Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Душу провожать. Из Этнодиалектного словаря Ульяновского Присурья

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 3199

Опубликовано: Морозов И.А., Богина Е.Г. Душу провожать
// Духовная культура русских Среднего Поволжья:
Материалы полевых исследований. Вып. 3.
Ульяновск: Изд-во УГПУ, 2001. С. 20-45.

В системе похоронно-поминальных обычаев особое место занимают ритуалы сорокового дня, символически соотносящиеся с Вознесением Христовым. Народное осмысление этого значимого события, позволяет выделить этот момент в посмертной «жизни» каждого человека, акцентировать в нем отделение души от тела и «вознесение ее в Царство небесное». Обрядность сорокового дня была направлена на оформление нового, «неземного» статуса души умершего, прощание с нею родных и близких и ее проводы «в мир иной». До сорока дней душа умершего (как и, согласно народным представлениям, Иисус Христос с Пасхи до Вознесения) пребывает на земле. Считается, что она в это время невидимо присутствует в доме, наблюдая за родными и близкими. «Гаварят, да сорак дней, вроде, дома ана [=душа], окал двара» [ЧТИ, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 42, 44]. «Вот гыварят вот “служаки”-те: “Да сорак дён душа, — гаварят, — в избе”. А хто эта увидит? Эт всё тока ва сне увидишь! Вот у меня сястра умярла и гаварит: “Эх, Са-аня! Я вить всё слыхала, как ты аба мне вапила!” — “А где ты, — баю, — была?” — “На пече сидела! — вот: — На пече, — гыварит, — сидела. Я вить, — гыварит, — всё слыхала, как ты аба мне вапила!” В этат день сорык дён была ей. Вот истинна правда рассказана! Вот. Эта всё вот эти, “служаки”-ти. Ани вить и граматные. Всё ани, па-бажэственнаму вить ани всё знают…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 69]. По другим версиям, «уходит ана вот ни на этат день, а кагда скаранили, на этат день ночью» [КЗМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 11] и скитается «по мытарствам» до сорокового дня. «Саракавой день все ытмечают. Всё как говорили-ты: “Душа пойдёт на пыклонение к Богgу, куда её Богх апределит. Да сарковово дня душа на земле и ходит, — всё так говорят, — по всем мытарствам её водют”. А хто иё знает? Не знаю. Не знаю…» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 45].

Считается, что все это время душа «стоит на посту», ожидая себе смены. «В сорак дён паминают, да. Вроде, да сорак дён душа ишшо ходит круг дома. А патом уш памянут в сорак дён. Да. Чай, пака да сорык дён, можыт быть, двоя ай троя умрут, это уш значит, мол: “Пост свой кончил, таперь уш сменили яво…” Да. Уш он эта, сменит яво. А хто долга ни умират пасля этава…» [КАЕ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 8, 9].

Если долго никто не умирает, душа покойного вынуждена скитаться по земле, «сбирая милостыню» по кладбищам. Усопший снится знакомым и родственникам, жалуясь на свою участь. «Вот у нас старуха умерла — ну, пастаршэ меня — и вот ана долга больна уш эта, нихто ни умирал. И я иё увидала ва сне на кладбишшах. И ана ходит па кладбишшам, ходит и ходит. А иё спрашую: “Машэнька, ну уш чаво ты ходишь, чаво ты делаэшь, чаво ты сабирашь?” — в падол чево-та сабираэт. Эта я ва сне видала. “Ана, — гыт, — всё ходит, и ходит…” И ана хадила чатыри месица, нихто иё ни сменял. И вот умер адин, иё и снял. Снял иё. А ана хадила вот, душа-та иё хадила чатыри месица!» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 68]. Вовремя не выпровоженная из дома, неприкаянная душа опасна для окружающих. Этим, видимо, объясняется тот факт, что «проводы» устраивались даже самоубийцам, которых обычно не отпевают. «Ну, ни ытпявали, ну так вот паминки делают. Девять дней, правда, делали и сорак дней — “душу праважают” — “служыли”. Сваи съездили к свишшэннику, свишшэнник разришыл. Душу так и так нада “праважать”, да» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 40].

Согласно распространенному поверью, «стоящую на посту душу» можно «снять с поста» раздачей подаяния. «И вот я тее сон расскажу. А я дедушку сваво видала. Этык жы вот долга, долга нихто ни умираэт. Эт нихто ни умираэт, нихто яво ни сымаэт. И приснилси мне дедушка. Я гаварю: “Атец! Што ты долга таперь не прихадил?” — “Мать, ни пуска-ают! — вот этак вот: — Ни пускают”. — “А хто тебя ни пускат?” Вот такой [=небольшого роста] с нём челаве-ек: косы чёрныэ, рубашка снигавая бе-елая, басиком, штаны чёрные. “Вот эт челавек, мать, меня не пускаэт! Ни пускаэт. Кыб, — гаварит-та (а у нас пчельник был), — кыб ты мёду ни дала-а, и шшас бы меня не пустили…” Тада [=после смерти мужа] я накачала мёд и давай растаскывать эт: “Памените дедушку, большэ мёду не будит у меня! Не будит мёду”. И вот мне ва сне эт приснылысь. “Кыб, — гаварит, — ты мёду ни дала, меня бы и шшас не пустили…” Хвать — и в ночь старуха умерла. Я: “Ой, сняли!” Вот так вот. Вот ва сне тет пряма вот как… Как правды… Вот пришол с нём, ахраняэт этат вот, наверна, чай, вот хто-нибудь штой-т… Вот. Ну, как “стаит” вот “на пасту”? Там ахраняэт, чай, каво-нибудь. Да. Пакойникав харанят. Всё эдак…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 68].

Ритуалы «проводов души» (название «душу провожать» употребляется в большинстве сел Инзенского и Сурского р-нов) могли быть приурочены к сороковому, реже девятому дню после смерти, а также их канунам и совершались как на уровне действий, так и на уровне предметно-вещной символики. Так, в с. Коржевка «“душу праважають”-та накануне саракавова дня… “Душу праважають”-та — умрёт ана, сорак дней, да. Ну, вот и свечка-та: миг-миг! Утухла — и выходишь праважать: “Ну, ступай с Богgам!” Мне эта вот так вот у мамы была у нашей… Я мамы вот када делала сорак дней: вот завтре бы ей сорак дней, а нынишний день я стряпала, пираги пякла, уху варила — “праважали душу”. Аткрывали варата, заставляли меня к этаму, к сталбу к варотниму. Ну, вон варата атваряишь, к варотниму сталбу. Я встала… И заставляют вапить аб матири: “Выйду я на шыроку улицу, паглижу на все чатыри старонушки, ни аткликницца, ни аукницца ли милая мая маманька…” Вот так… Ничаво ни выносют. Ну, выходют, пают “Вечная память, вечна памить!..” Пают, вроди праважают-та. Да. “Служытили”. Ну, манахиньи. Да. Ну, што вот “душу праважают” ани накануни саракавова дня…» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25].

Однако наиболее широко распространена привязка «проводов» к сороковому дню. В этот день устраивались поминки, количество участников которых регламентировалось традицией. «На саракавой [день] сорак и чилавек штоб была. Ну, большэ там — большэ. А сорак дней, ну и сорык чилавек. А если ни придут, никуда ни денисси, скока придут!..» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78].

В некоторых случаях для участников предполагается обязательное ритуальное приношение. «Нынь пясок ташшым ведь на паминки. Сахарный пясок. Каждый несёт сваи свечички, сулят в пясок и эта, и зажыгают. Свечку берёшь, паминанья и пяску баначку насыпаэшь. И ставим свечки вот, и зажыгаэм. [Потом] этим, хто вот паминаэт — в блюда насыпают и дамой, в чулан ли, куда ли… Да, на каждые паминки яво ташшыли, пясок. А пшэницу, чай, вот хазява паставют. Ани сваи свечки ставют…» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 64].

Основными обрядовыми действиями «проводов души» являлись молебен («служба») в исполнении женщин-«монашек» («служанок», «служаков»), который, как и похороны, по традиции совершался в полдень, и совместная трапеза («поминки», «обед»). Обычно поминальный обед предшествовал церемонии «проводов». «Как пыобедают, помянут — и выходют <тут жэ> на улицу — “душу провожают”. Выдут ко двору, у двора “провожают”, радные плачут, прошчаюцца — уходит душэнька-то…« [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 41]. «Как “провожаэм душу”-то? Ну, вот в сорковой день, значит, “канунчик” пычитают, пообедают — и выходют “душу провожать” после обеда. Буханку хлеба, соли, свечку выносим ко двору, поём молитвы. Самый родной кланяэцца, сделаэт четыре поклона на все четыре стороны…» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 46].

В с. Сурский Острог «шэсть нидель прайдёт и воты “душу праважают”. Воты из избы идут вот к варатам и “службу служут” с хрестами. Да, из варот выйдут, “праводют душу” с иконами. Ну, а ана вопит из-за эт-ти, вопит… “Праводют душу”, пращаюцца са всеми — и уходют…» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 51]. «Эт шэсть нидель када прайдёт, испякут пираги, вот выдут с пирагом, с иконай, с свечкими кои “служут”, “служанки” у нас — “душу праважают”. Туда, на кладбишшы, наверна… Пряма из варот праводют вот так, туды гледят, Богgу молюцца, “служут” “служанки”…» [ТАС, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 77]. «Гаварят ищё: “Душа да сорак дён ходит…” — и большэ всё. Да сараки дён ана. Да. А в сорак дён делают паминки и вот “душу праважают”. Сичас ни праважают, а раньшэ праважали — вот ка двару выхадили. “Служанки” идут “служут”, у двара “служут”. Да. Выходют у варата и “служут”…» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 47].

В современных версиях обряда последовательность поминальной трапезы и ритуала выпроваживания могут варьироваться. Так, в с. Пятино «ани, певчи, па-разнаму, каторы вот “душу-т праважают”. Кто вот тока атпают (ани уш, нашы певчи вот так жы стали жэ), сперва пайидят — и “душу праважают”. А патом все уходят. Сперва паедят, патом “праважают” — и дамой все идут, если все сыты выдут. Да. А вперёд делали эта: сперва “праводют”, патом идут есть. Ну, вроди, вишь, стали гаварить: “Ни нада праважать душу на галодный, вроди, жэлудак!” Вроди нада паабедать, патом праважать, што, вроди, кык будта душа была бы сыта. Сытая штоб была. А хто знают? Точна вить нихто ни знает…» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78]. В соседнем с. Тияпино «вот [душа] в двянаццыть часов уходит. На улицу выходют са свечками — свечки гарят. Свечки. “Канун” бярут, хлеб бярут кавригу. Выходим на дарогу, эта, ка двару, на все на читыри стораны кланямся: и так, и так — и “праважают душу”, “служут”. “Служут”, да: “Святы Божы й Святы крепкий, Святы бессмертный, памилуй нас!” Вот эта вот малитва. А патом зайдут, абедать начинают...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 42].

Церемония прощания включала целование вынесенной иконы и держащего ее хозяина, а также наделение участников обряда кусочками хлеба с солью. «Ну, читают на сорак дней эта окала двара. Выхадили ка двару и нямножка там эта, стаяли и вот все… Была эт, была. Да, на сорак дней. Вот выхадили ка двару и там с иконкай. Хлеб и солька — паманенички, да, там на пылатенцы. Вот и все мы, кто ны паминках-ты были, цэлавали и хазяина, и иконку. Ну, хто доржыт иконку, да. Там, ну, вазьмёт, паднимит иё. Паднимит, [и все целовали] и иконку, и этава хазяина, каторый доржыт, да. Ну а хлеб-ты, чай, йидят, чай, раздают патом — Богgу молюцца манашки, вот манашкам...» [ПНК, ПЕГ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 107].

В с. Валгуссы вынесенный хлеб предназначался «птичкам» или покидающей родной дом душе усопшего. Воду для души покойного в этом селе при «проводах» обычно выливали под передний угол. «Выходют ка двару, палатенца и икону нясут, хлеб с солью, прашшаюцца. Эт уш как памянут, выходют. <Паклонюцца> ва все чатыри стараны. Ну, пла-ачут, канешна плачут. И прашчаюцца — вот кои икону там доржыт, пылатенцэ тут на руках эт вот (ну, там кто: если муж умрёт — жана доржыт) — с ним прашчаюцца. А здесь друга стаит: вадичка в стакане и соль. Да. Вадичку вон всё гаварят в передний угыл выливали. Да. Да и хлебца, чай, там кладут — птичка унесёт… Гаварят, да сорак дней, вроде, дома ана [=душа], окал двара» [ЧТИ, с. Валгуссы; МИА 79оп:Ф2001-16Ульян., № 42, 44]. «Хлеб, стакан с вадой на акошка ставют. Да. Первым долгам яво ставют — да сарака дней. Влт. Сорак дней как выносют, “праважают душу”, и в передний угал выливают эту воду и кусочик кладут на угал — птички клявать...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 98].

В других случаях «птичкам» предназначалось специальное обрядовое зерно, которое выставлялось на стол при поминках. «В шэсть нидель, сорак дён “душу праважали”. На паминкых каво вскричут. Ни любой, а каво вскричут. Сваи ли эт, чай шабры ли (эта ведь стариннае “шабры”, а щас “саседы”). Да. Блюдичка насыпют пшэнички, свечку зажгут, икону — и на улицу выдут… Сичас ни ходют, сичас в избе. А тада варата ыткрывали, и шли. Там, у варот, паслужут, вот “душу праводют”. Вот вазьмут пирог и вот пшыничку, и вот свечку зажгут, и на улицы паслужут. “Служыли” ведь упакойнику такие малитвы-та ведь. И всё. И курым ету пшэничку-та и атдадут. Вот так-та...» [ММА, РАИ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-12Ульян., № 82, 83]. «Раньшэ “праважали душу”. Выхадили с хлебам, с солью все, што есть в избе, в варата. Пшэницы бирёшь — и кидали на все стораны пшэницу… Эт ставют на стол пшэницы, када “служут”. Вот эт пшэницу бярут и на саракавой день (эт как “душу праважают” с ней) и раскидывают… Вот када умрёт, ни ставют. И в дваццать дён ни паминают уш у нас, а деветь дён, сорак дён, полгыда, год ставют пшыницу. Туда паставют вот свечки — зажыгают, и свечки ставют в пшэницу… Ну, пахаранили и на деветь дён, например, шэсть нидель вот, полгада блюдечка принесешь пшэницы и свечек наставляешь, зажыгашь йих. Вот эту пшэницу вот и даёшь курам. А када вот “душуа праважают” — эт па улицы раскидывают иё вот. Да… Эт “служаки” кидали. Ани “служут” и кидают, и кидают пшэницу вот па всем старанам. И малитвы пают. Пают и кидают… Эта в варата! Да. И выносют у варата упакойника, и “душу праважают” — варата ыткрывают и пают, пают. У дароги там папают — с хлебам, с солью — и пшэницэй пряма окала двара, пы старанам… Эт уш на саракавой день “душу праважают”. А шшас-та “служут” вот так пряма, “служут” — и всё...» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 64]. «Раньшэ была: выходют с иконай, пшэничкый — ну, вроди, птицам у варот пабрасают. “Паслужут” у варот и расходюцца после абеда. Эт тожэ в саракавой день… Ну, была эта, а щас уш и бросили. Гадов десить, наверна, уш сичас этава нет...» [КЗА, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 131].

В с. Коржевка, где «проводы» устраивались накануне, в сороковой день совершалось обычное поминовение. «“Праважаим”-т ни как у людей. У нас никак… Вот мы гледели, “праважали” в Тияпине уж на сорак дней. Там все, што есть сирёд, выходют все ка двару. Значит, выходют с вопам, с слязами, манашки с сваими с малитвами. Пают. И вот аткроют варата, и ани стаят, ну, минут дваццать, можыт быть стаят пают. А люди плачут… У нас, в Коржэвке, этава нету. У нас абычные паминки, абычнае богыслуженья. У нас тут есть <Кириличины>, ани ходют па этим службам. Ну и делают абычные паминки, никуда ни выходют. Мы на улицу ни выходим...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 8].

Важным элементом ритуала «проводов души» было одаривание различными предметами первого гостя или первого встречного, что перекликается с соответствующей обрядностью дня похорон. Так, в сороковой, иногда в девятый или двадцатый день отдавали кому-либо полотенце, которое вешали в день смерти в иконном углу дома или на воротном столбе. «Вешают, и сичас вешают. Да. А када вот шэсть недель будет, то и эти палатенца атдают каму. Ну, раздают всё эт людям, жэнщинам, старушкам. Да, старушке — снимают и итдают...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 34]. «Она висит полотенцэ: как он умрёт, человек, ево повесют вот в этыт угол. А на сорак дней ытдают ево — вот в вот эта время, когда “душу провожают”. Которы тут, можэ, сродники или сосед, то вот ытдают...» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 42]. «Палатенцэ висит да сорак дней в переднем углу. Ну, эты спицыальна яму уш. Да. Нова палатенцэ… Ну, проста вот палатенца вазьмут и павесют вот тут вот. Да. И да сорак дней висит. Да. И лампадка гарит. Стакан с вадой, ложычка… А на сорык дней яво дарят — каму жэлашь. Можэ, эта певчим или каму сваим радным. Ложычку, стаканчик тожэ атдают. Вот так вот...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 68]. «Вешают вот к сталбу, к варатам. Агgа. А патом ни знаю — нидели через три каму-нибудь пададут...» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 52]. Часто полотенце и другие вещи, символизировавшие пребывание в доме души усопшего, предназначались тому, кто первым приходил в дом в этот день. «Вот када чилавек умрёт, если мушшына, то кладут бакальчик и ложычку. И кто палатенца. А уш если вот жэнщина умрёт, то пылушалку — ну, платок, платок. Вот всё в этам доме, хто умер — на “калитычку”. Ну, полка такая, где иконы, на иконыстас, туда кладут. Вот. И хто в саракавой день перьвый придёт, яму и итдают. Вот, например, у миня ныньчи паминки, саракавой день. Вы перьва приходите и эта вам атдаю. Эт есть всё у нас и сичас эта есть...» [КЗА, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-05Ульян., № 131].

Передача полотенца или иных предметов лицу, не связанному с усопшим кровно-родственными связями, «первому встречному», символизировала «переход души» в мир иной. В с. Сурский Острог, когда кто-нибудь умирает, «вешают на паличке два пылатенца. Вон в углу лежат. Када я ишшо умру, павесют… Все калякали вот (я ведь спрашывала “служаков”-та): “Када иддают, эт, — гаварит, — вота переход упакойника. Переход упакойника — вроде, раздашь эти, утиральники”… Вот “переход” — куды-т селют. Эт всё эти “служаки”-ти калякают <…> : “Да шэсти ниднль ведь хто умрёт, сминят упакойника. А эсли вот нихто ни умрёт (вот полгада!), ну, ет, вроде, он как стаит на пасту”. Ета вот всё “служаки”-т всё калякают: “На пасту стаит!” Вот всё калякают: “Эт палатенцэ на переход упакойника…” Куда? Ни знаю. Ну, дадим, чай, каму-нибудь итдадут. Какой “переход”? Итдадут каму-нибудь. Вот...» [КАП, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-14Ульян., № 66, 67].

В с. Пятино на сороковой день подавали первому встречному «подорожник». «Ну, сабяруцца, [возьмут] хлеба кавригу, салицу. Как жы? Ну, што есть… Ну, ни кавригу, хоть кусок. Кусок хлеба завёртуют в платочак, шпульку нитак с иголкай (любую шпульку!), кусок пирага, пирикстяцца — и всё!.. Эт как “падарожник” называецца. Да. Иголка, ну там канфетку, пряник вот связуешь в платочик. Да, в узелок завязывают или падают так вот… Вот паследния, хто идёть тут окала йих паминать ка двару. Ка двару — “душу праважать”. Или хто-нибудь идёт дарогай. Вот яму и атдают — паминать. Эт ни атказываюцца, бярут… Он, каму падают, каму <паднесли>, яво съест. Да… И хто если забудут, эт, вроди, вот перед абедам: “Ой, я забыла там падарожник сабрать!” Скарей, скарей сабирают. А то, знай, заранее сгатовют. Заранее — пака как народ и придёт, так и был гатовай. Как выходют и бярут… Эт штоб паминали. Вот мне адин раз дали, я вить шла-та из магазина. Как начнёшь шыть: “Ех, ет вот мне вот па кем падарена!” Паминашь челавека. Да. Вот. И платочик, например: “Эт в меня вот чей! Эт мне вот па кем!” Деньги, ани ни паминаюцца. Например, дай дениг тибе, деньги ты извёл — и всё. Ты деньги ни памянишь. А эт я как бяру-т, всё: “А, эт мне па этаму дали вот падарожник этыт…” Он там гдей-та, на стале или там на акне лежит. Или где в чулане где ли. В старане где-нибудь яво кладут, штоб ни забыть, как все вот “душу праважать”… Вот ана и называцца: “Айдати душу праважать!” И выходют...» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 79].

Поминальная трапеза также сопровождалась обязательной церемонией одаривания присутствующих. Причем состав даров мог варьироваться в зависимости от пола покойного, состава гостей и местной традиции, а их количество, как и количество приглашенных, определялось числовой символикой сорокового дня. «И делают ишшо — у нас вера эта всю жызню — платки пыкупают. Там сорак платков ыбязательна на сорак дён сорак платков раздасть. Пряма за сталами, кагда мы абедам. Ну, вот всяки, да. И цвятныя, и белыя — всякие. Тут и саседав сабирают, и радню сабирают — всех. Вот сидим мы за сталом, абедам. Стала два сидим, три ли сидим. И жэнщина, какторава умер челавек, выходит, платки несёт: и тибе дают, и тибе, и вот падряд. Падряд даёт платки. Каму ни хватит, дают или стаканьи дают, или жы пичатки дают. Ну, пичатки — вон мыла. Ну, если ни стакан, чашку дают — вот бакальчик… Ничёо ни гыварят. Вот просты раздают, все мы берём… Ну, раз дают, то, значит, далжна паминать — Богgу молисси. Берёшь платок и Богgу молисси. Вот...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 35]. «У нас <…> на сорак дней дают хто мыла, хто тарелки — мы вот тарелки пыкупали, сорак штук, тарелками давали: “Паминайти вот, нате паминайти там Анну, Василия…” Вот… Сорак штук! Ну, ана большы сарака-та людей и ни быват...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 21]. Этот элемент сохраняется и в современных версиях похоронно-поминального обрядового комплекса.

По мнению знатока местной традиционной культуры З.И. Морозовой (с. Коржевка), эти дарения являются современным вариантом «тайной милостинки», которую подавали как на сороковой день, так и в некоторые праздники, связанные с поминовением усопших. В с. Сурский Острог так поступали на Пасху. «У нас на Паску в акошки всё — па улицы вот идёшь и <…> вот падаёшь падряд. Пастукают в акошка или на акошки паложут, если акошки не ыткрываюцца. И дальшы пайдёшь. Вот падашь им, дваров десить абайдёшь… Эт “тайная миластинка”. Идёшь пытаясь — ра-ана встанишь, нихто штобы ни видали б тибе...» [БЕИ, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 50].

Угощение во время поминального обеда на сороковой день практически не отличалось от обычного для поминок. В ряде мест в качестве обязательного подавалось рыбное блюдо (жареная рыба, уха). «Хоть на первые поминки, хыть на вторые, хыть на третьи — всё одно жы припадносют: щи рыбные, кашу, лапшу — вот. <…> Перва подаёцца “кутья”, как называют. А тут блины с мёдым напашышь. А тут у нас — где принята, где не принята, а у нас вот принятаокрошку с горохом. Квас, лук — и клади всё — картошки, гороху маленько, если в постнай день. В скоромнай день яички. И смётанкой забелёт… Потом щи. За щами лапша. Потом каша — быльшынство из пшона, а в постны-ти дни-те — гречка… <…> За кашэй пироги — с капустой и сладкии. А потом “канун” подаёцца: из крахмала кисель варицца, и эта, делают из мёда сладку воду (эт как “сыта”), и вот кусочками этава киселя нарежут — вот и “канун”...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 48]. «На паминкых мёд дают с блинами. Эт перьвая. Толька начинают припасать стол, и нясут блины и блюдечка мёду. И вот едим мы с этим с мёдам. Любой мёд дают, вот ани ставют с блинами, тока што с блинами. Каждый блин берёт и каждый ложэчку берёт мёду, ест… На паминках тока што паследнее блюда — вот кисель. Вот щас красный варят кисель, крахмальный. А раньшэ — эта пшэничный, из муки пшэничнай делали кисель. Да. Он белый, хлебнай кисель, белай он, густой, харошай. Режут ламтями, кусочкыми яво в тарелычку и наливают “сатички”, и едим. Вон из пяска наводют “сытички”… И супу сварят, и вот этава киселька-та дадут, чайку дадут. Вот эта вот… И ни пьют, у нас ни пьют. Толька што вот супу дают, кашу дают гречневую или пшонну и-и эта, ишшо чаво-та, ыстальноя. Вот вынесут там, нарежут рыбки салёнай, чаво ли или жаренай натушат. Вот эта всё эта мы абедам… Малитвы всяки пают на паминках. Воты пают малитвы вот как станишь кисель есть — эт паследнее блюда — вот эт малитву пают. Большы ничаво...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 30-32]. «Ну, как? Как положэна: <…> шчы, кашу — хто пшонну, хто гречневу варит <…> В какие скоромныи дни — лапшэнник, а в постные дни — вот пироги, “битышник”. Ну, из теста с таково, как вот ны пироги эты зытёвают, тут и на “битышник” бёрут, отрежут, <…> в кострюли ли, в черепеньки сделают, нарежут кусочками, намаслеют, пасыпют песочкам — вот “битышник”. Эта на постные дни… А потом кисель крахмальный, ну, там сладкай. Ну, уш или кампот, или што-т тут <в него> — красный, ни <энтыкий-ту> бледный. <…> Эт на деветь дней, на дваццать дней и на сорак, на полгода и на год — три года. Да. Вот подходит, помянут. Другой год опять...» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 36-39]. «У нас на стол и шчи, суп, и лапша, гарох (лапшу шчас ни стали, а тагда лапшу ыбязательна была). Гарох, каша, акрошку — в перву очередь акрошку… Спервой блины с мёдам — маненичка на блюдичка. Да. Патом вот эта акрошку. А патом суп, шшы. А патом гарох. Патом кашу, пираги, кампот, квас. Вот. Пираги с кампотам паследни-та...» [ФВА, с. Араповка; МИА 76оп:Ф2000-22Ульян., № 69]. «Вот сыбирают паминки и тут сталы. Стала три, пажалуй, или чатыри бяруцца, все садяцца и тут паминают. <…> “Кутью” редка, но делают. Редка делают. Из рису, сахарам пасыпют и этат, узюм кладут. Эт я видала вот у Люби, а так у нас ни делают… <…> Блины, щи, там “щерьбу” ли — эт уха. Да. Мы иё завём “шширьбой”. Да. Из рыбы, с картошкай, с лучкам… Ну, и гарох, каша — у каво кака есть: то гречишна, то пшонна. И лапшу. У као есть — картошку делают. Ежэли осенью вот — с курятинай делают картошку. <…> Раньшы, бывала, был квасок, бражка. Из пяску. Вот эт сама “бражка” <хмельная>. А ет “брага” была — ишшо тварили. Ана толька сладка, как квас хлебный. Вот такая “брага”, тварили… <…> И канпот, и кисель делают фруктовый — всё! Кисель у нас паследний...» [ТАС, с. Сурский Острог; СИС:Ф2001-04Ульян., № 78, 79, 80]. «На сталы-ти суп варят, кашу варят, картошку варят. У као есть картошка — картошку. Вот. Ну, гарох варят, кисель варят — или красный, или белай (из муки сделают, ну, прибелкай исделают: дражжэц маленька, прибелычки — и прибалтала)… Па тарелки наливам, ну ни каждаму! Скока людей: на первый стол две тарелки, и на втарой стол две тарелки. Воти суп эдак жа, и картошку этак жа — из адной блюде. Эт сичас в гарадах вить каждаму тарелку-те. А у нас нет. У нас — из аднова, обшэ...» [ГЕН, с. Валгуссы; СИС:Ф2001-07Ульян., № 105-107].

В с. Пятино при поминовении после прощальной «службы» у ворот использовался хлеб, который «служаки» выносили на улицу. «У нас уш как ведь? Как пайидят, праважают, выходют ка двару и вот на все четыри стораны кланяюцца, пают малитву: раз суда, суда — певчие. Да. Ну, хто “служыт” ходит. Ани “служут” и пают. Ани и в избе-т пают — “праважают”. Да. Чай, вот приходют и “душу праважают” у двара: на все четыри служут этыку малитву. А патом вот или дамой расходюцца, или какой-т ищё тут <“абед”>… С бальшой-та с кавригай выдут, абратна <несут>. Да. Режут, её раздают и паминают, едят...» [ВНК, ВАК, МЛИ, ТМФ, с. Пятино; МИА 79оп:Ф2001-20Ульян., № 78].

При поминальной трапезе следили, чтобы на тарелках ничего не оставалось, т.к., по поверьям, остатки осложняют посмертную жизнь покойного. «Вот кашу — эта есть вот поговорка: “Нада всё собрать, — кашу подают, — надо всю съесть, а то на тем свети заставют этово вот усопшова собирать!” — крупинычки. Вот эта я слыхала...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 49].

Для души усопшего было предназначено специальное «угощение», которое также хранилось до сорока дней. «Ну, рюмочку — эт ставят. Рюмку вина кладут, блин кладут, ложку кладут — када умрёт челавек. На “паличку” кладут — эт да сараки дён. Ничаво не меняют — как паставют, так он и стаит да сараки дён. Ну, а патом выливают вон у вядро. Посля сараки дён выливают. А хто пьяница, тык и выпьит...» [ПЕН, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-13Ульян., № 48]. «До сороки дён стоит вода. Стоит вот на угольнике или вот на полке стакан, ложэчкый маленькый покрыт… На сорак дней, я слыхала, вот под передний угол [выливают]» [ГОИ, с. Ждамирово; СИС Ф2000-12Ульян., № 40]. «С вадой стакан ставют да сорак дней. Да сорак дней стаит он. Вот на сорак дней будут “праважать” и эты-ту воду выливают пад передний угол дома...» [СПА, с. Тияпино; СИС:Ф2001-22Ульян., № 45]. «Када он лижыт, пакойник, в пириде, ну, прянички, канфетки стаят на стале для нёо. Как-та вот на пряничкав, канфетычкав на тарелачку паложышь...» [ЧЕХ, с. Сурский Острог; МИА 79оп:Ф2001-11Ульян., № 33]. «У нас такой [обычай]: как умер упакойник, тут он лижыт, яво гроб, и здесь стол стаит, читают манашки. И у нас на акошки стаит яво стакан с вадой и ложка на стакани. И сначала кусочик хлеба — пакроют этыт стакан, а на этыт хлеб кладут ложку. И вот ана стаит да сорак дней. А патом хлеб, можыт, карови или каму, а ложку атдаём каму-та и этыт прибор — бакал или стакан. Если мушшына умер, то нада мушшыни — мы вот давали. Умерла жэнщина, то мы жэнщине давали. Пылатенце висит сорак дней, значит, яму тожа… Ну, у нас там гроб стаял, и там вешали ему палатенцэ, сорак дней висела в галавах, ну, ны касяке. Весь эт обычай сроду у нас такой идёт всё...» [КЗМ, КЕМ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-29Ульян., № 12].

За стаканом наблюдали, считая, что душа «питается» из него. «Как умрёт, ставицца вода. И ета вода, она стоит да саракавова дня в стакане окала икон. У которых дажэ останецца вот столька [=на донышке]. Всё говорят: “Пить приходил…” Хто: “Высыхнит она или чаво ны сарковой-то день…” Ну, а посли-ты выльют птичкам. Положэно в особое места — ну, в чисто место. Да. Ведь она простояла сорык дней. И буханка хлеба лежыт тожэ сорок дней. Эту буханку хлеба розмочут курам. Вот такой у нас обычай...» [КАВ, с. Кирзять; СИС Ф2000-17Ульян., № 47].

Иногда «угощение» в сороковой день относили на могилу. «Эт с вадой [стакан] ставют, да сарака дней на акошка. Да сарака дней, а патом выливают — куды хочь выльют. Можыт, скатини там или в вядро. А кусочик [хлеба] и ложку — в стакан, нясут на “горычку”, ставют окала креста всё: ложку и стакан. Ну, мы па-диривенски “горачкай” завём кладбишшо. И кладбишшэ, и “горачки” — па-всякаму. В гарадах-ти “кладбишшы”, а у нас “горочка”...» [ФАИ, ГАИ, с. Коржевка; МИА 79оп:Ф2001-28Ульян., № 25, 27].

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе