Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Кукла в современном обиходе (полевое исследование эволюции статуса вещи)

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 4194

Опубликовано: Морозов И.А.
Кукла в современном обиходе
(полевое исследование эволюции статуса вещи) //
Актуальные проблемы полевой фольклористики.
[Вып. 1]. М.: Изд-во МГУ, 2002. С. 53-68.

Полевое исследование помогает иногда по-новому взглянуть на окружающие нас предметы, иначе оценить определяющий логику их существования коммуникативно-содержательный аспект, который называют «семиотическим статусом вещи» [Байбурин 1981]. Выделение этого статуса на фоне «рутинных», т.е. незначимых повседневных употреблений, его осмысление и является, собственно говоря, основной целью полевых практик, дающих исследователю необходимый эмпирический материал и, самое главное, конситуативные рамки употребления исследуемого предмета. Современная фольклористика все чаще обращается к широкому, семиотическому толкованию понятия «текст», которое неразрывно связано с понятиями «контекста» и «конситуации». При таком подходе невозможно игнорировать проблему традиционных ценностей, т.к. именно они во многом определяют условия порождения и бытования текста, как в широком, так и в узком смысле слова и задают многие параметры его художественной структуры. Это особенно актуально в условиях смены ценностных ориентиров: многие традиционные тексты ныне бытуют в условиях, принципиально отличающихся от тех, в которых они возникли, и нередко занимают совершенно иное место в новой ценностной шкале, чем первоначально. Отсюда известные проблемы с жанровой классификацией традиционного фольклора, записываемого в последние десятилетия. Большая часть традиционных «высоких» жанров все чаще обнаруживают склонность если не к исчезновению, то к переходу в более «легкие» категории, в то время как их место стремительно занимают тексты, которые еще сто лет назад пренебрежительно характеризовались как «подзаборная лирика». Аналогичные изменения происходят и в других сферах традиционного быта: жилище, одежда, предметы обихода.

Смену ценностных ориентиров полевая фольклористика постоянно обнаруживает и в своей повседневной практике. В обыденном сознании последних десятилетий двадцатого века произошел колоссальный ценностный разлом. Возвращение православия и его стремительное утверждение после длительного пребывания за рамками официальной идеологии, вызвало к жизни и некоторые полузабытые формы «народного православия», актуализовав в народном мировоззрении древние архетипы сакрализации локусов, отдельных исторических личностей и вещей. В этой системе мировосприятия вполне естественным выглядит размещение в «красном» («иконном», «сутнем») углу не только икон и других православных святынь (кресты, складни, богослужебные книги и молитвенники, фрагменты иконостасов и деревянная скульптура из разрушенных церквей), но и портретов Ленина или Сталина, фотографий близких родственников и принадлежащих им вещей, например, кукол.

Кукла, стоящая в одном ряду с другими антропоморфными предметами и изображениями (деревянная скульптура, фотография, портрет и др.), занимает совершенно особое место в современных обиходных практиках, связанных с установлением и поддержанием эмоционального контакта с усопшими или находящимися в длительной отлучке родственниками. Причем, как правило, речь идет об обычных современных игровых куклах фабричного изготовления, а не о специально изготовленных ритуальных предметах. Столь разительная перемена их статуса не может не вызвать удивления и, несомненно, требует специального исследования.

Беря в руки куклу, мы подсознательно уже начинаем с ней диалог, имея в виду не бездушную пустую болванку, а проступающее в ее чертах живое человеческое начало. Более того, быть может, именно тысячелетний опыт общения с куклой позволяет нам придавать свойства живого многим другим предметам окружающего нас мира. В этом смысле кукла, по-видимому, существенно отличается от других окружающих нас вещей, которые в некоторых ситуациях могут иметь чисто утилитарное применение, т.е. иметь «наинизший семиотический статус». У куклы всегда есть «второй семантический план», который даже при применении ее в качестве детской игрушки не позволяет ей опуститься до уровня детского совка или мячика. «Наивысший семиотический статус» кукла, как и многие другие вещи, приобретает в ритуале и обряде, причем это является результатом соединения «материально-вещной» и «религиозно-мифологической» семантики [Байбурин 1981, с. 226]. Именно в ритуально-магической практике наиболее явно проявляются характерные особенности куклы как особого феномена, стоящего на границе живого и неживого, человеческого и того, что в данной культуре таковым не считается, в конечном счете — на границе природы и культуры. Это дает нам основание утверждать, что истоки феномена куклы необходимо искать в традиционной ритуально-обрядовой практике.

Однако лучше всего известны как раз не обрядовые, а игровые функции куклы. Можно было бы предположить, что с исчезновением подавляющего большинства традиционных ритуально-обрядовых практик оказались исчерпанными и ритуально-магические функции куклы, и феноменальные свойства этой вещи коренным образом изменились. Между тем наши наблюдения за современным обиходным употреблением кукол дают основание для иных выводов.

Начнем с широко распространенного у русских обычая выставлять куколки и детские игрушки в окнах дома, который до сих пор встречается во многих местах Русского Севера и Поволжья (см. рис. 3 — Foto2001-03Ulj., pl. 5002, k. № 17; а также Foto1996-02Kostr., pl. № 3378, k. № 24-30; фотографии И.А. Морозова). В одной из отдаленных деревень Павинского р-на Костромской обл. наше внимание привлек небольшой дом, все окна которого были уставлены детскими игрушками, в том числе куколками (см. рис. 1 — Foto1996-02Kostr., pl. № 3378, k. № 16, 31; фотография И.А. Морозова). Хозяйкой этого дома оказалась старая дева, на попечении которой долгое время находилось множество племянников и соседских детей. Именно их игрушки были выставлены ею в окнах. Вот что сообщила о ней её родственница. «Она всю жизнь с тряпками провозилася. Детей не было, занимацца нечем. Вот любила кукол и всё снаряжала и меняла всё им одежду. И выгорят от солнца, дак опять снова. У ёй ужэ с молодости: всё в окно выставит, всё барахло на улицю. [со смехом]… Она рукодельниця была хорошаа. Детей не было, ак она была такаа, шчё любительниця и вышывать, и вязать, и вот дорожки ткала…» (Зап. в 1996 г. И.А. Морозовым в д. Карпово Павинского р-на Костромской обл. от Антонины Николаевны Гончаровой, 1928 г.р.; МИА 69оп:Ф1996-18Костр., № 62).


Куколки в окне дома М.Я Яшечкиной д. Курпово Павинского р-на

Обычай украшать куколками интерьер был известен еще в первой половине прошлого века. «Харошыньку сделают, и дома-та стаят куклы. Тагда ни буфетых, ничаво — где на акне или на лавке.

Лавки были вить ва всю избу. Эт кто красива сделает, ни то што, там! Можыт, мать сделала — вот эти хранят…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в г. Инза Ульяновской обл. от Анастасии Ионовны Зайцевой, 1912 г.р., род. из с. Первомайское Инзенского р-на; СИС Ф2000-07Ульян., № 28).

При мотивации обычая часто акцентируется внимание на эстетической стороне дела: куколки рассматриваются как своеобразное украшение. «В коо вон торговы [куклы] набраны, дак ставим в окно. Да... Ак для чёо? Для басы! Да. У миня вон одна ишчё есте только. А тут все [остальные куклы] пойди знай где? Тожо дити, нонь у дитей дити, дак» (Зап. в 1999 г. И.А. Морозовым в д. Мостовая Каргопольского р-на Архангельской обл. от Анастасии Егоровны Перовой, 1918 г.р., род. из д. Чурилово того же р-на; МИА 73оп:Ф1999-28Арх., № 59). «Паставила вот для красаты што ли, для чаво ли? Да-авно уш, давно! Гадов пять, наэрна или большэ. Эта внучата играли маленьки были. Да. Вот скора приедут. Каждый год ездиют. <…> Я сама ни знаю, для чаво я их паставила [смеясь]. Куда жэ йих? Йих пабрасают. [А так] стаят, стаят, всё пыдглидишь чаво! У меня вот садик был пазади двара-та. Я там нахадила диве куклы. Йих принясла, вот суды, в эта акошка паставила [смеется]. <…> Я и ни выстанавливаю йих, я и ни выняю. Акошки ни выстанавливаю. Нильзя: уедышь — уташшат! [И другие так] есть делыют, и многа!..» (Зап. в 1999 г. И.А. Морозовым в с. Тияпино Инзенского р-на Ульяновской обл. от Пелагеи Александровны Сверчковой, 1919 г.р.; МИА 79оп:Ф2001-19Ульян., № 29). В доме М.А. Трудовой висят на стене две куклы, оставленные приезжавшими к ней на лето двоюродными внучками (см. рис. 5). «Это одна [внучка] из Свердловска, другая с Ленинграда. Да… Не, [на стену повесила] я сама. [Смеётся]. Для красы. Уедут, дак. Для красы» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в д. Горбачево Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Марии Александровны Трудовой, 1918 г.р., род. из д. Касьянка того же р-на; СИС Ф2000-06Волог., № 78).

Характерно, что аналогичная мотивация употребляется иногда при характеристике девичьих достоинств. «А ана красивая была — вот Полька в ниё. Иё тольки вот пыстынавить на акно, глидеть — как куклятка. О-ой! О-ой, какая харошая!» (Зап. в 1994 г. И.А. Морозовым в с. Райполье Шацкого р-на Рязанской обл. от Ефросиньи Кирилловны Пановой, 1902 г.р.; МИА 41:108-108об).

Понятно, что в этих случаях речь идет о символических трактовках «красоты», поскольку трудно себе представить, что носители традиции не ощущают разницы между прелестной юной девушкой и бездушной вещью. Напомним, что под «красотой» в обрядовом смысле (нередко, кстати, символически обозначаемой куклой на свадебном деревце) подразумевается девичество и «честь» невесты, ее «славутность», а словом «красоваться» нередко называются различные церемонии и обряды с демонстрацией достоинств девушки-невесты (например, «стояние столбами» на Крещение или масленицу, сидение «на посаде» перед отъездом к венцу и т.п.).

В своей «эстетической» функции куколки тождественны цветам, которыми так любят украшать окна во многих провинциальных руских городах. Причем в роли «витрины» как в первом, так и во втором случае, могут выступать не только окна, но и межоконные проемы в комнате, полки, платяные шкафы, в поздних вариантах — застекленные шкафы-серванты. Кукла в данном случае является своеобразным декоративно-изобразительным элементом в составе интерьера. Раньше в этой роли могли выступать лубочные картинки, роспись на стенах и мебели, в современном быту — плакаты, вырезки из иллюстрированных журналов, настенные календари и, конечно, фотографии родных и близких, которые нередко занимают значительную часть стен. Здесь можно вспомнить аналогию между древнеегипетским «двойником» человека Ка, обычно изображавшемся в виде скульптуры, и современной фотографией, основной функцией которых является «оживление в памяти» какого-либо образа, «напоминание» [Большаков 2001, с. 64 и след.]. Таким образом в «эстетических» мотивировках использования кукол в современном интерьере мы находим завуалированные обрядовые формы, которые в данный момент пассивны, но в любой удобный момент могут актуализоваться.


Кукла в иконном углу с. Первомайское Инзенского р-на

Показательны рассказы о детских комнатах в домах «новых русских», где куклы предназначены уже больше не для игры, а для демонстрации возможностей и богатства их хозяев. В этой ситуации ими любуются, так же как в японской традиции принято любоваться куклами «дайрисама» [Маркарьян, Молодякова 1990, с. 135-137], хотя сам обычай скорее восходит к берущей начало в XVII в. европейской традиции изготовления «костюмных» кукол. «[Моя внучка] в Санкт-Питербурге. У ней столька кукал! У ней столька кукал: каро-обками, каробками, каробками! Ва-первых, была такая вазможнасть такую куклу купить и в самом Санкт-Питербурге — э-э, как эта назывались, эта кукалка? — ба-арби, да, да, Барби. Барби. Вот. Ну, атец иё финансист. Вот. Часта бывает за гgраницэй. Вы знаете, ей аттуда привазил куклы. Так и я, знаете, всё время вот была у неё, любавалась этими куклами. Любавалась. [С восторгом]. Што Вы! Эта ро-оскашь такая! Ды пряма я называю дажэ искусства швейнава дела. Там, знаете, и у них эти платья, абшытые этим, люрексам…» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Софьи Константиновны Егоровой, 1916 г.р., уроженки с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.; МИА 77оп:Ф2000-03Брян., № 24).

Однако этот обычай нельзя объяснить только потребностью украсить жилище. При более детальном знакомстве выясняется, что выставляемые на обозрение куколки связаны с глубоко личными воспоминаниями их хозяев. Как отмечает И.А. Разумова, иногда они изготавливаются «на память» и хранятся наряду с другими домашними реликвиями, отсылая «к определенным периодам и фактам семейной истории». «Когда моя мама была маленькая, то ее мама сделала из соломы и тряпок куклу. Эта кукла напоминает о тяжелом времени, в котором они жили, и о любви, с которой сделана эта игрушка» [Разумова 2001, с. 169].

В современных интерьерах кукла часто выполняет иконические функции. Она является символической заменой близкого человека и именно в этом смысле близка к фотографии (см. рис. 2, 3, 5, 6). О том, что такое сопоставление не беспочвенно, свидетельствуют экземпляры куколок с фотографиями вместо лица, хранящиеся в коллекциях Загорского музея игрушки и Кунсткамеры. Для оформления интерьера, как правило, используются куклы и другие игрушки детей или внуков, иногда других детей (племянниц, соседских девочек и др.), к которым нынешние обладатели кукол были очень привязаны. Кукла в данном контексте является субститутом близкого человека, и ее функции в этом случае очень близки к обрядовым. «Вот в этый квартире все ужэ ушли и вырасли, “выпархнули”, как г?аварицца, знаете што? И дажэ внуки не жывут, ужэ взрослые, пажынилися. И вот тожэ у ней — щас называецца “сырвант”. “Сырвант”, панимаете? И вот в сырванте вот эти вот кукалки были, лашадки там были, панимаете? Да, иг?рушки детские. Вот. И там жэ и фатаг?рафии детскии у неё стаяли. Вот. Там жэ были и салфетачки, каторые визали иё дети, а патом внуки. Вот да, эта я видела. Я видела. Ну, эта щитаецца щас старамодным и внуками асуждаецца…» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Софьи Константиновны Егоровой, см. выше; МИА 77оп:Ф2000-03Брян., № 27). Таким образом, в современных обиходно-бытовых практиках мы наблюдаем очень интересный и показательный процесс эволюции игрушки в реликвию и в предмет, функции которого очень близки к обрядовым.


Кукла радом с фотографией дочери г. Всеволожск

Куклы нередко занимают почетное место в «домашнем реликварии», помещаясь на стенах или сервантах рядом с фотографиями их бывших владельцев наряду с изображениями других близких родственников (родителей, детей, внуков и т.п.). Причем часто их ставят в красном углу, «всё к иконам больше» (см. рис. 2). Жительница Приволжского с. Араповка так объясняет тот факт, что у нее под иконами стоит медвежонок и другие детские игрушки, а на стене рядом с семейными фотографиями висят куклы. «Эт вот мидвижонак. Вот у миня внучка была. Вышла ана замуж. А ишо была у меня сястра, а иё муж ей [=внучке] купил этыва мидвижонка в падарак — иш ма-аненькая ана была. “Ет, — гыт, — падарак, эт шшастье!” Вот так он ей сказал. Ну. Вот он так. Таперь йих и нет — и яво нет, и [его жены]. Ане померли оба маладые. Да. Вот он так и асталси тут… Эта вот тут мальчишка, вот он тут паставил. Внук, внук! Вот. Да. Он и жывёт у меня здесь. Мать-та в Альховки вот с атцом-та, а он у меня здесь жывёт. Вот он уехал в Книжуху к систре, вот третий день ни едит. Вот жду и ни едит всё. Вот так вот. <…> [Куколки на стене] — ет вот этай внучки, вот катора в Книжухи. Вот сястра, ана (вот уехал в Книжуху-ту вот мой-ты внук-та, и ево нету, внука), вот эта ей купила мама. Мама купила ей. [Она их себе] ни берёт што-т, ни знаю. Ни берёт, да. А эта уш для красаты. Да, памить… [На висящих рядом фотографиях] вон эта — эта мама. Вот маи внучки — вон та, та, та. Вот эта манинька внучки, вот шшас в Книжухи ана замужэм. Вот ана пабольшы. А внук-та, вон мальчик-ты — вот здесь он где-нибудь. Он щас, яму уш дваццыть гадов!..» (Зап. в 2000 г. И.А. Морозовым от Зинаиды Тимофеевны Желудковой, 1917 г.р., уроженки с. Араповка Сурского р-на Ульяновской обл.; МИА 76оп:Ф2000-23Ульян., № 53-55).

Сами носители традиции нередко стремятся дистанцироваться от этого обычая, приписывая его своим детям или внукам. Приведем достаточно характерный разговор, в котором принимали представители трех поколений: бабушка, ее дочь и внук. Первоначально, как и в приведенном выше тексте, представительница старшего поколения утверждала, что куколки повешены ее внуком, что сразу же показалось сомнительным, так как мальчики в таком возрасте (речь идет о десятилетнем ребенке) чрезвычайно редко интересуются куклами. Затем возникла версия, что куколки повесила дочь, которая, впрочем, как выяснилось в ходе расспросов, не была в доме матери слишком давно. В конце-концов подтвердилось, что первоначально идея повесить куколки на стену принадлежит всё же бабушке. Однако мотивация обычая у матери и дочери существенно отличается. Если у первой куколки ассоциируются с детьми и внуками, которым они принадлежали, и являются своеобразной домашней реликвией, то второй важнее эстетический момент — ее кукла была настолько красива, что в нее «даже играть было жалко», поэтому ее повесили на стену. Хотя и в этом случае эстетические переживания связаны с воспоминаниями о детстве, то есть имеют «мемориальный оттенок». «[МИА: А вот куколка у Вас почему тут висит на стенке?]. БЕФ: А куды ш йих? Вот дитей-та многа была. И вот эти, играли ими, этими кукалки, ой [вздыхает], рибитишки-ти. Вот… [МИА: Это Вы на память или для красоты?]. БЕФ: Не-ету, кака красата! Паме-еть! Кака красата?.. [МИА: А чьи это куколки?]. БЕФ: Ой, тут многа ни скажышь. И Ани эта, и Пети. Вот Акса-ана, эта Андре-ей, и, ой!.. [МИА: А почему Вы эти куколки на стену повесили?]. БЕФ: Эт уш ни я павесила — вот парнишка, наверна, павесил. Вот он спит тут…[МИА: Парнишка повесил, да?]. БЕФ: Да, над сваей краватью. Эта он там спит, а мать-та вот где спит… — НА: Ни я эта… [МИА: А кто повесил?]. НА: Мама, наверна. [МИА: Мама повесила?]. НА: Да. [МИА: Что-то вы друг на друга киваете…[смех] А у вас давно они здесь висят?]. НА: Да, по-моему. [МИА: Ну, а раньше, когда ты здесь бывал, они висели, нет?]. НА: Наверно, ни помню… [МИА: Висели эти куколки, когда ты маленький был, да?]. НА: Да-а…— БЕФ: Ни знаю, чёо Вас интересуют наши эти кукалки?.. [МИА к НОА: Это Вы повесили куколки, да?]. БЕФ: Вот я и гаварю, што: “Вота, эт всё ихи!” [смеется] — НОА: Ну, ани, знаите, какие красивые были! Эта в прошлом гаду правнучки приежжяли и все их [испортили]. Мне раньшэ ни разрешали в такие куклы играть, пытаму шта кукал была мала, дениг не была. <…> [МИА: А на стенку все-таки Вы их вешали?]. НОА: Канешна. Ани ужэ, ой, вобщем-та, лет дваццать висят, наверна. Ну вот ат них ужэ ничево ни асталась практически… [МИА: А зачем Вы их на стену вешали?]. НОА: Ну, как Вам сказать?[смешок] Вот представляете, дапустим, у меня ва всей нашэй улице у адной была такая бальшая кукла. Как своего рода вот… Ни знаю — как бажок, што ли какой-та. Даже вот иё раздевать вот была[страшно] инагда — так вот жалка память платьицэ. Игрушэк жэ не была раньшэ. Жалка мне была играть в неё как-та. [МИА: То есть Вы не играли с ней, а скорее любовались?]. НОА: Да, да, да. [МИА: То есть Вы ее повесили на стену, потому что красиво, да?]. НОА: Ну, так, да. <…> [МИА: Вот бабушка, например, сразу отвечает: это вот я вспоминаю о своих дочурках]. НОА: Ну, бабушка, да. [МИА: А Вы просто для красоты, да?]. НОА: Канешна. <…> [МИА: Как это Вам пришло в голову вообще?]. НОА: Повесить на стенку? [МИА: Да]. НОА: Ну а куда? [МИА: Ну, обычно вот куклы на шифоньере стоят]. НОА: Ну, у нас, можэт быть, не была шыфанера, паэтаму… [смех] <…> А мне ш ни разрешали в них играть, паэтаму я стаяла окала стенки и думала: [причмокивает] “<Вот бы> мне взять в руки, да, вроди, нельзя…” [смех] <…> [МИАк БЕФ: Вы говорите “повешу”, значит, всё-таки это Вы их вешали на стену?]. БЕФ: Эт я… — НОА: Ана вешала — всегда у нас висели на стенах. — БЕФ: Вешыла. Да… — НОА: Ни знаю, с чем эта связана дажэ. У нас ваабще, в принцыпе, всё висит на стенах. Бабушка у нас вешает всё абсалютна на стену. — БЕФ: Ну и што? Куды жа вешыть-та? <…>» (Зап. в 2001 г. И.А. Морозовым от Евдокии Федоровныа Буртасовой, 1920 г.р., ее дочери Оксаны Александровны Ниточкиной, 1971 г.р., уроженок с. Первомайское Инзенского р-на Ульяновской обл. и внука Е.Ф. Андрея Ниточкина, 1991 г.р.; МИА 79оп:Ф2001-12Ульян., № 24, 27).


Кукла в окне дома П.А Сверчковой с. Тияпино Инзенского р-на

За развешанными по стенам куклами ухаживают, их регулярно осматривают, украшают яркими лоскутами, собственными или оставшимися от детей брошками, бусами, гребешками. «А посмотрят-то посмотрят. Посмотреть-то штё, можно вить. Опеть на место поставь. Всё стоит, погледят, закроют опеть, штёбы не пылилася. Там каким-нинабудь полотенцём ли салфеточкой какой биленькой закроют с головы…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Павлы Михайловны Чучиной, 1916 г.р., уроженки д. Андреевская того же р-на; СИС Ф2000-18Волог, № 32). Столь устойчивая ассоциативная связь куклы с близкими родственниками, прежде всего детьми, вполне понятна, если учесть, что наиболее распространенная форма традиционных игровых кукол — младенец (отсюда и одно из их названий — «лёля», «лялька») и основной вид игры с ними — уход за ребенком. Более сложные по форме куклы генетически обычно связаны с обрядовыми (например, свадебными). Современные покупные куклы (исключая Барби) также в подчеркнуто утрированно передают облик ребенка, младенца: большая голова, укрупненные черты лица, пухлые щеки и слегка искривленные конечности и т.п.

Куклы могут соседствовать с фотографией их обладательниц, а могут и заменять их. На фотографии из того же р-на (см. рис. 5 — фото сделано в 2000 г. И.С. Слепцовой в д. Горбачево Великоустюгского р-на Вологодской обл. в доме Трудовой Марии Александровны, 1918 г.р., уроженки д. Касьянка того же р-на; личный архив), куклы, оставленные приезжавшими на лето внучками, висят на стене в одном ряду с самыми ценными вещами: старинной фотографией матери и отца хозяйки дома, ее собственным портретом и отрезанной косой (символ девичества), изображениями Николая Угодника и Богородицы. В этот ряд вполне вписываются большие настенные часы с маятником, являющиеся центром всей композиции, стоящий под ними телевизор и большой календарь с изображением героев любимого телесериала («Санта Барбара»).

Существуют свидетельства о том, что на Русском Севере могли изготавливаться куклы, изображающие умершего человека. О факте изготовления такого рода куколки в пос. Волошка Каргапольского р-на Архангельской обл. в середине 1990-х гг. мне сообщила С.В. Комарова. Эти сообщения могли бы показаться фантастическими, если бы не находили подтверждения в мифологии и фольклоре местного субстратного населения. Эти обычаи восходят к ритуальной практике, известной аборигенным народам Северной Европы и Сибири, согласно которой кукла является заместителем умершего человека. Финский исследователь К.Ф. Карьялайнен описал особый тип поминовения усопшего у хантов и манси — «иттерма». Иттерма, т.е. куклу, одетую в одежды мертвеца, «сажают на любимое место умершего, готовят для него пищу, женщина кладет его спать, обнимает и целует его. Она верит, что умерший все это видит и что душа его переходит в это изображение» [Karjalajnen 1921, s. 137]. По другим свидетельствам, этот обычай относился только к случаям смерти особо уважаемых в общине людей. «Если в семье у остяков умрет старик, пользовавшийся общим уважением, то близкие родственники делают его изображение, которому оказывают такое же уважение, каким пользовался покойник. Во время еды куклу сажают за стол, вечером раздевают и укладывают спать, утром опять одевают… Это продолжается три года, затем загробная жизнь покойника прекращается…» [Лядов 1860, с. 376].

Параллелью к этим обычаям и поверьям может служить сохраняющийся до сих пор в некоторых местах на Севере обычай изготовления куклы в память об отсутствующем близком человеке или родственнике. У поморов жены изготавливали куколки ушедших в море мужей, и на время их отсутствия эти куколки выполняли функции хозяина дома (этот факт любезно сообщен мне А.Б. Морозом). В Вологодской области «вот ты поэхала, мать да отец об тебе росстраивюцця, жалеют, сделают куклу и хранят. Посадят тут и — такиэ были, знаэшь, “грядки” называли, на грядки посадят. Пока он ни придёт из армии, эту куклу никуды ни девают, с места ни стрясут! Всё на иё глидят… Из глины делали, ставили. А то, вишь, вить тряпка, дак можэт неладно будэт там, забусиэт [=запылится]. А глина — глина и есть. Одевали — платьё сошьют, наложат, фартук сделают, ой! Брюки, рубашку. Какой-нинабудь чепчик сошьют, как фуражечку. Белым мелом или цем-то писали, штёбы видно было, штё лицё… У коо дак из глины, а у коо дак вот так, навертят тряпки на павки, куделю. Нашивали белую тряпку и рисовали тут глаза, нос, ротик эдак нарисуют. Целовек, целовек!.. Да, эдак делали. Девочку, дак так пряма, а мальчика, дак это делают чё-нинабудь тут, шчёбы штанишки напихать. Так шчё сверьху мальчик как это вот, снизу надевают штанишки, картуз сморщат, приморщат. Парень уежжав — парнишка делают, а ежели деушка — деушку. И ждут до тех пор, пока она не вернёцца домой. Она [=кукла] сидит всё там, стоит. А вернёцца, потом уш играют ёй маленькие дети. Отдают уш играть: “Слава Богу, папа пришов!” Там вот играют и называют: девочка, дак там эта прежние-ти слова — Окулина ли как ли там, прежние-ти слова? Федорой называли [куклу]. “Ой, Федорка!” Называли. А ежели парень уехав как, может, Николай, Александр, так и кукла звалася, парничок так звався. Как приэжжаэт он домой, обрадуэцца, говорит: “Ну, слава Богу всё же я, — говорит, — домой приехав!” Сразу куклу ему подают в руки. Он садицца за стол, куклу берет в руки. А потом отдаёт ребятишкам…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса от Павлы Михайловны Чучиной, см. выше; СИС Ф2000-18Волог, № 32); «Это уш матери делают какие уш куколки. Свои делают, штё ушёл, скажэм, сын в армию, а уш мать и сделаэт на мальчика и куколку. Хто какую сделаэт, не особо большую. Только памить вот. Ну вот, можэт, такую сделают [=побольше ладони], штёбы посадить да видеть. Дак вот на евонноё место — до ево [прихода] и будёт сидить. Лицё это белой тряпочкой завяжут, крандашиком глазки, всё ему сделают, накрасят. Тожо всё тряпочноё, раньше ничево не было! [Брюки, рубашку], всё сделают. Раньшы были полицчи, дак или на полицчу посадят, к иконам, штёбы было видно, как зайдёшь так… А [потом] покажут ему, посмиюцца да выбросят, да и всё… У миня муж ходив на войну, дак я ничево ни делала. А это вот у нас в диревни-то, ранешни-ти старухи, глиди-ко, раньшы-то были до миня-то, старше матери нашей, они делали…» (Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в пос. Полдарса Великоустюгского р-на Вологодской обл. от Манефы Павловны Нечаевой, 1918 г.р., уроженки д. Пожарище того же р-на; СИС Ф2000-19Волог., № 32).

 

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе