус Христос с Пасхи до Вознесения) пребывает на земле. Считается, что она в это время невидимо присутствует в доме, наблюдая за родными и близкими. «Гаварят, да сорак дней, вроде, дома ана [=душа], окал двара» [ЧТИ, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 42, 44]. «Вот гыварят вот “служаки”-те: “Да сорак дён душа, — гаварят, — в избе”. А хто эта увидит? Эт всё тока ва сне увидишь! Вот у меня сястра умярла и гаварит: “Эх, Са-аня! Я вить всё слыхала, как ты аба мне вапила!” — “А где ты, — баю, — была?” — “На пече сидела! — вот: — На пече, — гыварит, — сидела. Я вить, — гыварит, — всё слыхала, как ты аба мне вапила!” В этат день сорык дён была ей. Вот истинна правда рассказана! Вот. Эта всё вот эти, “служаки”-ти. Ани вить и граматные. Всё ани, па-бажэственнаму вить ани всё знают…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 69]. По другим версиям, «уходит ана вот ни на этат день, а кагда скаранили, на этат день ночью» [КЗМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 11] и скитается «по мытарствам» до сорокового дня. «Саракавой день все ытмечают. Всё как говорили-ты: “Душа пойдёт на пыклонение к Богgу, куда её Богх апределит. Да сарковово дня душа на земле и ходит, — всё так говорят, — по всем мытарствам её водют”. А хто иё знает? Не знаю. Не знаю…» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 45].

Считается, что все это время душа «стоит на посту», ожидая себе смены. «В сорак дён паминают, да. Вроде, да сорак дён душа ишшо ходит круг дома. А патом уш памянут в сорак дён. Да. Чай, пака да сорык дён, можыт быть, двоя ай троя умрут, это уш значит, мол: “Пост свой кончил, таперь уш сменили яво…” Да. Уш он эта, сменит яво. А хто долга ни умират пасля этава…» [КАЕ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 8, 9].

Если долго никто не умирает, душа покойного вынуждена скитаться по земле, «сбирая милостыню» по кладбищам. Усопший снится знакомым и родственникам, жалуясь на свою участь. «Вот у нас старуха умерла — ну, пастаршэ меня — и вот ана долга больна уш эта, нихто ни умирал. И я иё увидала ва сне на кладбишшах. И ана ходит па кладбишшам, ходит и ходит. А иё спрашую: “Машэнька, ну уш чаво ты ходишь, чаво ты делаэшь, чаво ты сабирашь?” — в падол чево-та сабираэт. Эта я ва сне видала. “Ана, — гыт, — всё ходит, и ходит…” И ана хадила чатыри месица, нихто иё ни сменял. И вот умер адин, иё и снял. Снял иё. А ана хадила вот, душа-та иё хадила чатыри месица!» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 68]. Вовремя не выпровоженная из дома, неприкаянная душа опасна для окружающих. Этим, видимо, объясняется тот факт, что «проводы» устраивались даже самоубийцам, которых обычно не отпевают. «Ну, ни ытпявали, ну так вот паминки делают. Девять дней, правда, делали и сорак дней — “душу праважают” — “служыли”. Сваи съездили к свишшэннику, свишшэнник разришыл. Душу так и так нада “праважать”, да» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 40].

Согласно распространенному поверью, «стоящую на посту душу» можно «снять с поста» раздачей подаяния. «И вот я тее сон расскажу. А я дедушку сваво видала. Этык жы вот долга, долга нихто ни умираэт. Эт нихто ни умираэт, нихто яво ни сымаэт. И приснилси мне дедушка. Я гаварю: “Атец! Што ты долга таперь не прихадил?” — “Мать, ни пуска-ают! — вот этак вот: — Ни пускают”. — “А хто тебя ни пускат?” Вот такой [=небольшого роста] с нём челаве-ек: косы чёрныэ, рубашка снигавая бе-елая, басиком, штаны чёрные. “Вот эт челавек, мать, меня не пускаэт! Ни пускаэт. Кыб, — гаварит-та (а у нас пчельник был), — кыб ты мёду ни дала-а, и шшас бы меня не пустили…” Тада [=после смерти мужа] я накачала мёд и давай растаскывать эт: “Памените дедушку, большэ мёду не будит у меня! Не будит мёду”. И вот мне ва сне эт приснылысь. “Кыб, — гаварит, — ты мёду ни дала, меня бы и шшас не пустили…” Хвать — и в ночь старуха умерла. Я: “Ой, сняли!” Вот так вот. Вот ва сне тет пряма вот как… Как правды… Вот пришол с нём, ахраняэт этат вот, наверна, чай, вот хто-нибудь штой-т… Вот. Ну, как “стаит” вот “на пасту”? Там ахраняэт, чай, каво-нибудь. Да. Пакойникав харанят. Всё эдак…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 68].

Ритуалы «проводов души» (название «душу провожать» употребляется в большинстве сел Инзенского и Сурского р-нов) могли быть приурочены к сороковому, реже девятому дню после смерти, а также их канунам и совершались как на уровне действий, так и на уровне предметно-вещной символики. Так, в с. Коржевка «“душу праважають”-та накануне саракавова дня… “Душу праважають”-та — умрёт ана, сорак дней, да. Ну, вот и свечка-та: миг-миг! Утухла — и выходишь праважать: “Ну, ступай с Богgам!” Мне эта вот так вот у мамы была у нашей… Я мамы вот када делала сорак дней: вот завтре бы ей сорак дней, а нынишний день я стряпала, пираги пякла, уху варила — “праважали душу”. Аткрывали варата, заставляли меня к этаму, к сталбу к варотниму. Ну, вон варата атваряишь, к варотниму сталбу. Я встала… И заставляют вапить аб матири: “Выйду я на шыроку улицу, паглижу на все чатыри старонушки, ни аткликницца, ни аукницца ли милая мая маманька…” Вот так… Ничаво ни выносют. Ну, выходют, пают “Вечная память, вечна памить!..” Пают, вроди праважают-та. Да. “Служытили”. Ну, манахиньи. Да. Ну, што вот “душу праважают” ани накануни саракавова дня…» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25].

Однако наиболее широко распространена привязка «проводов» к сороковому дню. В этот день устраивались поминки, количество участников которых регламентировалось традицией. «На саракавой [день] сорак и чилавек штоб была. Ну, большэ там — большэ. А сорак дней, ну и сорык чилавек. А если ни придут, никуда ни денисси, скока придут!..» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78].

В некоторых случаях для участников предполагается обязательное ритуальное приношение. «Нынь пясок ташшым ведь на паминки. Сахарный пясок. Каждый несёт сваи свечички, сулят в пясок и эта, и зажыгают. Свечку берёшь, паминанья и пяску баначку насыпаэшь. И ставим свечки вот, и зажыгаэм. [Потом] этим, хто вот паминаэт — в блюда насыпают и дамой, в чулан ли, куда ли… Да, на каждые паминки яво ташшыли, пясок. А пшэницу, чай, вот хазява паставют. Ани сваи свечки ставют…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 64].

Основными обрядовыми действиями «проводов души» являлись молебен («служба») в исполнении женщин-«монашек» («служанок», «служаков»), который, как и похороны, по традиции совершался в полдень, и совместная трапеза («поминки», «обед»). Обычно поминальный обед предшествовал церемонии «проводов». «Как пыобедают, помянут — и выходют <тут жэ> на улицу — “душу провожают”. Выдут ко двору, у двора “провожают”, радные плачут, прошчаюцца — уходит душэнька-то…« [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 41]. «Как “провожаэм душу”-то? Ну, вот в сорковой день, значит, “канунчик” пычитают, пообедают — и выходют “душу провожать” после обеда. Буханку хлеба, соли, свечку выносим ко двору, поём молитвы. Самый родной кланяэцца, сделаэт четыре поклона на все четыре стороны…» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 46].

В с. Сурский Острог «шэсть нидель прайдёт и воты “душу праважают”. Воты из избы идут вот к варатам и “службу служут” с хрестами. Да, из варот выйдут, “праводют душу” с иконами. Ну, а ана вопит из-за эт-ти, вопит… “Праводют душу”, пращаюцца са всеми — и уходют…» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 51]. «Эт шэсть нидель када прайдёт, испякут пираги, вот выдут с пирагом, с иконай, с свечкими кои “служут”, “служанки” у нас — “душу праважают”. Туда, на кладбишшы, наверна… Пряма из варот праводют вот так, туды гледят, Богgу молюцца, “служут” “служанки”…» [ТАС, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 77]. «Гаварят ищё: “Душа да сорак дён ходит…” — и большэ всё. Да сараки дён ана. Да. А в сорак дён делают паминки и вот “душу праважают”. Сичас ни праважают, а раньшэ праважали — вот ка двару выхадили. “Служанки” идут “служут”, у двара “служут”. Да. Выходют у варата и “служут”…» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 47].

В современных версиях обряда последовательность поминальной трапезы и ритуала выпроваживания могут варьироваться. Так, в с. Пятино «ани, певчи, па-разнаму, каторы вот “душу-т праважают”. Кто вот тока атпают (ани уш, нашы певчи вот так жы стали жэ), сперва пайидят — и “душу праважают”. А патом все уходят. Сперва паедят, патом “праважают” — и дамой все идут, если все сыты выдут. Да. А вперёд делали эта: сперва “праводют”, патом идут есть. Ну, вроди, вишь, стали гаварить: “Ни нада праважать душу на галодный, вроди, жэлудак!” Вроди нада паабедать, патом праважать, што, вроди, кык будта душа была бы сыта. Сытая штоб была. А хто знают? Точна вить нихто ни знает…» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78]. В соседнем с. Тияпино «вот [душа] в двянаццыть часов уходит. На улицу выходют са свечками — свечки гарят. Свечки. “Канун” бярут, хлеб бярут кавригу. Выходим на дарогу, эта, ка двару, на все на читыри стораны кланямся: и так, и так — и “праважают душу”, “служут”. “Служут”, да: “Святы Божы й Святы крепкий, Святы бессмертный, памилуй нас!” Вот эта вот малитва. А патом зайдут, абедать начинают...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 42].

Церемония прощания включала целование вынесенной иконы и держащего ее хозяина, а также наделение участников обряда кусочками хлеба с солью. «Ну, читают на сорак дней эта окала двара. Выхадили ка двару и нямножка там эта, стаяли и вот все… Была эт, была. Да, на сорак дней. Вот выхадили ка двару и там с иконкай. Хлеб и солька — паманенички, да, там на пылатенцы. Вот и все мы, кто ны паминках-ты были, цэлавали и хазяина, и иконку. Ну, хто доржыт иконку, да. Там, ну, вазьмёт, паднимит иё. Паднимит, [и все целовали] и иконку, и этава хазяина, каторый доржыт, да. Ну а хлеб-ты, чай, йидят, чай, раздают патом — Богgу молюцца манашки, вот манашкам...» [ПНК, ПЕГ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 107].

В с. Валгуссы вынесенный хлеб предназначался «птичкам» или покидающей родной дом душе усопшего. Воду для души покойного в этом селе при «проводах» обычно выливали под передний угол. «Выходют ка двару, палатенца и икону нясут, хлеб с солью, прашшаюцца. Эт уш как памянут, выходют. <Паклонюцца> ва все чатыри стараны. Ну, пла-ачут, канешна плачут. И прашчаюцца — вот кои икону там доржыт, пылатенцэ тут на руках эт вот (ну, там кто: если муж умрёт — жана доржыт) — с ним прашчаюцца. А здесь друга стаит: вадичка в стакане и соль. Да. Вадичку вон всё гаварят в передний угыл выливали. Да. Да и хлебца, чай, там кладут — птичка унесёт… Гаварят, да сорак дней, вроде, дома ана [=душа], окал двара» [ЧТИ, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 42, 44]. «Хлеб, стакан с вадой на акошка ставют. Да. Первым долгам яво ставют — да сарака дней. Влт. Сорак дней как выносют, “праважают душу”, и в передний угал выливают эту воду и кусочик кладут на угал — птички клявать...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 98].

В других случаях «птичкам» предназначалось специальное обрядовое зерно, которое выставлялось на стол при поминках. «В шэсть нидель, сорак дён “душу праважали”. На паминкых каво вскричут. Ни любой, а каво вскричут. Сваи ли эт, чай шабры ли (эта ведь стариннае “шабры”, а щас “саседы”). Да. Блюдичка насыпют пшэнички, свечку зажгут, икону — и на улицу выдут… Сичас ни ходют, сичас в избе. А тада варата ыткрывали, и шли. Там, у варот, паслужут, вот “душу праводют”. Вот вазьмут пирог и вот пшыничку, и вот свечку зажгут, и на улицы паслужут. “Служыли” ведь упакойнику такие малитвы-та ведь. И всё. И курым ету пшэничку-та и атдадут. Вот так-та...» [ММА, РАИ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-12Ульян., № 82, 83]. «Раньшэ “праважали душу”. Выхадили с хлебам, с солью все, што есть в избе, в варата. Пшэницы бирёшь — и кидали на все стораны пшэницу… Эт ставют на стол пшэницы, када “служут”. Вот эт пшэницу бярут и на саракавой день (эт как “душу праважают” с ней) и раскидывают… Вот када умрёт, ни ставют. И в дваццать дён ни паминают уш у нас, а деветь дён, сорак дён, полгыда, год ставют пшыницу. Туда паставют вот свечки — зажыгают, и свечки ставют в пшэницу… Ну, пахаранили и на деветь дён, например, шэсть нидель вот, полгада блюдечка принесешь пшэницы и свечек наставляешь, зажыгашь йих. Вот эту пшэницу вот и даёшь курам. А када вот “душуа праважают” — эт па улицы раскидывают иё вот. Да… Эт “служаки” кидали. Ани “служут” и кидают, и кидают пшэницу вот па всем старанам. И малитвы пают. Пают и кидают… Эта в варата! Да. И выносют у варата упакойника, и “душу праважают” — варата ыткрывают и пают, пают. У дароги там папают — с хлебам, с солью — и пшэницэй пряма окала двара, пы старанам… Эт уш на саракавой день “душу праважают”. А шшас-та “служут” вот так пряма, “служут” — и всё...» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 64]. «Раньшэ была: выходют с иконай, пшэничкый — ну, вроди, птицам у варот пабрасают. “Паслужут” у варот и расходюцца после абеда. Эт тожэ в саракавой день… Ну, была эта, а щас уш и бросили. Гадов десить, наверна, уш сичас этава нет...» [КЗА, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 131].

В с. Коржевка, где «проводы» устраивались накануне, в сороковой день совершалось обычное поминовение. «“Праважаим”-т ни как у людей. У нас никак… Вот мы гледели, “праважали” в Тияпине уж на сорак дней. Там все, што есть сирёд, выходют все ка двару. Значит, выходют с вопам, с слязами, манашки с сваими с малитвами. Пают. И вот аткроют варата, и ани стаят, ну, минут дваццать, можыт быть стаят пают. А люди плачут… У нас, в Коржэвке, этава нету. У нас абычные паминки, абычнае богыслуженья. У нас тут есть <Кириличины>, ани ходют па этим службам. Ну и делают абычные паминки, никуда ни выходют. Мы на улицу ни выходим...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 8].

Важным элементом ритуала «проводов души» было одаривание различными предметами первого гостя или первого встречного, что перекликается с соответствующей обрядностью дня похорон. Так, в сороковой, иногда в девятый или двадцатый день отдавали кому-либо полотенце, которое вешали в день смерти в иконном углу дома или на воротном столбе. «Вешают, и сичас вешают. Да. А када вот шэсть недель будет, то и эти палатенца атдают каму. Ну, раздают всё эт людям, жэнщинам, старушкам. Да, старушке — снимают и итдают...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 34]. «Она висит полотенцэ: как он умрёт, человек, ево повесют вот в этыт угол. А на сорак дней ытдают ево — вот в вот эта время, когда “душу провожают”. Которы тут, можэ, сродники или сосед, то вот ытдают...» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 42]. «Палатенцэ висит да сорак дней в переднем углу. Ну, эты спицыальна яму уш. Да. Нова палатенцэ… Ну, проста вот палатенца вазьмут и павесют вот тут вот. Да. И да сорак дней висит. Да. И лампадка гарит. Стакан с вадой, ложычка… А на сорык дней яво дарят — каму жэлашь. Можэ, эта певчим или каму сваим радным. Ложычку, стаканчик тожэ атдают. Вот так вот...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 68]. «Вешают вот к сталбу, к варатам. Агgа. А патом ни знаю — нидели через три каму-нибудь пададут...» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 52]. Часто полотенце и другие вещи, символизировавшие пребывание в доме души усопшего, предназначались тому, кто первым приходил в дом в этот день. «Вот када чилавек умрёт, если мушшына, то кладут бакальчик и ложычку. И кто палатенца. А уш если вот жэнщина умрёт, то пылушалку — ну, платок, платок. Вот всё в этам доме, хто умер — на “калитычку”. Ну, полка такая, где иконы, на иконыстас, туда кладут. Вот. И хто в саракавой день перьвый придёт, яму и итдают. Вот, например, у миня ныньчи паминки, саракавой день. Вы перьва приходите и эта вам атдаю. Эт есть всё у нас и сичас эта есть...» [КЗА, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 131].

Передача полотенца или иных предметов лицу, не связанному с усопшим кровно-родственными связями, «первому встречному», символизировала «переход души» в мир иной. В с. Сурский Острог, когда кто-нибудь умирает, «вешают на паличке два пылатенца. Вон в углу лежат. Када я ишшо умру, павесют… Все калякали вот (я ведь спрашывала “служаков”-та): “Када иддают, эт, — гаварит, — вота переход упакойника. Переход упакойника — вроде, раздашь эти, утиральники”… Вот “переход” — куды-т селют. Эт всё эти “служаки”-ти калякают <…> : “Да шэсти ниднль ведь хто умрёт, сминят упакойника. А эсли вот нихто ни умрёт (вот полгада!), ну, ет, вроде, он как стаит на пасту”. Ета вот всё “служаки”-т всё калякают: “На пасту стаит!” Вот всё калякают: “Эт палатенцэ на переход упакойника…” Куда? Ни знаю. Ну, дадим, чай, каму-нибудь итдадут. Какой “переход”? Итдадут каму-нибудь. Вот...» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 66, 67].

В с. Пятино на сороковой день подавали первому встречному «подорожник». «Ну, сабяруцца, [возьмут] хлеба кавригу, салицу. Как жы? Ну, што есть… Ну, ни кавригу, хоть кусок. Кусок хлеба завёртуют в платочак, шпульку нитак с иголкай (любую шпульку!), кусок пирага, пирикстяцца — и всё!.. Эт как “падарожник” называецца. Да. Иголка, ну там канфетку, пряник вот связуешь в платочик. Да, в узелок завязывают или падают так вот… Вот паследния, хто идёть тут окала йих паминать ка двару. Ка двару — “душу праважать”. Или хто-нибудь идёт дарогай. Вот яму и атдают — паминать. Эт ни атказываюцца, бярут… Он, каму падают, каму <паднесли>, яво съест. Да… И хто если забудут, эт, вроди, вот перед абедам: “Ой, я забыла там падарожник сабрать!” Скарей, скарей сабирают. А то, знай, заранее сгатовют. Заранее — пака как народ и придёт, так и был гатовай. Как выходют и бярут… Эт штоб паминали. Вот мне адин раз дали, я вить шла-та из магазина. Как начнёшь шыть: “Ех, ет вот мне вот па кем падарена!” Паминашь челавека. Да. Вот. И платочик, например: “Эт в меня вот чей! Эт мне вот па кем!” Деньги, ани ни паминаюцца. Например, дай дениг тибе, деньги ты извёл — и всё. Ты деньги ни памянишь. А эт я как бяру-т, всё: “А, эт мне па этаму дали вот падарожник этыт…” Он там гдей-та, на стале или там на акне лежит. Или где в чулане где ли. В старане где-нибудь яво кладут, штоб ни забыть, как все вот “душу праважать”… Вот ана и называцца: “Айдати душу праважать!” И выходют...» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 79].

Поминальная трапеза также сопровождалась обязательной церемонией одаривания присутствующих. Причем состав даров мог варьироваться в зависимости от пола покойного, состава гостей и местной традиции, а их количество, как и количество приглашенных, определялось числовой символикой сорокового дня. «И делают ишшо — у нас вера эта всю жызню — платки пыкупают. Там сорак платков ыбязательна на сорак дён сорак платков раздасть. Пряма за сталами, кагда мы абедам. Ну, вот всяки, да. И цвятныя, и белыя — всякие. Тут и саседав сабирают, и радню сабирают — всех. Вот сидим мы за сталом, абедам. Стала два сидим, три ли сидим. И жэнщина, какторава умер челавек, выходит, платки несёт: и тибе дают, и тибе, и вот падряд. Падряд даёт платки. Каму ни хватит, дают или стаканьи дают, или жы пичатки дают. Ну, пичатки — вон мыла. Ну, если ни стакан, чашку дают — вот бакальчик… Ничёо ни гыварят. Вот просты раздают, все мы берём… Ну, раз дают, то, значит, далжна паминать — Богgу молисси. Берёшь платок и Богgу молисси. Вот...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 35]. «У нас <…> на сорак дней дают хто мыла, хто тарелки — мы вот тарелки пыкупали, сорак штук, тарелками давали: “Паминайти вот, нате паминайти там Анну, Василия…” Вот… Сорак штук! Ну, ана большы сарака-та людей и ни быват...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 21]. Этот элемент сохраняется и в современных версиях похоронно-поминального обрядового комплекса.

По мнению знатока местной традиционной культуры З.И. Морозовой (с. Коржевка), эти дарения являются современным вариантом «тайной милостинки», которую подавали как на сороковой день, так и в некоторые праздники, связанные с поминовением усопших. В с. Сурский Острог так поступали на Пасху. «У нас на Паску в акошки всё — па улицы вот идёшь и <…> вот падаёшь падряд. Пастукают в акошка или на акошки паложут, если акошки не ыткрываюцца. И дальшы пайдёшь. Вот падашь им, дваров десить абайдёшь… Эт “тайная миластинка”. Идёшь пытаясь — ра-ана встанишь, нихто штобы ни видали б тибе...» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 50].

Угощение во время поминального обеда на сороковой день практически не отличалось от обычного для поминок. В ряде мест в качестве обязательного подавалось рыбное блюдо (жареная рыба, уха). «Хоть на первые поминки, хыть на вторые, хыть на третьи — всё одно жы припадносют: щи рыбные, кашу, лапшу — вот. <…> Перва подаёцца “кутья”, как называют. А тут блины с мёдым напашышь. А тут у нас — где принята, где не принята, а у нас вот принятаокрошку с горохом. Квас, лук — и клади всё — картошки, гороху маленько, если в постнай день. В скоромнай день яички. И смётанкой забелёт… Потом щи. За щами лапша. Потом каша — быльшынство из пшона, а в постны-ти дни-те — гречка… <…> За кашэй пироги — с капустой и сладкии. А потом “канун” подаёцца: из крахмала кисель варицца, и эта, делают из мёда сладку воду (эт как “сыта”), и вот кусочками этава киселя нарежут — вот и “канун”...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 48]. «На паминкых мёд дают с блинами. Эт перьвая. Толька начинают припасать стол, и нясут блины и блюдечка мёду. И вот едим мы с этим с мёдам. Любой мёд дают, вот ани ставют с блинами, тока што с блинами. Каждый блин берёт и каждый ложэчку берёт мёду, ест… На паминках тока што паследнее блюда — вот кисель. Вот щас красный варят кисель, крахмальный. А раньшэ — эта пшэничный, из муки пшэничнай делали кисель. Да. Он белый, хлебнай кисель, белай он, густой, харошай. Режут ламтями, кусочкыми яво в тарелычку и наливают “сатички”, и едим. Вон из пяска наводют “сытички”… И супу сварят, и вот этава киселька-та дадут, чайку дадут. Вот эта вот… И ни пьют, у нас ни пьют. Толька што вот супу дают, кашу дают гречневую или пшонну и-и эта, ишшо чаво-та, ыстальноя. Вот вынесут там, нарежут рыбки салёнай, чаво ли или жаренай натушат. Вот эта всё эта мы абедам… Малитвы всяки пают на паминках. Воты пают малитвы вот как станишь кисель есть — эт паследнее блюда — вот эт малитву пают. Большы ничаво...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 30-32]. «Ну, как? Как положэна: <…> шчы, кашу — хто пшонну, хто гречневу варит <…> В какие скоромныи дни — лапшэнник, а в постные дни — вот пироги, “битышник”. Ну, из теста с таково, как вот ны пироги эты зытёвают, тут и на “битышник” бёрут, отрежут, <…> в кострюли ли, в черепеньки сделают, нарежут кусочками, намаслеют, пасыпют песочкам — вот “битышник”. Эта на постные дни… А потом кисель крахмальный, ну, там сладкай. Ну, уш или кампот, или што-т тут <в него> — красный, ни <энтыкий-ту> бледный. <…> Эт на деветь дней, на дваццать дней и на сорак, на полгода и на год — три года. Да. Вот подходит, помянут. Другой год опять...» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 36-39]. «У нас на стол и шчи, суп, и лапша, гарох (лапшу шчас ни стали, а тагда лапшу ыбязательна была). Гарох, каша, акрошку — в перву очередь акрошку… Спервой блины с мёдам — маненичка на блюдичка. Да. Патом вот эта акрошку. А патом суп, шшы. А патом гарох. Патом кашу, пираги, кампот, квас. Вот. Пираги с кампотам паследни-та...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 69]. «Вот сыбирают паминки и тут сталы. Стала три, пажалуй, или чатыри бяруцца, все садяцца и тут паминают. <…> “Кутью” редка, но делают. Редка делают. Из рису, сахарам пасыпют и этат, узюм кладут. Эт я видала вот у Люби, а так у нас ни делают… <…> Блины, щи, там “щерьбу” ли — эт уха. Да. Мы иё завём “шширьбой”. Да. Из рыбы, с картошкай, с лучкам… Ну, и гарох, каша — у каво кака есть: то гречишна, то пшонна. И лапшу. У као есть — картошку делают. Ежэли осенью вот — с курятинай делают картошку. <…> Раньшы, бывала, был квасок, бражка. Из пяску. Вот эт сама “бражка” <хмельная>. А ет “брага” была — ишшо тварили. Ана толька сладка, как квас хлебный. Вот такая “брага”, тварили… <…> И канпот, и кисель делают фруктовый — всё! Кисель у нас паследний...» [ТАС, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 78, 79, 80]. «На сталы-ти суп варят, кашу варят, картошку варят. У као есть картошка — картошку. Вот. Ну, гарох варят, кисель варят — или красный, или белай (из муки сделают, ну, прибелкай исделают: дражжэц маленька, прибелычки — и прибалтала)… Па тарелки наливам, ну ни каждаму! Скока людей: на первый стол две тарелки, и на втарой стол две тарелки. Воти суп эдак жа, и картошку этак жа — из адной блюде. Эт сичас в гарадах вить каждаму тарелку-те. А у нас нет. У нас — из аднова, обшэ...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 105-107].

В с. Пятино при поминовении после прощальной «службы» у ворот использовался хлеб, который «служаки» выносили на улицу. «У нас уш как ведь? Как пайидят, праважают, выходют ка двару и вот на все четыри стораны кланяюцца, пают малитву: раз суда, суда — певчие. Да. Ну, хто “служыт” ходит. Ани “служут” и пают. Ани и в избе-т пают — “праважают”. Да. Чай, вот приходют и “душу праважают” у двара: на все четыри служут этыку малитву. А патом вот или дамой расходюцца, или какой-т ищё тут <“абед”>… С бальшой-та с кавригай выдут, абратна <несут>. Да. Режут, её раздают и паминают, едят...» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78].

При поминальной трапезе следили, чтобы на тарелках ничего не оставалось, т.к., по поверьям, остатки осложняют посмертную жизнь покойного. «Вот кашу — эта есть вот поговорка: “Нада всё собрать, — кашу подают, — надо всю съесть, а то на тем свети заставют этово вот усопшова собирать!” — крупинычки. Вот эта я слыхала...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 49].

Для души усопшего было предназначено специальное «угощение», которое также хранилось до сорока дней. «Ну, рюмочку — эт ставят. Рюмку вина кладут, блин кладут, ложку кладут — када умрёт челавек. На “паличку” кладут — эт да сараки дён. Ничаво не меняют — как паставют, так он и стаит да сараки дён. Ну, а патом выливают вон у вядро. Посля сараки дён выливают. А хто пьяница, тык и выпьит...» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 48]. «До сороки дён стоит вода. Стоит вот на угольнике или вот на полке стакан, ложэчкый маленькый покрыт… На сорак дней, я слыхала, вот под передний угол [выливают]» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 40]. «С вадой стакан ставют да сорак дней. Да сорак дней стаит он. Вот на сорак дней будут “праважать” и эты-ту воду выливают пад передний угол дома...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 45]. «Када он лижыт, пакойник, в пириде, ну, прянички, канфетки стаят на стале для нёо. Как-та вот на пряничкав, канфетычкав на тарелачку паложышь...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 33]. «У нас такой [обычай]: как умер упакойник, тут он лижыт, яво гроб, и здесь стол стаит, читают манашки. И у нас на акошки стаит яво стакан с вадой и ложка на стакани. И сначала кусочик хлеба — пакроют этыт стакан, а на этыт хлеб кладут ложку. И вот ана стаит да сорак дней. А патом хлеб, можыт, карови или каму, а ложку атдаём каму-та и этыт прибор — бакал или стакан. Если мушшына умер, то нада мушшыни — мы вот давали. Умерла жэнщина, то мы жэнщине давали. Пылатенце висит сорак дней, значит, яму тожа… Ну, у нас там гроб стаял, и там вешали ему палатенцэ, сорак дней висела в галавах, ну, ны касяке. Весь эт обычай сроду у нас такой идёт всё...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 12].

За стаканом наблюдали, считая, что душа «питается» из него. «Как умрёт, ставицца вода. И ета вода, она стоит да саракавова дня в стакане окала икон. У которых дажэ останецца вот столька [=на донышке]. Всё говорят: “Пить приходил…” Хто: “Высыхнит она или чаво ны сарковой-то день…” Ну, а посли-ты выльют птичкам. Положэно в особое места — ну, в чисто место. Да. Ведь она простояла сорык дней. И буханка хлеба лежыт тожэ сорок дней. Эту буханку хлеба розмочут курам. Вот такой у нас обычай...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 47].

Иногда «угощение» в сороковой день относили на могилу. «Эт с вадой [стакан] ставют, да сарака дней на акошка. Да сарака дней, а патом выливают — куды хочь выльют. Можыт, скатини там или в вядро. А кусочик [хлеба] и ложку — в стакан, нясут на “горычку”, ставют окала креста всё: ложку и стакан. Ну, мы па-диривенски “горачкай” завём кладбишшо. И кладбишшэ, и “горачки” — па-всякаму. В гарадах-ти “кладбишшы”, а у нас “горочка”...» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25, 27].


Покойный может гневаться за недостаточно обильное поминовение и требует его покормить, а при отказе мстит родственникам. «Ну, мала ани гаварят — пакойники. Ну, привидюцца, можыть быть, и скажут там што: “Паесть хачу!” Да. Или чаво. Вот, значит, нада памянуть, каму-нибудь нада падать милыстыню. Да. А есть вазможнасть — и паминай, пажалуста! Девять дней, дваццать дней, там палгода. Да сорык дней — эт уш абязательна. “Душу праважать” как будта. Вот...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 66, 67]. «У миня Зина жыла в Самари, у ней удавилси мужык — дома, в комнате, на кравати! И ана и гаварит: “Сорак дней ни буду я делать, раз он за мной жыть ни захател, ни буду делать ничаво!” Ытварила акошки и гаварит: “Ухади ты ат меня! Сорык дней ты пробыл здеся, ухади, ни пужай большэ нас!” И стаяла [еда], тарелки на стале — вот всё пыкалол! Всё пыкалол — и тарелки, и эту всю [еду] в акошку выкинул. Воздухым всё выкинул, и вот тагда уш он ушол...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 41].

Важную роль как в старой, так и в современной версиях «проводов души» играют «стихи» и «молитвы», под которыми подразумевается как церковный канон («панихида»), так и народные религиозные стихи новейшего слоя, иногда литературного происхождения: «Уж вы ангелы, вы архангелы» («Душа с телом расставалась») [ММЕ, д. Полянка; ФЛВ:Ф1999-10Ульян., № 28], «Минута горькая настала» («Мама»), «Смерть ужасна и прискорбна» [ЯПА, д. Гулюшево; ФЛВ:Ф1999-11Ульян., № 51, 52] и др.

Исполнение стихов и молитв было связано с ключевыми моментами ритуала, в первую очередь с началом и концом трапезы и церемонии выпроваживания души и прощания с ней у ворот. «Сразу [поём] “Царю нибесныму”. Эта начинашь… А “душу праважам”, идём ка двару, то паём “Святый Божэ”. Да. Толька лишь мы “душу праважам” на все четыри стораны и — “Святый Божэ”...» [МЗК, ЗЗА, СПА, НАИ, с. Тияпино; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 95, 96]. «За сталом, када вот кисель паставют — паследний кисель едят — вот стих читам, ну, паём. А патом “душу праважают” — тут в задни дверцы, в варата — и на улицу. Эт “душу праважают”. На все четыри стораны памоляцца, спают тама стих “Спаси меня…” — и всё...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 99].

В д. Лебедёвка стихи до сих пор являются составной частью поминок на третий, девятый, сороковой дни, полгода и год. Они исполняются за обедом, которым угощают певчих. Некоторые стихи привязаны к определенным блюдам. Так, «Снова греет солнце” исполняется перед началом трапезы, «Сели певчи за трапезу” поётся “за щи”, а “за лапшу” поют любой стих. Последний стих — “Вечная память” — приурочен “к пирогам”. Все стихи читаются нараспев из тетрадей. “<…> “Крест тяжолый, крест тежолый” паём, да. Вот у меня он, наверна, где-та есть списаный… Да, а в прамежутке, вот ана [=наиболее авторитетная и знающая женщина-“служанка”] нам прачитат там канун какой: “И ныне, и присна, и вавеки веков амен! — там: — Слава Атцу и Сыну…” — эта уш мы паём. Перед каждым блюдым разный стих паём… Ана сидит па книжке паёт, а мы за ней падпевам. И уш тут вроде всё знам, а вот так я вот не знаю» [ДФИ, д. Лебедёвка; Ф2000-Фонд КНМ МГК И4105-09]. Аналогичный порядок трапезы известен и в других селах. Например, в с. Араповка «певчи пают за каждае блюда малитвы» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 69].

Одним из наиболее популярных «стихов», приуроченных к поминальной трапезе сорокового дня, является «Здесь собрание мирское» («Здесь духовное собранье»). «Мы цэлый день паём: и канун, и панафиду… Мы за стол садимся, как душу выйдем “праводим” окала двара, вот сядем за стол, то мы паём: “Здесь сабрание мирское, пришли душу пысетить…”

Здесь сабрание мирскоя,
Пришли душу пасетить,
Пришли душу пасетить,
Пришли душу пасетить
И иё в вечнасть правадить,
Иё в вечнасть правадить.
Сорак дней душа хадила,
Все затворушки (вар: затворачки) прашла,
Все затворушки прашла.
Йиё спутнички гатовы
Андил Божий астаяв,
Андил Божий астаяв:

(вар: Йиё спутники стричали,
Ангел Божий здесь стаял. — СПА),

— Вазму душеньку за руку,
Путём вечным (вар: тёмным) павяду,
Путём вечным павяду.
Падвяду душу к пристолу,
Ка Спасителю Тварцу,
Ка Спасителю Тварцу,
Путём тёмным павяду.
Как ана будет баяцца,
Ана будет трипятать,
Ана будет трипятать
И ва все стораны и взирать,
Ва все стораны и взирать.
— А вы, сроднички радныя,
Ни забудьте пра меня,
Ни забудьте пра меня,
Мне сягодня день причиннай,

(вар: Ноньче будит мне ришэнья. — СПА)

Где пакой маей душы,
Где пакой маей душы!

«Здесь собрание мирское»

Слава Богу!..<…> В двянаццать яво праводют — у двянаццыть часов выходют. А уш тут все сядут за стол, сразу запают:<…> “Здесь сабрание мирское, пришли душу пыситить, пришли душу пыситить, иё в вечнасть правадить…”<…> Вот эта паём… Тут начинают:

Отче всех, на тя, Госпади, упаваем!
Ты даёшь нам пищу заблагавременна,
Отвергаешшшы из шшэдрых рук тваих,
Испалняисся и всякава жывотнава благgоуваления!

— вот эта спают, тут начинают абедать...» [МЗК, ЗЗА, СПА, НАИ, с. Тияпино; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 94; СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 43, 44].

Напев приведенного стиха («псальмы»), записанного в с. Тияпино Инзенского р-на в исполнении квартета женщин-«служаков», широко распространен на всей территории России. В Ульяновском Присурье он был зафиксирован нами также в с. Чеботаевка, Ружеевщина Сурского р-на, с. Палатово Инзенского р-на. В напеве этого стиха можно наблюдать некоторые черты архаики, выраженные в малообъемности основной мелодической линии и метрической переменности, в сочетании с более новыми стилевыми признаками: элементами гармонической функциональности и движением параллельными терциями. Это обусловлено стремлением к полнозвучию. При одиночном исполнении звучит основная мелодия, нижний голос ансамбля. В целом музыкальный стиль этого и подобных стихов сложился как под влиянием традиции церковного пения, так и в связи со светскими бытовыми музыкальными жанрами. Все это не исключает своеобразия и узнаваемости данной ветви народной певческой традиции.

О силе и действенности подобных «молитв» ходят легенды. «Где [человек] удавилси, на этам мести, свинья и гайно (свиньина <места>) утаскавала с этава места в другое места… А он када висел, удавленник-ат, на этам мести, у неё там гайно была. И яна с этава места, ишчё люди не ушли, народ (все сбежались и гледили, как удавилси), ушла свинья в друго места, пиритаскала. Девить дён прашло этаму удавленнику. Днём сделали паминки, в избе “пыслужыли”, пашли служыть на эта места, на дваре пашли малитву спели. Вышли на двор, где свинья с гайном была, “пыслужыли”, побыли, “втарую” сели абедыть, свинья с этава места ни выходит: все перитаскала гайно, где и была раньшэ! Во-от кака малитва-та была! Вот как! Ушли старухи из сарая, игде он удавилси, и тут жэ свинья начала таскать на эта места. И все с диву падали: “Ба-а! Ниужэли эта правда свинья пришла уш тут и пиритаскала гайно?..”» [ЧАК, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 20].

Особое значение придается народно-мифологическому обоснованию обрядности сорокового дня и связанных с ней ритуалов «проводов души». Распространены устные рассказы о последнем визите покойного в сороковой день, иногда накануне или сразу после него, его прощании с близкими. Все это время родственники находятся в напряженном ожидании, интерпретируя любые звуки в доме и во дворе как знак пребывания здесь уходящей души. «Значит, эт са мной была. Бабушку мы скаранили, свякруху вот. А жыла я с ней сорак два года, жыла я с сваеюй свякровью. И вот скаранили мы иё — эт, па-моиму, да сараки дён, да сараки дён. У меня дед телевизер глидел, ушол — телевизер идёт, а ушол курить в задню избу. А я слушаю: двер-та и шшолкаит, слушаю шшолкаит тут дверкай. А ишшо я тока лягла, ни спала, дажэ ни спала: “Шшолк, шшолк, шшолк, шшолк!” Думаю: “Ну-у, эт, наверна, ни люди! Если б люди, ни так шшолкают люди! Или пыстучат люди, хто придут. А эт пряма вот шшолкает зашшолачкай”. Я, канешна, иё матам паслала. Гаварю: “Мы с табой в жывнасти уш надаели друг дружки, ты ищё пришла, пугать пришла!” Ана вот в стену-ту — я вот у етава акошка сплю — ана в стену-ту ка-ак ботнит, ботнит! И апять я паслушала, паслушала — нет, никаво нет! А дедушки и гаварю: “Ты чёй-т слыхал, я кричала?” — “А чёо ты кричала?” Я гаварю: “Вот так, вот так!” И ана, када матам скажышь упакойника, и он уходит. Да. А то ладан втыкают у вакошки, в двиря вот ва все ладан втыкают, штобы он, мол, ни захадил. А мне ни прихадилысь этыва, ни знаю...» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 52-54].

Иногда появление «души» ассоциируется с какими-то характерными приметами человека, с которым рассказчика связывали глубокие духовные, эмоциональные связи. Это, например, может быть характерное постукивание «нянькиной палочки». «Да сорак дней в доми чилавека душа, всё время так. А вот знаите, я Вам расскажу какой случай? Вот читвёртава актября у нас памярла старшая сястра, ей была дивяноста пять лет. Вот. И ана кагда умерла, ана очень была такая крепка жэншчина. И память у ней ни прападала, мы ишшо где, чаво: “Нянька, где взять? Нянька, где лижыт?” — ана нам всё скажыт, всё расскажыт. Во! А тут уш ана, у ней приключилыся гангрена в нагах. Вот. Ана очинь страдала, ужэ ана большэ месица страдала. Я окала иё бальшынство была. [со слезами в голосе] Мне иё жалка до сих пор — год ишчё нету! И, значит, <…> И у нас в первый день “гарячий стол” (люду многа бываэт на “гарячем сталу”), а патом девить дней памин. И девять мы паминали. Патом, значит, сорак дней. Вот кагда прашло сорак дней нашэй сестры, значит, утрам — ни накануни, как буэт завтра сорак дней, ни этай ночью, а вот кагда памянули сорак дней, и этай ночью — утрам, на рассвети, была ишшо тимнавата, я, значит, ни спала. Слышу (а ана всё хадила с палачкай), слышу: “Ба! Палачка стукнула!” Я скарей вскакывлю (и сплю вот на этим дивани, тута), вскакывлю, думаю: “Ба! Палачка стукнула!” И ишчё. А сперва там стукнула палачка, патом тут стала стукыть палачка. Думаю: “Ба! Эта вить нянькина палачка-та!” Встаю, глижу: “Нет, никаво нету!” И, значит, всё да самава акна — а здесь жы палас, палачку ни услыхать, а эта очинь харашо стукат эта палачка. Да этих пор дашла (там апять палас), тут стукнула — и всё. А Зина в эта время вышла ва двор. Я, значит, я гаварю: “Зин! А ты ни слыхала, с палачкай щас хто в нас прахадил па дому?” Ана гаварит: “Ты што? С какой палачкай?” А я гаварю: “Па-алычка! Нянькина палачка! Слядовх иё ни слыхать, еты пашла иё душа-а паследний раз из дома!” <…> Вот. И эт вот называцца: “Сорык дней — душа ушла”. И ужэ этаму чилавеку, страдавшэму, ужэ стала ни так горька… [со слезами в голосе] Кагда ждёшь сорак дней, эта очин трудна, очин трудна...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 9, 10].

Один из знаков уходящей души — мигающее пламя свечи или лампадки. «Все сорык дней свечка или лампычка гарит. Вот. А на саракавой день ана утухнит. Глидят, глидят да двянаццати часов ночи! И мы вот (с сястрой я начавала) выходим в дверь и <я дую>. И всё. И пашла, правадили… И вот ана, лампычка-та, вот ана гарит, гарит, гарит — и ту-ухнит! Абратна загарацца. Апять, мигат, мигат, мигат — да трёх раз. Мигат, мигат, мигат — и тухнит. И, значит, душа уходит из дома. Вот так...» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25]. «Рассказывали, гаварит: “Токма вот двеянаццыть часов прабьёт и эт (у нас ни свечичку, а лампадку зажыгают, да сорак дней у нас гарит лампадка), и как в двенаццыть часов ночи на саракавой день и иё начинает качать. Качать. Када и утухнит. И ана стаит пряма, гарит и гарит, а ета начинает её качать. Эты душа ходит, ходит па комнате и уходит савсем в двянаццать часов ночи. Толька ета единственна глидеть нада лампачку в двянаццыть часов <глядеть>...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 11]. В других случаях улетающая душа появляется в облике “огненной птицы”. “Ну, и гаварят, што кагда (эта я слышала), што кагда на саракавой день — и в акно или мима акна пралетаэт какая-т птичка свитляшшая. Эт я слышала тожа так. А правда ли, неправда, а кто й знаит?..» [КЗМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 30].

В качестве ритуально-магического приема, облегчающего переход души через «огненную реку», практиковалось подбрасывание соседям жерди и курицы. «Вроди б там всё бальшынство в саракавой день далжны <атнести> или тисинку, или жорстачку, чтобы яму на том свети агнянную речку прихадить была ни страшна па ней пратти. Вот, вроди, атносют к саседям, в любой двор на заре или как встанишь, да. Ни ночью. Можна как святат, так, как встанут, так и ытнясут. Канешна, на заре лучче. Тихонька палажыть ка двару или кх двару в падваротню...» [СМО, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-30Ульян., № 28]. В современной обрядовой практике привязка к сороковому дню уже не обязательна. «Вот што: вот у нас два гроба, мы пахаранили, йим падаём за ними вслед — жэрсть [=жердь] падаём. Вот иё падаём каму-та ночью, ытнисём. Ночью, ночью атносим. Новую, срублену! Ытдаём эту жэрсть, а патом за ней мы атдаём курицу. Вот у нас такоя павидения, што, гаварят: “Кагда упакойник уходит набудушшый, и где-та он должэн пирихадить какую-та реку. Сначала курица идёт па этай жэрди, а патом переходит ужэ этыт упакойник. Дают, как он умрёт, скароним, и, ну, чириз нидельку, как время есть. И на третий день, и на четвёртый можна. Да дивити дней толька.Я-т саседке ытдала, эту жэрсть палажыла ночью. А патом ытдала уш ей курицу падала я в руки. Или там паложути завяжут крылышки, штоб ана ни улитела, паложут иё на крыльцо...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 15, 16].

Необходимость подаяния курицы, как своеобразной искупительной жертвы, мотивируется тем, что в противном случае пкойник будет «мучить» родственников. «Хто и курицу даёт, а хто нет. Вроде бы нада. Да эта там адна мне рассказывала, што, мол, вроде: “Я там брата, — што ли, каво ли, — скаранила. Замучил, — гаварит, — миня ва сне…” Он замучил эт тётку, вроди. И я, гаварит: “Ды ты што миня мучишь, замучил эт вот?” — “Да тех пор, — гаварит, — буду мучить, пака курицу ни падашь!” [со смехом] Вот ана эта-та и гаварила. Ну, а эт што-та никаво ни мучал, нихто ни слыхал эта… Эт ни на саракавой, а в любойда саракава дня. Пашла, пумала ды падала уш, в саседи ытдала, там кому ли...» [СМО, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-30Ульян., № 28].

Обязательной составляющей обрядности сорокового дня во многих местах является посещение кладбища. «Раньшы, я ни знаю, как даляко-та раньшы-ти. Раньшы, дыляко-ты щ эт кагда, скока-т время назад, были все дома. А щас приежжых многа. И вот кагда кончут паминки, хоть девить дней кончили паминки — ну, на “гарячий стол” ни ходют туда, толька патаму што тока пришли аттуль все. А на девять дней уш вот паабедают и идут ыбязательна (сваи, кровные радныя) идут ужэ на кладбищи. И на сорак дней ыбязательна: кончились паминки, ыбязательна нада схадить туда. Вот в эта время-та, значит, и чаво-та бяруть и закусить, и выпить. Там ужэ падходють люди чужыя. И йих угашчают. [И к другим родственникам на могилу] заходют. Каму нады к каму… Вот мы кагда приходим, па кресту стукам толька: “Нянька, мы пришли!” [стучит по столу] Угу. Три раза пастучеть: [стучит по столу] “Нянька, я пришла! Нянька, я пришла! — вот так: — Ульяна, мы пришли!” <…> Ну, эта вот я, как прихажу, канешна, я ни крёст цэлую, а я цэлую фатакартычку сына сваево… Вот што нисём (то пшэньца), тадапасыпим на магилку — всем нада пасыпать. Птицам. Птички пусть склюют. То на хрест паложышь канфетку или там яйцо, пиражка. И как эта причитаецца там: “Вот пасыпаю всем зверям палзучим, птицам лятучим — паминайте все нашых радителей!” Да, эт тут пригаваривают вот, кагда придёшь и кагда несёшь йим эта пасыпыть чаво-нибудь: или пшанцо, или… Эта абязательна в землю пысыпают: “Зверим палзучим, птицам лятучим — паминайти там Анну или Михаила, Ольгу!” [Яички] и на крясты ложут и крошут. Эта ужэ вот звирькам крошут. А на крестык цэлые кладут — эт ужэ кто-т сабирёт, кто-та вазьмёт, памянит...» [КЗМ, КЕМ, СНА, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 23-26, 28].

Список информантов

  1. БЕИ: Буртасова Елизавета Ивановна, 1914 г.р., род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), неграмотная.
  2. ВАК: Вещунова Анастасия Кузьминична, 1935 г.р., род. из с. Пятино, образование 5 классов, работала в колхозе.
  3. ВНК: Вещунова Нина Кузьминична, 1941 г.р., род. из с. Пятино, образование 5 классов, работала в колхозе.
  4. ГАИ: Глухова Александра Ивановна, 1923 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  5. ГЕН: Губина Елизавета Николаевна, 1925 г.р., род. и прож. в с. Валгуссы, 5 кл.
  6. ГОИ: Гутомина Олимпиада Ивановна, 1921 г.р., род. и прож. в с. Ждамирово, обр. 1 кл.
  7. ЗЗА: Заварыкина Зинаида Александровна, 1929 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  8. КАВ: Кожаева Антонина Васильевна, 1928 г.р., род. и прож. в с. Кирзять, обр. 5 кл.
  9. КАП: Кощихина Александра Петровна, 1920 г.р., род. из с. Сурский Острог, образование 2 класса, работала в колхозе.
  10. КЕМ: Кузина (Савочкина) Екатерина Михайловна, 1923 г.р., род. из с. Коржевка, образование 7 классов, работала трактористкой в колхозе, аптекарем (сестра КЗМ).
  11. КЗА: Колотилина Зоя Александровна, 1927 г.р., род. и рож. в с. Первомайское Первомайское (Сурский Острог), неграмотная., 3 кл.
  12. КЗМ: Кузина Зинаида Михайловна, 1918 г.р., род. из с. Коржевка, с 1945 по 1984 г. прож. в г. Озерске Калиниградской обл., образование 2 класса, работала в колхозе, аппаратчицей на маслозаводе, во время войны была медсестрой.
  13. МЗК: Мельникова Зинаида Куприяновна, 1934 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  14. МЛИ: Мизинова Лидия Ивановна, 1937 г.р., род. из с. Пятино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  15. ММЕ: Миронова Мария Егоровна, 1927 г.р., род. из д. Полянки, образование 2 класса, работала в колхозе.
  16. НАИ: Нуждина Александра Ивановна, 1931 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  17. ПЕГ: Порохова Елена Григорьевна, 1928 г.р., род. и прож в с. Первомайское (Сурский Острог), 3 кл.
  18. ПЕН: Пронькина Елена Николаевна, 1934 г.р., род. из с. Сурский Острог, образование 4 класса, работала в колхозе.
  19. ПНК: Порохов Николай Кузьмич, 1925 г.р., род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), 4 кл.
  20. СМО: Стенюшкина Мария Осиповна, 1915 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  21. СНА: Савочкина Надежда Александровна, 1948 г.р., род. из с. Коржевка, с 1969 по 1971 г. прож. в г. Краснотуринске Свердловской обл., образование среднее специальное, фармоцевт.
  22. СПА: Сверчкова Пелагея Александровна, 1919 г.р., род. из с. Тияпино, образование 1 класс, работала в колхозе.
  23. ТАС: Тумаева Агриппина Сергеевна, 1914 г.р.. род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), неграмотная.
  24. ТМФ: Тимонина (Журавлёва) Мария Филипповна, 1923 г.р., род. из с. Пятино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  25. ФАИ: Фошина Александра Ивановна, 1924 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  26. Фадеева Вера Александровна, 1929 г.р., род. и прож. в с. Араповка Сурского р-на, обр. 6 кл., работала в колхозе.
  27. ЧАК: Чернухина Александра Кузьминична, 1909 г.р., род. из с. Валгуссы, образование 1 класс, работала в колхозе.
  28. ЧТИ: Чернухина Татьяна Ивановна, 1929 г.р., род. из с. Валгуссы, образование 4 класса, работала в колхозе (сноха ЧАК).
  29. ЯПА: Янина Павлина Алексеевна, 1930 г.р., род. из д. Гулюшево, образование 4 класса, работала в колхозе.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе