Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Душу провожать. Из Этнодиалектного словаря Ульяновского Присурья

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 3081

Покойный может гневаться за недостаточно обильное поминовение и требует его покормить, а при отказе мстит родственникам. «Ну, мала ани гаварят — пакойники. Ну, привидюцца, можыть быть, и скажут там што: “Паесть хачу!” Да. Или чаво. Вот, значит, нада памянуть, каму-нибудь нада падать милыстыню. Да. А есть вазможнасть — и паминай, пажалуста! Девять дней, дваццать дней, там палгода. Да сорык дней — эт уш абязательна. “Душу праважать” как будта. Вот...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 66, 67]. «У миня Зина жыла в Самари, у ней удавилси мужык — дома, в комнате, на кравати! И ана и гаварит: “Сорак дней ни буду я делать, раз он за мной жыть ни захател, ни буду делать ничаво!” Ытварила акошки и гаварит: “Ухади ты ат меня! Сорык дней ты пробыл здеся, ухади, ни пужай большэ нас!” И стаяла [еда], тарелки на стале — вот всё пыкалол! Всё пыкалол — и тарелки, и эту всю [еду] в акошку выкинул. Воздухым всё выкинул, и вот тагда уш он ушол...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 41].

Важную роль как в старой, так и в современной версиях «проводов души» играют «стихи» и «молитвы», под которыми подразумевается как церковный канон («панихида»), так и народные религиозные стихи новейшего слоя, иногда литературного происхождения: «Уж вы ангелы, вы архангелы» («Душа с телом расставалась») [ММЕ, д. Полянка; ФЛВ:Ф1999-10Ульян., № 28], «Минута горькая настала» («Мама»), «Смерть ужасна и прискорбна» [ЯПА, д. Гулюшево; ФЛВ:Ф1999-11Ульян., № 51, 52] и др.

Исполнение стихов и молитв было связано с ключевыми моментами ритуала, в первую очередь с началом и концом трапезы и церемонии выпроваживания души и прощания с ней у ворот. «Сразу [поём] “Царю нибесныму”. Эта начинашь… А “душу праважам”, идём ка двару, то паём “Святый Божэ”. Да. Толька лишь мы “душу праважам” на все четыри стораны и — “Святый Божэ”...» [МЗК, ЗЗА, СПА, НАИ, с. Тияпино; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 95, 96]. «За сталом, када вот кисель паставют — паследний кисель едят — вот стих читам, ну, паём. А патом “душу праважают” — тут в задни дверцы, в варата — и на улицу. Эт “душу праважают”. На все четыри стораны памоляцца, спают тама стих “Спаси меня…” — и всё...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 99].

В д. Лебедёвка стихи до сих пор являются составной частью поминок на третий, девятый, сороковой дни, полгода и год. Они исполняются за обедом, которым угощают певчих. Некоторые стихи привязаны к определенным блюдам. Так, «Снова греет солнце” исполняется перед началом трапезы, «Сели певчи за трапезу” поётся “за щи”, а “за лапшу” поют любой стих. Последний стих — “Вечная память” — приурочен “к пирогам”. Все стихи читаются нараспев из тетрадей. “<…> “Крест тяжолый, крест тежолый” паём, да. Вот у меня он, наверна, где-та есть списаный… Да, а в прамежутке, вот ана [=наиболее авторитетная и знающая женщина-“служанка”] нам прачитат там канун какой: “И ныне, и присна, и вавеки веков амен! — там: — Слава Атцу и Сыну…” — эта уш мы паём. Перед каждым блюдым разный стих паём… Ана сидит па книжке паёт, а мы за ней падпевам. И уш тут вроде всё знам, а вот так я вот не знаю» [ДФИ, д. Лебедёвка; Ф2000-Фонд КНМ МГК И4105-09]. Аналогичный порядок трапезы известен и в других селах. Например, в с. Араповка «певчи пают за каждае блюда малитвы» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 69].

Одним из наиболее популярных «стихов», приуроченных к поминальной трапезе сорокового дня, является «Здесь собрание мирское» («Здесь духовное собранье»). «Мы цэлый день паём: и канун, и панафиду… Мы за стол садимся, как душу выйдем “праводим” окала двара, вот сядем за стол, то мы паём: “Здесь сабрание мирское, пришли душу пысетить…”

Здесь сабрание мирскоя,
Пришли душу пасетить,
Пришли душу пасетить,
Пришли душу пасетить
И иё в вечнасть правадить,
Иё в вечнасть правадить.
Сорак дней душа хадила,
Все затворушки (вар: затворачки) прашла,
Все затворушки прашла.
Йиё спутнички гатовы
Андил Божий астаяв,
Андил Божий астаяв:

(вар: Йиё спутники стричали,
Ангел Божий здесь стаял. — СПА),

— Вазму душеньку за руку,
Путём вечным (вар: тёмным) павяду,
Путём вечным павяду.
Падвяду душу к пристолу,
Ка Спасителю Тварцу,
Ка Спасителю Тварцу,
Путём тёмным павяду.
Как ана будет баяцца,
Ана будет трипятать,
Ана будет трипятать
И ва все стораны и взирать,
Ва все стораны и взирать.
— А вы, сроднички радныя,
Ни забудьте пра меня,
Ни забудьте пра меня,
Мне сягодня день причиннай,

(вар: Ноньче будит мне ришэнья. — СПА)

Где пакой маей душы,
Где пакой маей душы!

«Здесь собрание мирское»

Слава Богу!..<…> В двянаццать яво праводют — у двянаццыть часов выходют. А уш тут все сядут за стол, сразу запают:<…> “Здесь сабрание мирское, пришли душу пыситить, пришли душу пыситить, иё в вечнасть правадить…”<…> Вот эта паём… Тут начинают:

Отче всех, на тя, Госпади, упаваем!
Ты даёшь нам пищу заблагавременна,
Отвергаешшшы из шшэдрых рук тваих,
Испалняисся и всякава жывотнава благgоуваления!

— вот эта спают, тут начинают абедать...» [МЗК, ЗЗА, СПА, НАИ, с. Тияпино; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 94; СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 43, 44].

Напев приведенного стиха («псальмы»), записанного в с. Тияпино Инзенского р-на в исполнении квартета женщин-«служаков», широко распространен на всей территории России. В Ульяновском Присурье он был зафиксирован нами также в с. Чеботаевка, Ружеевщина Сурского р-на, с. Палатово Инзенского р-на. В напеве этого стиха можно наблюдать некоторые черты архаики, выраженные в малообъемности основной мелодической линии и метрической переменности, в сочетании с более новыми стилевыми признаками: элементами гармонической функциональности и движением параллельными терциями. Это обусловлено стремлением к полнозвучию. При одиночном исполнении звучит основная мелодия, нижний голос ансамбля. В целом музыкальный стиль этого и подобных стихов сложился как под влиянием традиции церковного пения, так и в связи со светскими бытовыми музыкальными жанрами. Все это не исключает своеобразия и узнаваемости данной ветви народной певческой традиции.

О силе и действенности подобных «молитв» ходят легенды. «Где [человек] удавилси, на этам мести, свинья и гайно (свиньина <места>) утаскавала с этава места в другое места… А он када висел, удавленник-ат, на этам мести, у неё там гайно была. И яна с этава места, ишчё люди не ушли, народ (все сбежались и гледили, как удавилси), ушла свинья в друго места, пиритаскала. Девить дён прашло этаму удавленнику. Днём сделали паминки, в избе “пыслужыли”, пашли служыть на эта места, на дваре пашли малитву спели. Вышли на двор, где свинья с гайном была, “пыслужыли”, побыли, “втарую” сели абедыть, свинья с этава места ни выходит: все перитаскала гайно, где и была раньшэ! Во-от кака малитва-та была! Вот как! Ушли старухи из сарая, игде он удавилси, и тут жэ свинья начала таскать на эта места. И все с диву падали: “Ба-а! Ниужэли эта правда свинья пришла уш тут и пиритаскала гайно?..”» [ЧАК, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 20].

Особое значение придается народно-мифологическому обоснованию обрядности сорокового дня и связанных с ней ритуалов «проводов души». Распространены устные рассказы о последнем визите покойного в сороковой день, иногда накануне или сразу после него, его прощании с близкими. Все это время родственники находятся в напряженном ожидании, интерпретируя любые звуки в доме и во дворе как знак пребывания здесь уходящей души. «Значит, эт са мной была. Бабушку мы скаранили, свякруху вот. А жыла я с ней сорак два года, жыла я с сваеюй свякровью. И вот скаранили мы иё — эт, па-моиму, да сараки дён, да сараки дён. У меня дед телевизер глидел, ушол — телевизер идёт, а ушол курить в задню избу. А я слушаю: двер-та и шшолкаит, слушаю шшолкаит тут дверкай. А ишшо я тока лягла, ни спала, дажэ ни спала: “Шшолк, шшолк, шшолк, шшолк!” Думаю: “Ну-у, эт, наверна, ни люди! Если б люди, ни так шшолкают люди! Или пыстучат люди, хто придут. А эт пряма вот шшолкает зашшолачкай”. Я, канешна, иё матам паслала. Гаварю: “Мы с табой в жывнасти уш надаели друг дружки, ты ищё пришла, пугать пришла!” Ана вот в стену-ту — я вот у етава акошка сплю — ана в стену-ту ка-ак ботнит, ботнит! И апять я паслушала, паслушала — нет, никаво нет! А дедушки и гаварю: “Ты чёй-т слыхал, я кричала?” — “А чёо ты кричала?” Я гаварю: “Вот так, вот так!” И ана, када матам скажышь упакойника, и он уходит. Да. А то ладан втыкают у вакошки, в двиря вот ва все ладан втыкают, штобы он, мол, ни захадил. А мне ни прихадилысь этыва, ни знаю...» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 52-54].

Иногда появление «души» ассоциируется с какими-то характерными приметами человека, с которым рассказчика связывали глубокие духовные, эмоциональные связи. Это, например, может быть характерное постукивание «нянькиной палочки». «Да сорак дней в доми чилавека душа, всё время так. А вот знаите, я Вам расскажу какой случай? Вот читвёртава актября у нас памярла старшая сястра, ей была дивяноста пять лет. Вот. И ана кагда умерла, ана очень была такая крепка жэншчина. И память у ней ни прападала, мы ишшо где, чаво: “Нянька, где взять? Нянька, где лижыт?” — ана нам всё скажыт, всё расскажыт. Во! А тут уш ана, у ней приключилыся гангрена в нагах. Вот. Ана очинь страдала, ужэ ана большэ месица страдала. Я окала иё бальшынство была. [со слезами в голосе] Мне иё жалка до сих пор — год ишчё нету! И, значит, <…> И у нас в первый день “гарячий стол” (люду многа бываэт на “гарячем сталу”), а патом девить дней памин. И девять мы паминали. Патом, значит, сорак дней. Вот кагда прашло сорак дней нашэй сестры, значит, утрам — ни накануни, как буэт завтра сорак дней, ни этай ночью, а вот кагда памянули сорак дней, и этай ночью — утрам, на рассвети, была ишшо тимнавата, я, значит, ни спала. Слышу (а ана всё хадила с палачкай), слышу: “Ба! Палачка стукнула!” Я скарей вскакывлю (и сплю вот на этим дивани, тута), вскакывлю, думаю: “Ба! Палачка стукнула!” И ишчё. А сперва там стукнула палачка, патом тут стала стукыть палачка. Думаю: “Ба! Эта вить нянькина палачка-та!” Встаю, глижу: “Нет, никаво нету!” И, значит, всё да самава акна — а здесь жы палас, палачку ни услыхать, а эта очинь харашо стукат эта палачка. Да этих пор дашла (там апять палас), тут стукнула — и всё. А Зина в эта время вышла ва двор. Я, значит, я гаварю: “Зин! А ты ни слыхала, с палачкай щас хто в нас прахадил па дому?” Ана гаварит: “Ты што? С какой палачкай?” А я гаварю: “Па-алычка! Нянькина палачка! Слядовх иё ни слыхать, еты пашла иё душа-а паследний раз из дома!” <…> Вот. И эт вот называцца: “Сорык дней — душа ушла”. И ужэ этаму чилавеку, страдавшэму, ужэ стала ни так горька… [со слезами в голосе] Кагда ждёшь сорак дней, эта очин трудна, очин трудна...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 9, 10].

Один из знаков уходящей души — мигающее пламя свечи или лампадки. «Все сорык дней свечка или лампычка гарит. Вот. А на саракавой день ана утухнит. Глидят, глидят да двянаццати часов ночи! И мы вот (с сястрой я начавала) выходим в дверь и <я дую>. И всё. И пашла, правадили… И вот ана, лампычка-та, вот ана гарит, гарит, гарит — и ту-ухнит! Абратна загарацца. Апять, мигат, мигат, мигат — да трёх раз. Мигат, мигат, мигат — и тухнит. И, значит, душа уходит из дома. Вот так...» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25]. «Рассказывали, гаварит: “Токма вот двеянаццыть часов прабьёт и эт (у нас ни свечичку, а лампадку зажыгают, да сорак дней у нас гарит лампадка), и как в двенаццыть часов ночи на саракавой день и иё начинает качать. Качать. Када и утухнит. И ана стаит пряма, гарит и гарит, а ета начинает её качать. Эты душа ходит, ходит па комнате и уходит савсем в двянаццать часов ночи. Толька ета единственна глидеть нада лампачку в двянаццыть часов <глядеть>...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 11]. В других случаях улетающая душа появляется в облике “огненной птицы”. “Ну, и гаварят, што кагда (эта я слышала), што кагда на саракавой день — и в акно или мима акна пралетаэт какая-т птичка свитляшшая. Эт я слышала тожа так. А правда ли, неправда, а кто й знаит?..» [КЗМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 30].

В качестве ритуально-магического приема, облегчающего переход души через «огненную реку», практиковалось подбрасывание соседям жерди и курицы. «Вроди б там всё бальшынство в саракавой день далжны <атнести> или тисинку, или жорстачку, чтобы яму на том свети агнянную речку прихадить была ни страшна па ней пратти. Вот, вроди, атносют к саседям, в любой двор на заре или как встанишь, да. Ни ночью. Можна как святат, так, как встанут, так и ытнясут. Канешна, на заре лучче. Тихонька палажыть ка двару или кх двару в падваротню...» [СМО, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-30Ульян., № 28]. В современной обрядовой практике привязка к сороковому дню уже не обязательна. «Вот што: вот у нас два гроба, мы пахаранили, йим падаём за ними вслед — жэрсть [=жердь] падаём. Вот иё падаём каму-та ночью, ытнисём. Ночью, ночью атносим. Новую, срублену! Ытдаём эту жэрсть, а патом за ней мы атдаём курицу. Вот у нас такоя павидения, што, гаварят: “Кагда упакойник уходит набудушшый, и где-та он должэн пирихадить какую-та реку. Сначала курица идёт па этай жэрди, а патом переходит ужэ этыт упакойник. Дают, как он умрёт, скароним, и, ну, чириз нидельку, как время есть. И на третий день, и на четвёртый можна. Да дивити дней толька.Я-т саседке ытдала, эту жэрсть палажыла ночью. А патом ытдала уш ей курицу падала я в руки. Или там паложути завяжут крылышки, штоб ана ни улитела, паложут иё на крыльцо...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 15, 16].

Необходимость подаяния курицы, как своеобразной искупительной жертвы, мотивируется тем, что в противном случае пкойник будет «мучить» родственников. «Хто и курицу даёт, а хто нет. Вроде бы нада. Да эта там адна мне рассказывала, што, мол, вроде: “Я там брата, — што ли, каво ли, — скаранила. Замучил, — гаварит, — миня ва сне…” Он замучил эт тётку, вроди. И я, гаварит: “Ды ты што миня мучишь, замучил эт вот?” — “Да тех пор, — гаварит, — буду мучить, пака курицу ни падашь!” [со смехом] Вот ана эта-та и гаварила. Ну, а эт што-та никаво ни мучал, нихто ни слыхал эта… Эт ни на саракавой, а в любойда саракава дня. Пашла, пумала ды падала уш, в саседи ытдала, там кому ли...» [СМО, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-30Ульян., № 28].

Обязательной составляющей обрядности сорокового дня во многих местах является посещение кладбища. «Раньшы, я ни знаю, как даляко-та раньшы-ти. Раньшы, дыляко-ты щ эт кагда, скока-т время назад, были все дома. А щас приежжых многа. И вот кагда кончут паминки, хоть девить дней кончили паминки — ну, на “гарячий стол” ни ходют туда, толька патаму што тока пришли аттуль все. А на девять дней уш вот паабедают и идут ыбязательна (сваи, кровные радныя) идут ужэ на кладбищи. И на сорак дней ыбязательна: кончились паминки, ыбязательна нада схадить туда. Вот в эта время-та, значит, и чаво-та бяруть и закусить, и выпить. Там ужэ падходють люди чужыя. И йих угашчают. [И к другим родственникам на могилу] заходют. Каму нады к каму… Вот мы кагда приходим, па кресту стукам толька: “Нянька, мы пришли!” [стучит по столу] Угу. Три раза пастучеть: [стучит по столу] “Нянька, я пришла! Нянька, я пришла! — вот так: — Ульяна, мы пришли!” <…> Ну, эта вот я, как прихажу, канешна, я ни крёст цэлую, а я цэлую фатакартычку сына сваево… Вот што нисём (то пшэньца), тадапасыпим на магилку — всем нада пасыпать. Птицам. Птички пусть склюют. То на хрест паложышь канфетку или там яйцо, пиражка. И как эта причитаецца там: “Вот пасыпаю всем зверям палзучим, птицам лятучим — паминайте все нашых радителей!” Да, эт тут пригаваривают вот, кагда придёшь и кагда несёшь йим эта пасыпыть чаво-нибудь: или пшанцо, или… Эта абязательна в землю пысыпают: “Зверим палзучим, птицам лятучим — паминайти там Анну или Михаила, Ольгу!” [Яички] и на крясты ложут и крошут. Эта ужэ вот звирькам крошут. А на крестык цэлые кладут — эт ужэ кто-т сабирёт, кто-та вазьмёт, памянит...» [КЗМ, КЕМ, СНА, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 23-26, 28].

Список информантов

  1. БЕИ: Буртасова Елизавета Ивановна, 1914 г.р., род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), неграмотная.
  2. ВАК: Вещунова Анастасия Кузьминична, 1935 г.р., род. из с. Пятино, образование 5 классов, работала в колхозе.
  3. ВНК: Вещунова Нина Кузьминична, 1941 г.р., род. из с. Пятино, образование 5 классов, работала в колхозе.
  4. ГАИ: Глухова Александра Ивановна, 1923 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  5. ГЕН: Губина Елизавета Николаевна, 1925 г.р., род. и прож. в с. Валгуссы, 5 кл.
  6. ГОИ: Гутомина Олимпиада Ивановна, 1921 г.р., род. и прож. в с. Ждамирово, обр. 1 кл.
  7. ЗЗА: Заварыкина Зинаида Александровна, 1929 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  8. КАВ: Кожаева Антонина Васильевна, 1928 г.р., род. и прож. в с. Кирзять, обр. 5 кл.
  9. КАП: Кощихина Александра Петровна, 1920 г.р., род. из с. Сурский Острог, образование 2 класса, работала в колхозе.
  10. КЕМ: Кузина (Савочкина) Екатерина Михайловна, 1923 г.р., род. из с. Коржевка, образование 7 классов, работала трактористкой в колхозе, аптекарем (сестра КЗМ).
  11. КЗА: Колотилина Зоя Александровна, 1927 г.р., род. и рож. в с. Первомайское Первомайское (Сурский Острог), неграмотная., 3 кл.
  12. КЗМ: Кузина Зинаида Михайловна, 1918 г.р., род. из с. Коржевка, с 1945 по 1984 г. прож. в г. Озерске Калиниградской обл., образование 2 класса, работала в колхозе, аппаратчицей на маслозаводе, во время войны была медсестрой.
  13. МЗК: Мельникова Зинаида Куприяновна, 1934 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  14. МЛИ: Мизинова Лидия Ивановна, 1937 г.р., род. из с. Пятино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  15. ММЕ: Миронова Мария Егоровна, 1927 г.р., род. из д. Полянки, образование 2 класса, работала в колхозе.
  16. НАИ: Нуждина Александра Ивановна, 1931 г.р., род. из с. Тияпино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  17. ПЕГ: Порохова Елена Григорьевна, 1928 г.р., род. и прож в с. Первомайское (Сурский Острог), 3 кл.
  18. ПЕН: Пронькина Елена Николаевна, 1934 г.р., род. из с. Сурский Острог, образование 4 класса, работала в колхозе.
  19. ПНК: Порохов Николай Кузьмич, 1925 г.р., род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), 4 кл.
  20. СМО: Стенюшкина Мария Осиповна, 1915 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  21. СНА: Савочкина Надежда Александровна, 1948 г.р., род. из с. Коржевка, с 1969 по 1971 г. прож. в г. Краснотуринске Свердловской обл., образование среднее специальное, фармоцевт.
  22. СПА: Сверчкова Пелагея Александровна, 1919 г.р., род. из с. Тияпино, образование 1 класс, работала в колхозе.
  23. ТАС: Тумаева Агриппина Сергеевна, 1914 г.р.. род. и прож. в с. Первомайское (Сурский Острог), неграмотная.
  24. ТМФ: Тимонина (Журавлёва) Мария Филипповна, 1923 г.р., род. из с. Пятино, образование 4 класса, работала в колхозе.
  25. ФАИ: Фошина Александра Ивановна, 1924 г.р., род. из с. Коржевка, образование 1 класс, работала в колхозе.
  26. Фадеева Вера Александровна, 1929 г.р., род. и прож. в с. Араповка Сурского р-на, обр. 6 кл., работала в колхозе.
  27. ЧАК: Чернухина Александра Кузьминична, 1909 г.р., род. из с. Валгуссы, образование 1 класс, работала в колхозе.
  28. ЧТИ: Чернухина Татьяна Ивановна, 1929 г.р., род. из с. Валгуссы, образование 4 класса, работала в колхозе (сноха ЧАК).
  29. ЯПА: Янина Павлина Алексеевна, 1930 г.р., род. из д. Гулюшево, образование 4 класса, работала в колхозе.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе