Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Начало и завершение традиционного застолья (обычаи, верования, магия)

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 5970

Содержание материала

Опубликовано: Морозов И.А.
Структура и семантика традиционного застолья:
обычаи, верования, магия, связанные с его началом и завершением
// Традиционная культура. Научный альманах. М., 2002. № 2. С. 18-31.

Начало и завершение традиционного застолья (обычаи, верования, магия)

Застолье является ядром социальной и общественной жизни как в традиционном, так и в современном быту, важным элементом половозрастных, групповых, межэтнических коммуникаций, средоточием фундаментальных мировоззренческих концептов. Застолья и трапезы[1] в разных контекстах обозначают границы между трудом и отдыхом, пассивным и активным времяпрепровождением, днем и ночью, буднями и праздником, обыденным и сакральным. Ими маркируются любые «ситуации перехода как в традиционном, так и в современном быту. Этническая и региональная специфика церемонии застолья во многом определяет логику важнейших обрядов жизненного цикла, традиционных и современных праздников, повседневного жизненного распорядка. Таким образом, обнаруживается насущная необходимость изучения застолья как особого этнокультурного феномена, без которого невозможно постижение основополагающих принципов жизненного уклада, особенностей национально-этнического мироощущения и менталитета. Универсальный характер феномена застолья позволяет проводить широкие культурно-исторические и кросскультурные исследования, дает возможность междисциплинарного подхода в рамках этнологии, социологии, психологии, этномузыковедения, фольклористики, этнолингвистики (Об опыте междисциплинарного изучения застолья см. [Морозов 2000].[2]

Хотя в последние годы опубликован ряд исследований по истории застолья в России, в которых предприняты попытки осмысления этого явления в широких культурно-исторических рамках (См., например [Лотман, Погосян 1996; Романов 2000; Ковалев, Могильный 1996]),[3] остаются неразразработанными ключевые его аспекты. В частности, требуют первоочередного внимания проблемы дефиниции всех разновидностей застолий (пир, трапеза, угощение странников и т.д.), а также их типологии, в т.ч. их социо- и половозрастной стратификации; глубинной семантики застолья, в частности его соотнесенности с жертвенными ритуалами; генезиса феномена застолья, соотношения его архаических и современных форм и др. В данной статье будут проанализированы ключевые элементы структуры традиционного застолья — его начало и завершение. При этом мы опираемся в основном на русский материал,[4] используя в некоторых случаях славянские параллели из источников XIX — XX в.

В традиционной обрядности дихотомии «первого» / «последнего» придается особое значение. С некоторой долей преувеличения можно утверждать, что смысл любого ритуализованного действия сводится к его началу и концу, а цель любого обряда состоит в том, «чтобы начать и кончить». Иными словами семантические доминанты наиболее ярко проявляются и «считываются» участниками и зрителями в начале и конце обрядовой акции, хотя это, конечно, не отменяет возможности акцентирования и других компонентов обрядового действа. Эти акцентированные или «кульминационные» точки наделены свойством, которое можно назвать «внутренней потенцией разрыва». При редукции обрядовой канвы, отпадении от обряда инициальной или финальной части, именно они концентрируют в себе свойства начала или конца. То есть в ткани обряда всегда есть «точки напряжения» или «семантические сгустки», которые стремятся заменить, восполнить утраченные, редуцированные, утратившие актуальность части. Исследование начальных и завершающих фаз любой обрядовой акции дает исследователю богатый материал для изучения как особенностей ее генезиса, так и обусловивших ее эволюцию внешних условий и факторов, в том числе общей ее мотивации.

В структуре традиционного застолья такими компонентами являются, например, начинающая и завершающая его молитва или песня. В более архаических версиях застолья эти два компонента нерасчленимы. У удмуртов обрядовое застолье, которое практически всегда связано с обрядовой жертвой, начиналось песней жреца (восясь), в которой наряду с молитвенным обращением к верховному божеству (Инмар) обычно присутствует восхваление, чествование хозяев и участников действа.[5]

В традиционном русском застолье эти два компонента уже, как правило, разведены. Молитва начинает и завершает повседневные трапезы, особенно постовые («Садяцце за стов да: [6] и наиболее регламентированные обрядовые (например, связанные с поминовением, важными религиозными праздниками — Рождество, Пасха, Троица, престолы). Песня в начале застолья как величание, прославление хозяев и участников сохраняет свое значение для ряда семейных и календарных обрядов (свадьбы, дожинок), трапез и застолий в рамках окказиональных обрядов (например, при «литках», «магарычах», угощениях в честь завершения косьбы или других работ), а также во время молодежных собраний и пирушек («кочеты» или «девичий праздник» во время Кузьминок, «пирования» и «игрища» после святочных или весенних обходов). В некоторых локальных свадебных традициях плясовые или хороводные песни исполнялись при перемене столов или в перерывах между угощением (в Парфеньевском р-не в этой ситуации пели «Где земелька чернозем / Роза, роза, чернозём, / Посеяли девки лён [7]

Вообще в обрядовых ситуациях понятие «первое» / «последнее» часто связано с пищей. Такая взаимосвязь может показаться совершенно случайной, однако при более внимательном рассмотрении становится ясным, что «первый» (например, первый гость или победитель в обрядовом соревновании) получает особое право на использование тех или иных благ, в частности пищи. Так, во время праздника «слава» в северо-восточной Сербии первого гостя, который приходил в дом, называли «попом», ему выделяли особое, почетное место и он получал право разрезать праздничный калач вместе с хозяином.[8] «Последний» (проигравший) наделяется демоническими свойствами, приближаясь к герою-трикстеру. Он нередко похищает пищу. Например, во время обеда, устраивавшегося в Бельском уезде Смоленской губ. в честь заверешения толоки по вывозу навоза в поле, тот, кто вывозил последний воз (его называли «поскребышем» или «телепнем»), должен был украсть со стола кашу и унести ее в хлев, из которого вывозили навоз. Его преследует толпа детей и подростков. Забежав в хлев «при общем смехе вся толпа наперерыв подхватывает кашу, а горшок разбивают».[9] От того, кто ест первым, зависит благополучие семьи, урожай, плодородие скота. Например, у белорусов в Роговском уезде «на заговенье и на дедов должны есть первыми женщины, чтобы приплод скота был женского пола».[10]

Строго регламентирован и ритуал «пития», который, собственно, и провозглашается главной целью предстоящего застолья:

Мы не спать пришли,
Не дремать пришли,
Пришли пробовать вино:
Не прокисло ли оно?[11]

Застолье часто начинается с напитков. Церемониал «вкушения», «испробывания» ритуальных напитков существенно различается по деталям в разных локальных традициях. Вот, например, достаточно полное описание одной из его версий во время «пирования» в Тотемском уезде. «Угощение начинается в самый праздник по окончании обедни. Гостей сажают за два стола: в передний угол — мужчин, против печки — женщин. Сажают по рангам и возрастам: самые близкие — в самый угол, под образа, а прочие — по краям. Прежде всего приносится самовар и начинается чаепитие. Но перед чаем хозяин каждому из гостей, также в зависимости от ранга и возраста, не исключая женщин и детей, даже малолетних, подносит по рюмке водки, сопровождая потчевание каждого гостя низким поклоном, иногда, хотя и редко, даже земным (например, любимому тестю в первый год супружества). Хозяйка также низко кланяется каждому, кого потчует супруг.

Затем выносятся две большие братыни с пивом, которыми обносят гостей муж и жена — каждый своих. Это так называемая круговая, общая чаша. Самый почетный гость, приняв братыню из рук хозяина и предварительно заставив его самого отпить из нее, пьет и передает своему соседу, тот следующему и т.д.

Потом пьют чай — чашками и не очень помногу, притом с одним куском сахара (взять другой кусок к недопитой чашке считается верхом неприличия). Далее, убрав посуду, хозяйка кладет перед гостем ворох пирогов (рогули, пряженики, витушки, шаньги, хворосты). После этого следовал рыбник или жаркое, каша, кисель. В промежутках между угощением хозяева вновь и вновь обносили гостей пивом».[12]

Обычай распивания «общей» или «круговой» чаши («круговины») символизирует сопричастие присутствующих к общей «доле», воплощенной в обрядовом напитке. Отсюда строгая регламентация дозы выпитого: по обычаю подаваемый напиток часто нельзя допивать до конца, «чтобы дом не был пустым». В.М.Соболевская, описывая ритуал обноса пивом при начале застолья у старобрядцев на Верхней Кокшеньге и в Брусенской волости отмечает, что «во время еды пивом обносит преимущественно хозяйка. Держа в руках подносик с двумя стаканами, наполненными пивом, она подает его гостю с низким поклоном, причем полагается пиво не допивать, а выпив приблизительно три четверти стакана, поставить стакан обратно».[13]

Первой чарке, являющейся символическим воплощением «доли», человека во всей его целостности, во время традиционного пирования придавалось очень важное значение. Первую чарку пить трудно, что подчеркивается в народной фразеологии: «Первая рюмка колом, вторая соколом». Именно поэтому принято сопровождать ее приговорами типа: «Выпил, как Бог босичком пробежал», «Как Христос в лаптях прошел!» ( «Мужики выпьют стопку: : «О! Как Исус Христос протяпал! Ой, как легко сделалось. Из горла как камень прокатился, а то и дышать нечем!»; «Это когда выпьют, гладят себя по груди и говорят: “Как Христос протопав!”»; «Когда дома за столом первую рюмоцьку пьют: “Ой, как Христос по сердцу прокативсе!”»). [14]

Это не просто чисто физиологические трудности, связанные с началом еды-питья, но прежде всего проблема преодоления психологического барьера между «своим» и «чужим». Пища как воплощение «чужого» должна стать «своим» в процессе застольной игры, которая обладает универсальными адаптивными свойствами. Как кошка играет с мышкой, прежде чем ее поглотить, так и участники традиционного застолья «играют» с напитками и пищей. Отсюда столь неожиданные с первого взгляда игровые эпизоды в традиционных пированиях. В Вохомском и Павинском р-нах Костромской обл. застолье сопровождалось игровыми и плясовыми песнями, сценками ряжения («веретена точить», «в бане парить»), шутками — гостей угощали с лопаты или с лаптя, из кружки «с секретом» и проч.[15] Молодожены нередко соревнуются за обладание первым куском ритуальной трапезы. Невеста стремится первой ухватить кусок рыбы из разрезаемого дружкой рыбника.[16]

Первый и последний кусок или глоток потенциально смертельно опасны и одновременно необыкновенно благодатны. Семантика первого глотка отчетливо проявляется в запрете угощать водой из первого набранного ведра. По свидетельству В.Н. Добровольского, «С первого ведра баба не даст напиться: [17] У болгар (Царибродско) чтобы в новой бадье «была сладкая вода», из нее должен первым напиться мужчина.[18] Первого после отела молока обязательно дают всем членам семьи: «сколько человек попробует того молока, столько молока в день будет давать корова впоследствии».[19] В традиционных поверьях обычно строго регламентируется, кто ест первый и последний кусок хлеба («горбушку», «крайчик», «целку»).[20] Например, «горбушки должны есть только девочки, чтобы титечки росли».[21]

Первый кусок нередко приносился в жертву,[22] т.к. одной из важнейших целей застолья было умилостивление тех сил, которые, собственно, и обеспечивают благополучие и «долю». Это домашние «пенаты», духи предков, христианские святые-покровители или реальные лица, представляющие их в обряде (например, священник). На пированиях в Павинском р-не первая порция обязательно предназначалась «Большому», как здесь было принято называть «лесного хозяина», «дедушку лесного» или лешего, под властью которого находилась лесная рать («парамонская сила»).[23] Присутствие на ритуальной трапезе невидимых «гостей» особенно ярко проявляется в описаниях поминальных трапез,[24] которые обычно всегда начинаются с символического угощения усопших. В Вытегорском уезде, по замечанию собирателя, к поминовению готовятся «как к великому празднику или свадьбе». «В день поминок, в полдень, хозяйка накрывает чистою скатертью стол, раскладывает на нем яства и пития — всё, что приготовлено. Кругом стола ставят скамейки. Хозяин берет кадильницу — глиняный роговичек с ручкою, насыпает в нее горячих угольев и ладану, начинает ходить кругом стола и кадить кушанья, читая молитву: “Святый Боже!” Когда хозяин обойдет кругом стола три раза, трижды прочитавши упомянутую молитву, поставит кадильницу в большой угол — под образа, а сам и вся семья становятся вдали от стола, скрестивши руки на груди и храня строгое молчание. В это время, по убеждению крестьян, являются все умершие родственники, садятся за стол и невидимо угощаются. Великим преступлением считается в это время разговор и даже малейшее движение». Так иногда стоят «час и больше». Затем хозяин снова трижды обходит стол с кадильницей, «держа ее в высоко вытянутых вперед руках, как бы опасаясь задеть сидящих за столом. После этого хозяин все убирает со стола, все садятся обедать, употребляя в пищу все приготовленное к поминкам. При этом дверь в дом обязательно запирают». [25]

Все «пирования» и «братчины» на Ильин и Михайлов день, Никольщины, масленицу вплоть до первой трети ХХ в. сопровождались общественной трапезой с мясом специально для этой цели предназначенного общинного («селянского») быка или барана. Жертвенная символика сохраняется в обычаях начинать трапезу в крупные годовые праздники (Рождество, Новый год, Крещение, Пасха, в некоторых локальных традициях — Кузьминки) с тушки жареного поросенка или курицы, иногда свиной головы.[26] С этого блюда нередко начиналось и свадебное застолье. По-видимому, опасения, связанные с вкушением первого куска и первого глотка объясняются как раз тем обстоятельством, что совершающий это невольно становится посредником между устроителями застолья и теми высшими силами, которым эта порция предназначена.

Особые предосторожности соблюдались при вкушении того или иного вида пищи в первый раз в году. В Черниговской губ., когда ели первое в году яблоко, огурец, курицу и т.п., «загодовывали»: перегибали за голову руку и приговаривали: «Нова новина, щоб не болiв нi живiт нi голова!» И только после этого начинали есть.[27] То же у белорусов в Оршанском уезде. «Когда пьют в первый раз берёзовик (березовый сок), едят первые ягоды или грибы и т.п., то говорят: “Нова новина: камарова ида, мидьвежжая сила, штоб у рот насила, заяччiй паскок, а ў рот скок!”». [28]

Некоторую расшифровку опасности первого глотка можно усмотреть в описываемом Д. Фрезером обычае выборе племенного вождя: перед претендентами поставлены две чаши, в одной из которых напиток с ядом. Тот, кому повезет, становится вождем. Здесь мотив «доли» («судьбы»), заключенной в пище, предстает в наиболее явном, обнаженном виде. В русской и славянской традиции широко известны версии этого обычая, например, наделение участников традиционного застолья кусками пирога с запеченной в нем монеткой или средокрестными крестиками с запеченными в них монетами, зернами, угольками, щепками и т.д. Подобные практики могут быть связаны со многими крупными годовыми праздниками. Мотив найденного в ритуальном блюде «счастливого» предмета встречается и в величальных застольных песнях:

Испей-ко, умноё,
Испей, розумноё,
А у нас чары золотыё,
Пивовары молодыё,
Пиво с мёдом варёно
И со патокою,
Да с винной ягодою.
Испей, повыкушай,
Края не выкусай,
Руковятку обратно отдай!
Ешшо пей-ко, попей-ко,
На дне-то копейка,

Ешшо попьёшь,
Дак и грош найдёшь! [29]

Степень опасности или благодати, скрытой в первом куске, иногда определяют внешние обстоятельства. Например, в с. Спас-Деменск Мосальского у. Калужской губ. в начале «княжого стола» подавали «цельный непочатый горшок каши», которым, по словам собирателя, «распоряжается невестина сваха». При этом сваха «должна знать, честная или нечестная невеста: в первом случае “вершонки” надо отдать скоту, а во втором спрятать их под навоз. Невеста, — замечает собиратель, — со своей стороны, три раза во время обеда откладывает кашу в тряпочку и, так как она знает про себя, то знает и про то, что нужно сделать с кашею. И сколько потом бывает нареканий на молодую, если она окажется нечестною! Всякое несчастье во дворе “присекают” к тому. Пропала свинья, лошадь. Отчего? Молодая была нечестная, а с кашей поступили неосмотрительно — не выбросили под навоз». [30]

По-видимому, именно с повышенной опасностью первого куска или глотка связан тот факт, что нередко, особенно во время престольных праздников, первая чарка или первый глоток предназначались местному священнику. Так, в с. Никольское Кадниковского уезда «хозяин наливает чарку водки и подносит сперва батюшке руками, без подноса, а потом уже по (столам). Хозяйка, молодая невестка или дочь точно также наливают пиво в жестяные стаканы и точно так же без подноса подают тому, кто только что проглотил рюмку водки, для того, чтобы запить вино».[31] Иногда священник временно заменял хозяина, исполняя функции виночерпия, и обязательно выпивал первую чарку. Если он после этого не покидал застолье, то все последующие подношения начинались с него. «Пировство начинается с благославления и почина попа. Он после славы обязательно садится в передний угол, рядом — дьякон, псаломщик, а потом гости по родству — сначала “тестюшка” и теща, далее зятевья, шурин с бабами, потом остальные. Для пировства обыкновенно сдвигается в ряд несколько столов, покрытых белою скатертью. Перед чаем хозяин (не садится, а только угощает) приносит предварительно и исключительно для священника бутылку водки со словами: “А вот те, батюшко, бутылка вина, хошь сам пей всю, хошь угости, хошь домой понеси!” И священник, не знающий этого обычая, никогда не может угодить хозяину. Ему следует самому сначала выпить, а потом угостить: налить и поднести каждому из гостей по рюмке. После этого приносится на стол яндова с пивом (железная чашка с рыльцем, из которого наливается пиво в медные стаканы). Пиво несет баба-хозяйка с поклоном гостям. начинает священник, а по его уходу — остальные». [32]

Первую чашу обязан испить каждый желающий приобщиться к праздничному застолью. «При входе в избу во время пира входящий прежде всего креститься, затем останавливается у дверей. Тогда хозяин берет братыню, наливает два стакана пива и с поклоном подает пришедшему, и уже тогда он приглашается к столу».[33] Любому вошедшему в дом во время пирования, была положена чарка, а иногда и какое-нибудь угощение со стола. Однако чаще всего для «посторонних» предназначаются именно обрядовые напитки, а не пища. «К пировсству допускается всякий желающий, причем угощение предлагается не всем, а пиво может пить всякий, для чего нарочно выносится несколько ушатов пива на повить, на ушат выносится ковшик, и всякий желающий пьет и тут же иногда усыпает».[34] Таким образом, предполагалось, что не только каждый участник застолья, но и случайный гость должен приобщиться к «первому куску» или «доле». На этом основаны некоторые традиционные праздничные обычаи, например, церемония обхода гостями домов в деревне, где происходит пирование. Так, в окрестностях с. Улома Новгородской губ. «если случится в деревне праздник, то идут все из окрестных селений. Приходят артелью в избу, рассаживаются по лавкам и ждут. Хозяин подносит по рюмке или по две водки и по кружке пива. Эта артель уходит дальше, а на место ушедших являются новые гости».[35] В подобных обычаях проявляется основной смысл традиционного застолья: приобщение к «доле», воплощенной в обрядовых напитках и пище и отведенной всем членам данного социума, родовой общины, включая и «предков», роль которых исполняли «посторонние» и «странники» (эта их роль проявляется и в раздаче пищи и напитков во время раздачи поминовения у дома и на кладбище), а нередко и священник.[36]

Вообще первое, что обычно предлагается гостю, — это пища: его обычно сразу приглашают к трапезе. Отсюда традиционные этикетные формулы приветствия зашедших в дом в момент застолья. Например, в Мосальском уезде приехавших во время свадебного застолья родственников невесты («вечерних») подруги невесты встречают словами: «Покорно просим в отцовский дом хлеба-соли кушать и что Бог послал».[37]

Немаловажна и семантика первого блюда. В костромской свадьбе «красный стол» нередко предварялся «отогревой» или «хлебанием квасов». [38]

Свадебный стол часто начинался с разрезания свадебного каравая (пирога, рыбника, курника). Эту церемонию исполняли либо молодожены, либо основные свадебные чины (дружка, свашка, тысяцкий).Иногда она осложнялось другими ритуальными действиями, например, «заламыванием березки». «[39]

Во время поминок чаще всего первыми принято подавать мед или медовую воду («сыту») и блины, в других случаях — «кутью» (смесь каши и ягод, иногда яиц и меда).[40] «“Кутью” — при первай встречи. Кашу какуя-нибудь с мёдам смишають, вадичку вальють. И вот “кутья” называицца. Ага. Как садисси за стол — и пряма “кутью”. Да. И с мёдам, йиички варёныи и там в “кутью” смишають всё вмести, кажнаму паложуть ложычки па палтары…». [41] Причем первая и последняя порция (ложка) обычно предназначены для усопшего или замещающих его в обряде персонажей (нищего, странника, птиц).[42] «Пад Троицу, в субботу “Радительская ниделя”, [на кладбище] хадили все. Нисуть, бывала, паминать пакойникав — хто и мяса, хто и кашы, хто сала. “Радитили” называюцца… Расстелють салфетычку какую-нибудь и паставють еду на магилку. И вот хто идёть, можыть, там пы пути, па дарожки-та — йиво пр.ыглашають: “Иди, — мол, — памини нашева там Никалая, Ивана!” Верницца, сядить. Ага. Сыжали, кармили. Винца паднисуть… А щё асталась-та, вить ани дамой-та ни забируть иё абратна. Аставляли тама. Ну, паклюють птички, паменуть…». [43] Жертвенная семантика «первого куска» просматривается и в обычае нести на кладбище «свяченое» на Пасху и Троицу сразу после всенощной.

Важное значение имели церемонии приглашения гостей за стол, их рассаживания и потчевания [44] что определяло весь дальнейший ход событий: порядок угощения (в частности, расстановку, раскладывание и поднесение блюд, особенно ритуальных, очередность раздачи ритуальной пищи и напитков), порядок чествования присутствующих.

Церемонии воздаяния чести гостю хозяевами и величания хозяев гостями, их «славление», связаны с общим происхождением понятий «честь» и «часть». Воздаяние чести связано с наделением долей (т.е. выделением части из общей доли) в виде угощения и напитков. В ситуации праздничного застолья это имеет магический ритуальный смысл, поскольку пир является идеальной моделью будущего. Получивший много чести получит лучшую долю, в том числе лучшую судьбу. Под «славлением» могло пониматься исполнение песни и пляски для хозяев и гостей. В Вожегодском р-не во время пивного праздника на Успение (Богородицын день) приходящие в дом гости чествовали хозяина плясовой песней. «У нас праздник от, Богородицин быв — у августе. Ну, дак пива варили, пировали так. Дак ходили так компаниями. Ну, вот по деревням-то пива-то много наварят, дак пить-то. А не званы, ништо. Как заходят там бабы три-цетыре, да й, гыт: “Што у етово хозяина / Смить ли писенка запить, (2 р.) / Как хозяюшка велит? / А хозяйка торовата: / — Погуляйте-ко, ребята!” Тогда они и пляшут. Подплясывают и припевают…» [45]

Несомненно, что одной из самых эффектных и архаических деталей церемонии угощения был обычай кланяться в ноги угощаемому. В Тотемском и Вельском уездах «все семейство падает ниц перед гостем, взявшим стакан, и лежит в таком положении на полу до тех пор, пока гость не выпьет стакана». С этим обычаем была связана забавная шутка: желая кого-либо подпоить, выжидали момента, когда этому гостю вручают чару, после чего все присутствующие валились ему в ноги и лежали до тех пор, пока он не выпьет все содержимое. Причем отказаться в этом случае было большим «бесчесьём». Один из корреспондентов Тенишевского бюро так описывает эпизод, связанный с этим обычаем: «Крестьяне д. Горская при (Вохомско-Тихоновском) погосте во время братчины 1895 года одной старухе (повивальной бабке) подали чарушу около полведра и лежали у ее ног до тех пор, пока она не выпила всего. Чтобы старуха не выбежала из избы, несколько мужиков лежали ничком у порога. Старуха, польщенная таким почетом, выпила и упала (на месте)».[46]

В структуре традиционного застолья выделяются компоненты в большей степени связанные с игрой. Это, как правило, «чай» или «закуска». «Сначала абед. Паабедають, пагуляють, папляшуть, а патом эт всё сабирають, а закуску становють. У нас квасу варили на свадьбу. Квас варили. Эт абед впирёд, а тут уш тада закуску дають. Апять за стол. Плясали. Да. Играли…». [47] Если основная часть застолья проходила достаточно чинно и благопристойно, без пения и шуток, то «чай», как правило сопровождался словесным и музыкальным фольклором. «Выпили, поели. Уш чево? Большэ не лезёт. Вот ищё пойдём плясать “руссково” под гармонь! Гармонист всё время был. Выпьют и потом пойдут плясать. Да. А потом ещё за стол садяцца…». [48] Интересно, что в некоторых локальных традициях принято начинать застолье именно с «закуски» или «чая». В Вельском у. для приехавшего гостя в первую очередь «ставят самовар, поят его вином. После чаю обедают и тоже выпивают».[49] Такая интродукция в основное действо предполагала неспешное, медленное начало. В это время, например, могли вести разговоры на различные на семейные и «застольные» темы, в том числе анекдоты. Важная тема «застольных» разговоров — «еда и питье».[50]

Вот характерный пример развертывания свадебного застолья. «Сначала на свадьбе как от венчания приедут — “отогрева”. Сидят “отогреваюцца”. Жених с невестой сидят между столам, в одёже во всёй — не роздеваюцца. Перед ними два пирога — жениха и невесты, тоже всё лентам уряжены. Это к винчанию возили. И полочка перед ними. Их сажают на одеяло, и оне сидят. А сватья садяцца — все розденуцца — садяцца за стол. И за “отогревой” за етой поставят токо пирог один, картошка, холодца и там фгурцы. Закусят и вылезают. А молодых повядут кормить. На винчаньё-то едут, эть молодые-то не йидят, голодные — а там причёшшают — голодные едут молодые-от. С молодых одёжу снимают и повядут кормить. И начинаюцца “обеды” — свадьба пфйдёт. Сначала “квасы” — квас с холодцом. В блюдах всё ставят. Потом суп. Потом лапша. Опять мясноэ всё нёсут — всё в блюдах. Это сменяет другоё. Потом каша из яшной крупы. Это уш “погонятой”! Кисели поставят всё в стаканах. В кажноо блюдо красной кисель — стакан опрокинут. Красной, белой — молочный, и чёрной — из черники. И потом наливают молока и всё это едят. Кисель выгоняэт — всё уш, это перед концом. А потом “красной стол” пойдёт. Вот тогда и курицу принесут… И опять сваха выйдёт. Сваха выйдёт. Ишчо выйдёт эта сваха и запфёт “Вдоль по морю”. Да. Она идёт курицу в торелке несёт, и под курицу яйца хфзяева подсыпают. И курица варёная, и яйца варёные — всё варёноо. Курицу сделаэм тоже: и нос у иё, и всё. Всё, всё — и крылья такие сделаэм такими, и хвост — всё… Перья втыкали — токо в крылья по пяру воткнём. И выносили. Пели “Вдоль по морю” … [Сваха] ходит так вот вокруг. А там вылезают все свахи и за нёй жо ходят все вместе. Все поют, все прихлопуют ладошкам. Вот. Потом вылезаэт дружка и курицу ту — раз! — вилкой. И закричат: “О-ой, о-ой! Политела курица, политела!” И опять на столах потрошат иё. Кладут на торелки всем курицу. Вот». [51]

Очень важное значение придавалось первым словам, которые, как правило, произносил хозяин, а также первой песне — в одних случаях это было величание, в других — намек на то, что пора начинать угощение. «Ну-ка, ну-ка, наш хозяин, поворачивайся! / Не тебя пришли смотреть, / И не дома твоего, / Пришли сведать мы вино, / Не прокисло ли оно?..» (Радищевский р-н Ульяновской обл.).[52]

Не менее важное значение придавалось завершающей части застолья, в точном соответствии с пословицами «Конец — делу венец», «Не гляди на начало, смотри последка».[53] Как уже указывалось выше, последнее в традиционной культуре и в других ситуациях тоже связано с едой и угощением.Так, в Малоярославском уезде Калужской губ. поезд жениха замыкает телега с сундуком, в котором помещаются вино, пиво, хлеб и разные съестные припасы. Кучер на этой повозке называется «кормовым». Когда поезд с молодыми подъезжает к церкви и начинается венчание, «кормовой» угощает содержимым сундука всех подходящих к нему и требующих «околишной» крестьян и именно по качеству угощения посторонние судят обычно о брачующихся.[54]

Последний кусок, так же как и первый, тесно связан с «долей». Его нельзя выбрасывать или оставлять без призора на столе, т.к. в этом случае он попадает во власть нечисти, которая отберает у человека здоровье и силы. «Покушаёшь дома, ак ить на столе-то вот не нао оставлять-то никовда. Еду, говорят, неверной ест, кушаэт ночью. У меня-от оставляют, дак я ночью встаю да крешшу всё да закрываю. Вот чево оставили на столе, тем и питаэцця суседушко-доброхотушко, он и питаэцця этим. Всё надо перекрешшать. Всегда перекрести».[55] Пережиточные формы такого рода верований распространялись и на повседневный обиход: «Когда едят и не доедают, говорят: «Свою силу оставив!» У другого привычка есть — хоть хамок да оставит». [56] Отсюда специальные обрядовые церемонии, направленные на доедание остатков пищи («ошурки доедать», «охараточки подбирать», «черепки собирать» и под.),[57] сопровождавшие любые праздничные пирования. Наиболее ярко это проявляется на масленицу и престолы, но известно и по традиционной свадьбе (ср. такие названия третьего дня как «о(т)пивки», «на перепивку»).[58]

Завершение угощения обычно подразумевает восстановление некоего статус кво, нарушенной гармонии, возмещение хозяину его «доли». Поэтому к этой части застолья часто привязаны песни и приговоры с благопожелательными мотивами и quomodo-формулами. Например, после ужина на предсвадебном вечере девушки поют от имени невесты песню, обращенную к ее отцу, в которой ему желают многократного возмещения съеденного и выпитого. «Вот на девицьнике, когда все уш станут росходицце, а в какую деревню эта девушка выходит, она тех, ту молодёжь всю посадит за стол. Да. Девок и ребят. И станут йих кормить ужной. Да. Не так, што пиво, да там, а вот — едой. Да. Супу там да есцё цево да носят оне. А невеста сидит в переднем углу — ни пьёт, ни ест, у неё ложка сухая. А потом, как это они поедят, и запоют девки деревеньськие, из которой она деревни девушка-та, опеть песни, што:

— Напилась да я наелася
Да красной ложкой нахлебаласе.
Лошачка сухошенька,
<Резенёк> хлеба целёшонёк,

вот у невесты, она, значит, не ела.

— Не осуди, кормилець батюшко,
Да я людным севодни ужнала,
Да со милыми со подружками,
Я сусек да хлеба выела
Да я родник да воды выпила.
Хлеба-соли не убыло, / 2 р.
Да есцё вдвоё-втроё прибыло. / 2 р.
А тебе на лето тёплое
Да тебе создай жэ Господи / 2 р.
<На прок> рожь тебе хорошую, / 2 р.
Да цистую да колосистую, / 2 р.
Да тебе от кажново зёрнышка / 2 р.
Да по цётыре волоти, / 2 р.
Да те кажной волоти / 2 р.
Да по цётыре колоса, / 2 р.
Да те в кажном колосе
Да по цётыреста зёрнышок! / 2 р.

— это она ёму. Эт-от она ёму насулит, шчо вот она тут покормила-то, дак на будушчый-от год рожь хорошая будет… Это девушки поют, как будто невеста благодарит. Вот эту спели песню — и всё, потом мы все туто розойдемсе…» [59]

Недоеденную пищу было нельзя выбрасывать: ее либо раздавали нищим или инородцам,[60] либо сушили и хранили до Пасхи. Известны также символические акции, демонстрирующие уничтожение скоромной пищи или избавление от нее: бросание в масленичный костер кринок с молоком или блинов, бросание друг в друга яйцами при поминовении на могилах на троицкое заговенье и под. Здесь используемая в обряде пища символизирует «последний кусок».

Часто важное значение придавалось последнему глотку. Все, предложенное в ритуальной трапезе, необходимо было съесть и выпить без остатка, так как выделенная часть ритуальной пищи символически отождествлялась с «долей», а следовательно со здоровьем и силой. Остаток рассматривался как воплощение доли, его нельзя было «оставлять бесам». Гостей упрашивали: «Пейте до дна, не оставляйте зла!» На что следовал ответ: «Выпью, выпью, хуже людей не сделаю!».[61] Во время «запоя», а также на праздничных застольях остатки спиртного из каждой чарки обязательно выплескивали в потолок.[62] Отсюда и этикетная форма демонстрации опустошенной рюмки: ее опрокидывали на голову, т.е. последняя капля (а следовательно и «доля») в любом случае достается ее обладателю. «Выпивай дак обезательно до дна. Такой уш, видно, закон быв, што нельзя оставлять. Да, нельзя оставлять, а штобы всё выпивать. Говорит: “Всё штоб вот до дна выпить!” Вот и раньшэ это было, да и сичас есть. Как выпивают маленько да оставляют: “Нет, до конца, конца!” И дажэ вот выпьют до дна — и вот стопку так опрокинут вот на голову…». [63]


Блюдо, которое подавали в конце застолья и которое знаменовало его окончание называлось «разгонщиком». [64] Очень часто это были кисель или соломат. В Вашкинском р-не во время застолья на троицкое заговенье непременным угощением, которое обычно выносили под конец трапезы, был соломат. «В троицкоо-то заговенье тожо соломату делали, да. Соломбту мешали да — ели, ели! Это пфследнее там — фбедаэшь ли ужинаэшь, дак пфследнюю соломату несут...». [65] В Пошехонье последним блюдом на праздничных застольях, в том числе и на свадьбе, была «сладкая похлебка» — ржаной кисель с суслом. Она же служила угощением для детей.[66] «Разгонщиком» или «разгончетой кашей» могла называться каша («кутья»), подававшаяся в качестве завершающего блюда во время поминок, [67] в том числе в троицких обрядах «поминовения кукушки» («Паминали, да! Сбирають. Бывала, кажный рибёнак придёть у матери папросить: мылачка хто принисёть, хто йиичка, хто пшынца, хто гатовку какуя — и идуть “паминать”. А адна какая-нибудь гатовить. Вы дваре пыставим столик. Вот сварють кашки малошнинькый и йиичка. Варили и кушали…»). [68] Реже каша могла употребляться как «разгонщик» на свадебном пиру («Каша — эт уже «разбежка» называицца, всё. Раз подали кашу — в разбежку. Пшонну, пшонну кашу [на воде] падавали. Всё, больши — хазяин канчаить свой базар. И на других [гостеваниях], всё: ежели пудали кашу — всё, в разбежку»). [69] Обычное завершение поминальной трапезы — кисель или компот, иногда раскрошенные в медовой или подслащенной воде кусочки хлеба.[70] Медовая вода фигурирует и в других случаях. В с. Спасское Фетининской вол. осенью девушками организовывались «веселые» — пирушки для рекрутов с участием их подруг из соседних деревень («госьей»). Последним блюдом на «веселых» были пироги с изюмом, слегка посыпанные толченым сахаром, которые ели, макая в разведенный в горячей воде мед. По свидетельству собирателя, «это любимое и богатое кушанье, приготовляемое подругами для своих “госьей” только во время “веселых”». [71] Такая концовка соответствует общей логике традиционного русского застолья, которое чаще всего завершается «сладким столом» или «сладким пирогом»,[72] что в городской традиции соответствует «третьему блюду».

Очень разнообразны формы свадебных «разгонщиков». Первоначально «разгонщик» символизировал собой обрядовую жертву, воплощением которой являлось животное или птица (зажаренные целиком поросенок, иногда бык, или гусь, курица либо куски мяса от них — «чистя» или «жарковья») и к которой должны были приобщиться все участники свадебного пира. Раздача гостям частей этого животного (отсюда, кстати, название «чистя») и совместное его вкушение, наряду со взаимным одариванием и чествованием, завершало целый комплекс обрядов, обозначавших как закрепление родства между семействами жениха и невесты, так и символический откуп за невесту. Это дает основание предполагать связь слова «чистя» и со значением «честь», а раздачу кусков «разгонщика» рассматривать еще и как чествование гостей «почетной» пищей, т.е. воздаяние им чести (cр. распространенное название «почетный» или «почестный пир» для свадебного стола). «Эт щ да нас была. У багатых тада зажаривали пырасёнка. Назывались «чистя», «чистя» были. Вот этыва пырасёнка зажарють и патом яво режуть на части. И вот пы сталам там: у кау нб пять, можить, на десить сталов. И вот па этим сталам эт назывались «чистя». Да. На свадьбу пад канец йих падавали...»; «Падавали на стол жаркувья — у каво чё было. У каво падавали курятину: вот такими ламтями! — курятину падавали. У каво падавали — были гуси — гусятину падавали. А у каво нет, то прям мясо вот такими стягняшками варили, абжаривали, на стол клали. Эт уже всё [=последнее блюдо]. «Счас, — гаварять, — жарковье пададэть”. И больше всё, паели, папили, всё на стале, тада выхади пляши, за стол уже больше ни приглашали. В адном углу пають, в другом пляшуть, там на улице ли, в доме ли...». Подобным образом поступали и с гусем. Причем в тушку нередко предварительно втыкали перья и складывали из них крылья. Ломти мяса вместе с перьями расхватывались гостями, которые на место взятых кусков бросали деньги для стряпух. «Ухадить кады — «разгунщик», он разганяить всех. Гусака вот — перьих в няво натычуть. И там уж сват, примерна мой атец, начинаить. Вот гаварить: «Давайтя приступать! Давайтя, приступайтя к няму!» И начинають таскать — деньги кладуть и начинають. Патом съядять — и всё. Па стаканэ — и пашла!» Разрезал тушку животного обычно один из важных свадебных чинов со стороны жениха. Нередко одновременно совершались различные символические действия, напоминавшие гостям, что им пора уходить. «Когда на стол ставят свиную голову или вареную курицу, то втыкают в нее нож и кричат: «Кукареку!» — это намек засидевшимся гостям»; «За столом на гулянье дружка делал вид, что никак не разрежет жареного поросенка — знак, что пора уходить. Гости, уходя, бросали деньги «на брусок»», т. е. чтобы наточить нож. [73] Интересна эволюция форм «разгонщика», постепенная замена его символическими формами: перья имитируются ленточками и разноцветными тряпочками.

Более поздними формами «разгонщика» являются каравай или специальный «разгонный пирог» («кэрник») либо свекла с воткнутыми в них цветами, веточками или лучинками-«пичушками» (т. е. птичками), украшенными лентами. «Паследнее блюдо — пирог на свадьбе. На первый день. Хто прадалгаватый, хто круглый, хто и с начинкай делают, с вареньем каким-нибудь. Вот и бальшой — булка палучаицца. И у пирагу цвяты ваткнуть, букет цветов пасерёдки! Йиво режуть пряма чистями и с кампотам. Ага. Вприкуску». [74] Причем если каравай, пирог, а возможно и свекла или редька, символизируют тушку жертвенного животного или птицы, то лучинки с «пичушками» соотносятся с перьями, некогда втыкавшимися в нее. Встречаются случаи наименования «пичушками» мелкого фигурного печенья из пресного теста из пшеничной муки, которое обычно также нанизывалось на лучинки длиной около 30-ти см, обмотанные полосками цветной бумаги с предварительно нарезанным бахромой краем. Иногда оно просто подавалось на стол в большом блюде в качестве десерта (такой тип «разгонщика» назывался еще «приспйшками»). В некоторых случаях употреблявшийся в качестве «разгонщика» пирог-«курник» назывался так же, как и церемония одаривания молодых — «сыр-каравай», [75] что отражает тесную взаимосвязь обрядов одаривания и выпроваживания гостей, что подтверждается и поговоркой: «Сыр прайдёть — и свадьба врозь пайдеть». [76] Характерно, что в ряде случаев под «сыр-караваем» подразумевался хлеб, которым молодых встречали из-под венца и кусочки которого в конце свадьбы раздавались гостям, либо хлеб, применявшийся на «богомолье».

В Тарусском у. Калужской губ. на пропое последним («круглым») блюдом был сальник. Именно за последним блюдом мать невесты или сама невеста дарят гостей платками, за что получает вознаграждение деньгами.[77] Этим блюдом могла завершаться и вся свадьба.[78] В качестве разгонного блюда на пированиях и на свадьбе употреблялась также яичница. «Ой, чёо раншэ было подавать? Подадут щей блюдо. На первоё щи, на второё суп с картошкой, с мясом. Картошку жареную подадут ищё, тушоную с мясом — эта третее уш вот. Кашу варили перловую — “сальником” называли. “Сальник” с “осарками” подавали (“осарки” — это топлёноо сало). Чай, пирог с ягодами, с яйцами. А на последнёё уш яишницу подавали на молоке». [79] «Ну вот, вечир сидять, вроди уш позна, и йишницу дадуть, тада сватья сабираюцца ухадить. И йих выходять праважать».[80] В Великоустюгском р-не Вологодской обл. последним блюдом на свадебном застолье было молоко. Судя по названию («отказ») блюдо символизировало окончательный разрыв невесты с ее родом.[81]

Наряду с «пичушками» каравай нередко украшался человеческими фигурками, куколками, изображавшими жениха и невесту или других важных свадебных лиц. Интересен мотив ритуальной борьбы за эти фигурки между гостями со стороны жениха и со стороны невесты и последующее одаривание ими детей, использовавших их во время кукольных игр. “Пичужка — эта вот на палачки: из бумажки нарежуть вот тах-т вот мелка-мелка и завёртывають. И ани прям этими, кудрюшками, из разнай бумаги. И в редьки иль там в свёкли втыкають. И в сирёдках этих «барынев» - ты сажають (из теста пикли). Вот пасля абеда выносють и хватать начинають — хто схватить. Гаварять: «Пичужкыв хватать, пичужкыв хватать!»”. [82]

Куклы из теста, тряпок, глины или даже из дерева величиной до полуметра могли выставляться на свадебный стол независимо от каравая, причем характерным атрибутом глиняных, деревянных куколок и фигурок из теста была метла. «Эта уш хто этим занимаицца. Эта бываить, примерна, такая висёлая-развиселая. Вот ана эту и састряпаить чилавечка тама. А нектрыи из глины делають, а некатрыи из теста делають. И вот он стаить, митла у няво, значить: «Вымятайси все!» А патом вот выкинуть яво, а если из теста, атдадуть каровам там». [83] Еще один из вариантов «разгонщика» в с. Польное Ялтуново внешне напоминал «кукольный театр». Здесь полуметровую куклу показывали гостям из-за перегородки, отгораживающей кухню от комнаты, где происходило застолье. «Ну, из тряпкых куклу вот такую сделають (бальшая, парядашна кукла) — и с запанум, и всё. Эт в первый, в первый день — наденуть вон иё, вон аттуль пакажуть. А ана с жичиный [=прутиком] стаить — вродь разганяить. Пакажуть, а ани, гости-т: «Наверна надать нам расхадицца!» Вот и начнуть эту песню: «Ни пара ли нам, рибята, чужуй пиву пить, / Ни пара ли нам, рибята, сваей наварить?» Вот так — эт щоб ани скарей ушли...». [84] Связь свадебного «разгонщика» с другими обрядами выпроваживания появляется в названии одного из его типов: «Такую «русалку» пикли из теста, с полметра...». [85]

В конце застолья предлагают выпить «на постельку», хозяин или распорядитель застолья предлагает гостям последнюю чарку — «подорожник» (Радищевский р-н), выходящим из-за стола наливают «на бадожок» (Устюженский р-н) или «на дорожку» (Буйский р-н). В конце свадебного застолья «ета уш тада хуть вот “сыр-каравай” прайдёть, всё уш эта, напаследках тада уш дадуть, эта качатб убяруть и парасёнычка убяруть. И вот ищо там паднясуть па скольки, выпиють и там разломить на сколька хто есть там ни есть и тада — в разбежку, и всё. А патом в двирях стаять ищо дружку и ищо хто-нибудь с бутылкими. Гости идуть и опять всех праважають, апять с вином, или тада брага была». [86]

Песня в качестве «разгонщика», нередко в сочетании с другими обрядовыми действиями, встречалась почти повсеместно. Обычно текст такого рода песни обязательно включает формулы выпроваживания, сетования на то, что все съедено и выпито, иногда шуточные жалобы на назойливость гостей. Среди часто встречающихся можно отметить песню «Полно, полно вам, ребята, / Чужо пиво пити, / Не пора ли вам, ребята, / Своё заводити?..» [87]

Эта песня исполнялась как на свадьбе, так и во время других праздников. В с. Петроселье Мосальского у. предсвадебная «вечеруха» в доме невесты завершалась песней:

Пора, сваты, до дому,
Поели кони салому:
Оржаную-кривую,
Ячную-смачную,
Пшеничную-пышную. [88]

В Брянском Полесье в конце свадебного застолья гостям исполнялась песня «Гостики наши милые, вы нам надоели, хлеб-соль поприели…» [89]

Итак, подведем некоторые предварительные итоги. Даже беглый обзор материала позволяет увидеть сущностные схождения между инициальной и финальной частью традиционного застолья как на структурно-семантическом, так и на прагматическом уровнях. Подчиняясь общим правилам и регламентациям, действующим в ситуациях встречи и прводов, они меют и собственную мифологическую (наделение долей) и прагматическую семантику. Учитывая глубинный смысл традиционного застолья — общение с «духами-покровителями», одаривание их в обмен на различные блага (благосостояние, урожай, приплод скота, здоровье), — можно рассматривать застолье в рамках общей модели обряда «гостевания» со свойственными ему церемониями встречи и выпроваживания гостей, их угощения («потчевания») и развлечения. Гости выступают как обрядовые заместители «духов-покровителей» (в семейных обрядах, например при поминовении, «родители» присутствуют «реально», «собственной персоной»), отсюда близость многих формул встречи и выпроваживания гостей и «душек» на поминках.

Особенности застольного ритуала и его связь с готеванием в целом наиболее ярко проявляется именно в начальной и конечной («акцентированных») точках застолья.


[1] В современном литературном языке под «застольем» обычно понимается церемония праздничного угощения, а также ее участники. Однако еще у В. Даля можно найти расширительные трактовки этого понятия (наряду со словом «стол»).

[2]. Морозов И.А. Семинар «Традиционное застолье как историко-культурный феномен» // Традиционная культура. Научный альманах. М., 2000. № 1. С. 118-119.

[3]: Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Великосветские обеды. СПб., 1996; Романов П.В. Застольная история государства Российского. СПб., 2000; Ковалев В.М., Могильный Н.П. Традиции, обычаи и блюда русской кухни. М., 1996 и др.

[4] Помимо печатных и архивных источников, это результаты полевых исследований по программе «Традиционное застолье» (см. [Актуальные проблемы 2002, 125–128]), проводившихся автором в последние пять лет во многих регионах России (Архангельская, Вологодская, Костромская, Ярославская, Рязанская, Калужская, Орловская, Брянская, Курская, Ульяновская области) и частично опубликованных [ ] Морозов И.А. Застолье // Духовная культура Северного Белозерья. Этнодиалектный словарь. М., 1998. С. 140-146; Морозов И.А., Слепцова И.С. За столом // Рязанская традиционная культура первой половины XX века. Шацкий этнодиалектный словарь. Рязань, 2001. С. 172-182 (Рязанский этнографический вестник. Вып. 28).

[5] Владыкина Т.Г. Удмуртский фольклор: проблемы жанровой эволюции и систематики. Ижевск, 1997. С. 86 и след.

[6] Зап. в 1992 г. в д. Сорогинская Вожегодского р-на Вологодской обл. от Н.П. Лапочкиной, 1927 г.р., урож. д. Михеевская; МИА 22:44об.

[7] Зап. в 1996 г. в д. Ложково Парфеньевского р-на Костромской обл. от М.А. Парамоновой, 1908 г.р., урож. д. Старово; МИА 66оп:Ф1996-02Костр., № 68.

[8] Гласник Етнографског музеjа у Београду. Т. 31-32. Београд, 1968-1969. С. 397 (Лесковачка Морава).

[9] Рукописный архив Российского этнографического музея (далее: АРЭМ). Ф. 7. Оп. 1. Д. 1540. Л. 19.

[10] Романов Е.Р. Белорусский сборник. Вып. 8. Вильна, 1912. С. 315.

[11] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Т.С. Калининой, 1908 г.р., урож. д. Воздвиженское Пошехонского р-на; МИА 71оп:Ф1998-02Яр., № 12.

[12] Скворцов Л. Бережнослободская волость Тотемского уезда. (Этнографический очерк). // Вологодский сборник. Вып. 2. [Вологда], 1881. С. 36-37.

[13] Соболевская В.М. Очерки быта кокшаров и присухонских крестьян. Рукопись. 1920 г. // Государственный архив Вологодской области (далее: ГАВО). Ф. 4389. Оп. 1. Д. 144. Л. 51-53.

[14] Зап. в 1992 г. в д. Коротыгинская Вожегодского р-на Вологодской обл. от А.И. Петровой, 1911 г.р.; МИА 22:17об.; зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Т.С. Калининой, 1908 г.р., урож. д. Воздвиженское Пошехонского р-на; МИА 71оп:Ф1998-02Яр., № 11; Духовная культура Северного Белозерья.

[15] Зап. в 1996 г. в д. Березовка Павинского р-на Костромской обл. от И.А. Ивковой, 1911 г.р., урож. д. Раменье; МИА 69оп:Ф1996-30Костр., № 79, 80, 84; в пос. Талица Вохомского р-на Костромской обл. от М.Е. Останиной, 1925 г.р., урож. д. Жарки; МИА 69оп:Ф1996-30Костр., № 111.

[16] Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в г. Великий Устюг Вологодской обл. от П.И. Колотовой, 1922 г.р., урож. д. Верхнее Чистяково Великоустюгского р-на; СИС:Ф2000-01Волог., № 19.

[17] Добровольский В.Н. Смоленский областной словарь. Смоленск, 1914. С. 55.

[18] Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. София, 1891. Кн. 6. С. 89.

[19] Српски етнографски зборник. Књ. 19. Београд, 1928. С. 318 (Хомолье).

[20] Страхов А.Б. Культ хлеба у восточных славян. Опыт этнолингвистического исследования. Мюнхен, 1991. С. 60 и след.

[21] Зап. в 2001 г. в д. Гряда Устюженского р-на Вологодской обл. от К.Я. Злобиной, 1916 г.р.; МИА 27оп:Ф2001-14Волог., № 28.

[22] Троjановић С. Главни српски жртвени обичаjи. Београд, 1911. С. 29-35 (раздел «Жртвовање новина и првенаца»).

[23] Зап. в 1996 г. в д. Карпово Павинского р-на Костромской обл. от А.Н. Гончаровой, 1928 г.р. и Т.И. Дурягиной, 1924 г.р., урож д. Шубино; МИА 69оп:Ф1996-18 Костр., № 57, 58.

[24] См., например: Седакова О.А.Тема «доли» в погребальном обряде (восточно- и южнославянский материал) // Исследования в области балто-славянской духовной культуры: Погребальный обряд. М., 1990. С. 54-63.

[25] Трошков П. Куржекса (Вытегорского уезда Олонецкой губернии). Этнографический очерк. Рукопись 1899 г. // АРЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 891. Л. 2.

[26] Обычай широко распространен на юге России, но известен и в западной и северной традициях. В наших фиксациях, например, свиная голова при разговлении на Рождество (зап. в 1999 г. в с. Каменка Козельского р-на Калужской обл. от Е.А. Кузькиной, 1908 г.р., урож. д. Орлинка (Марьино); МИА 48оп:Ф1999-05Костр., № 17).

[27] Гринченко Б. Д. Этнографические материалы, собранные в Черниговской и соседних с ней губерниях. Вып. 1. Чернигов, 1895. С. 253.

[28] Романов Е.Р. Белорусский сборник

[29] Зап. в 1996 г. в пос. Талица Вохомского р-на Костромской обл. от Е.И. Адеевой, 1917 г.р., урож. д. Варжа; МИА 70оп:Ф1996-32Костр., № 98.

[30] Добровольский В.Н. Свадебный обряд в Калужской губернии // Живая старина. 1902. Вып. 2. С.232-236.

[31] Преображенский И. Сельский праздник (Этнографический очерк Кадниковского уезда) // ГАВО. Ф. 652. Оп. 1. Д. 68. Л. 16-16об.

[32] Городецкий П. Этнографические сведения о крестьянах Вологодской губ. Вологодского уезда Фетининской волости (и части Кубенской и Несвойской волостей), прихода Спасо-преображенский, что в с. Спасском. Рукопись // АРЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 130. Л. 35.

[33] Соболевская В.М. Очерки быта кокшаров

[34] Городецкий П. Этнографические сведения

[35] Новгородские губернские ведомости. Новгород, 1895. № 54.

[36] См. об этом: Морозов И.А. Женитьба добра молодца. Происхождение и типология традиционных молодежных развлечений с символикой «свадьбы» / «женитьбы». М., 1998. С. 176, 177. Об особом статусе странника см.: Щепанская Т.Б. Культура дороги на Русском Севере. Странник // Русский Север: Ареалы и культурные традиции. СПб., 1992. С. 102-126.

[37] Попроцкий М. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами штаба Калужской губернии. Т. 9. Ч. 2. СПб., 1864. С.169-173.

[38] Зап. в 1996 г. в с. Парфеньево Костромской обл. от Е.М. Калининой, 1915 г.р., урож. д. Спицино Парфеньевского р-на; МИА 66оп:Ф1996-02Костр., № 29.

[39] Зап. в 1999 г. в с. Верхняя Маза Радищевского р-на Ульяновской обл. от З.С. Огольцовой, 1919 г.р.; МИА 75оп:Ф1999-29Ульян., № 49; Ф1999-30Ульян., № 2-4.

[40] Носова Г.А. Традиционные обряды русских: крестины, похороны, поминки // Российский этнограф. Этнологический альманах. Вып. 6. М., 1993. С. 151; Шацкий этнодиалектный словарь.

[41] Зап. в 1999 г. в г. Болхов Орловской обл. от Е.М. Ноздруновой, 1907 г.р.; МИА 47оп:Ф1999-02Орл., № 8.

[42] Седакова О.А. Тема «доли».

[43] Зап. в 1999 г. в г. Болхов Орловской обл. от Е.М. Ноздруновой, 1907 г.р.; МИА 47оп:Ф1999-02Орл., № 6.

[44] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Т.С. Калининой, 1908 г.р., урож. д. Воздвиженское Пошехонского р-на; МИА 71оп:Ф1998-02Яр., № 10.

[45] Зап. в 1992 г. в д. Федяевская Вожегодского р-на Вологодской обл. от Е.Е. Тюриковой, 1908 г.р., урож. д. Храбровская; МИА 22:20об.

[46] Крупнов П. Этнографические сведения о крестьянах Вохомского Тихоновского прихода Лапшинской волости Никольского уезда. Рукопись // АРЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 295. Л. 6.

[47] [ТДИ, ААИ, с. Купля; МИА 45оп:Ф1999-12Ряз., № 2, 3]

 

 

[48] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Т.С. Калининой, 1908 г.р., урож. д. Воздвиженское Пошехонского р-на; МИА 71оп:Ф1998-02Яр., № 13.

[49] Пешков П. Этнографические сведения о крестьянах д. Нестюковская (Заозерье), Усть-Кулойского общества Усть-Вельской волости Вельского уезда. Рукопись // АРЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 99. Л. 32.

[50] Шацкий этнодиалектный словарь.

[51] Зап. в 1996 г. в д. Кукушкино Парфеньевского р-на Костромской обл. от В.И. Голубевой, 1923 г.р.; МИА 66оп:Ф1996-03Костр., № 55-58.

[52] Зап. в 1999 г. в пос. Радищево Ульяновской обл. от Н.М. Макаркиной, 1918 г.р., урож. д. Воскресеновка Радищевского р-на; МИА 75оп:Ф1999-25Ульян., № 69.

[53] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. М., 1882. С. 336.

[54] Попроцкий М. Материалы.

[55] Зап. в 2000 г. И.С. Слепцовой в д. Полдарса Великоустюгского р-на Вологодской обл. от П.М. Чучиной, 1916 г.р., урож. д. Андреевская; СИС Ф2000-18Волог., № 37.

[56] Духовная культура Северного Белозерья.

[57] Морозов И.А., Слепцова И.С. Праздничная культура Вологодского края. Часть 1: Святки и масленица // Российский этнограф. Этнологический альманах. М., 1993. С. 280, 281; Духовная культура Северного Белозерья.

[58] Зап. в 1996 г. в д. Старая Дорога Павинского р-на Костромской обл. от А.Д. Ворониной, 1913 г.р., урож. д. Ситин Шалаш; МИА 69оп:Ф1996-23Костр., № 13.

[59] Зап. в 1992 г. в Вожегодском р-не Вологодской обл. в д. Федяевская от Е.Е. Тюриковой, 1908 г.р., урож. д. Храбровская; МИА 22:28, 28об.; в д. Олеховская от А.П.Соловьевой, 1907 г.р., урож. д. Коротыгинская; МИА 22:28об., 28а.

[60] В Присурье «поганые куски», т.е. остатки скоромного после масленицы, обычно отдавали татарам (зап. И.С. Слепцовой в 2000 г. в пос. Сурское Ульяновской обл. от З.Н. Устиновой, 1912 г.р., урож с. Кезмино Сурского р-на; СИС:Ф2000-14Ульян., № 79; в 1999 в пос. Кузоватово Ульяновской обл. от И.С. Бакеевой, 1914 г.р., урож. с. Бестужевка Кузоватовского р-на; СИС:Ф1999-38Ульян., № 180)

[61] Зап. в 1992 г. в д. Коротыгинская Вожегодского р-на Вологодской обл. от А.И. Петровой, 1911 г.р.; МИА 22:17об. «Пей до дна, не оставляй зла» (зап. в 1998 г. И.С. Слепцовой в г. Пошехонье Ярославской обл. от А.Г. Иванова, 1915 г.р., урож. д. Тюриково Пошехонского р-на Ярославской обл.; СИС:Ф1998-21Яр., № 28).

[62] Зап. в 1999 г. в с. Ясачный Сызган Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл. от А.И. Крайновой, 1929 г.р.; МИА 74оп:Ф1999-10Ульян., № 53.

[63] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Е.С. Прокофьевой, 1908 г.р., урож. д. Киселево Рыбинского р-на Ярославской обл.; МИА 71оп:Ф1998-03Яр., № 18.

[64] Подробное описание рязанской версии свадебного «разгонщика» см.: Слепцова И.С. Разгонщик // Шацкий этнодиалектный словарь [65] Зап. в 1994 г. в д. Монастырская Вашкинского р-на Вологодской обл. от Н.Я. Клубиковой, 1903 г.р., урож. д. Сидорово; МИА 25:66.

[66] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от А.И. Шашкиной, 1914 г.р., урож. д. Колыберево Пошехонского р-на Ярославской обл.; МИА 71оп:Ф1998-07Яр., № 47.

[67] Там же, № 65; Морозов И.А. Поминки.

[68] Зап. в 1999 г. в г. Болхов Орловской обл. от Е.М. Ноздруновой, 1907 г.р.; МИА 47оп: Ф1999-02Орл., № 5.

[69] Слепцова И.С. Разгонщик.

[70] Носова Г.А. Традиционные обряды русских.

[71] Городецкий П. Этнографические сведения.

[72] Даль В.И. Толковый словарь.

[73] Слепцова И.С. Разгонщик.

[74] Зап. в 1999 г. в г. Болхов Орловской обл. от Е.М. Ноздруновой, 1907 г.р.; МИА 47оп:Ф1999-02Орл., № 14, 16.

[75] Шацкий этнодиалектный словарь.

[76] Зап. в 1995 г. в с. Польное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл. от А.А. Кузякиной, 1908 г.р., урож. д. Токарёво; МИА 43:Ф1995-07Ряз., № 6.

[77] Попроцкий М. Материалы.

[78] Зап. в 1998 г. И.С. Слепцовой в д. Ламанцево Пошехонского р-на Ярославской обл. от Е.А. Седовой, 1920 г.р., урож. д. Зиновка; СИС:Ф1998-49Яр., № 64.

[79] Зап. в 1998 г. в г. Пошехонье Ярославской обл. от Т.С. Калининой, 1908 г.р., урож. д. Воздвиженское Пошехонского р-на; МИА 71оп:Ф1998-02Яр., № 14.

[80] [ШЕИ, с. Кулики; МИА 46оп:Ф1997-23Ряз., № 64].

[81] Зап. в 2001 г. в г. Великий Устюг Вологодской обл. от П.И. Колотовой, 1922 г.р., урож. д. Верхнее Чистяково Великоустюгского р-на; СИС:Ф2000-01Волог., № 30.

[82] [КМИ, с. Черная Слобода; СИС 15:23]

[83] [УЕС, с. Польное Ялтуново; СИС 19:29]

[84] Зап. в 1995 г. в с. Польное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл. от А.А. Кузякиной, 1908 г.р., урож. д. Токарёво; МИА 43:Ф1995-07Ряз., № 11.

[85] Зап. в 1995 г. И.С. Слепцовой в с. Польное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл. от Н.А. Мироновой, 1910 г.р.; СИС 19:16.

[86] [МЕГ, с. Та+радеи; СИС 28:19об.]

[87] Зап. в 1995 г. в с. Польное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл. от А.А. Кузякиной, 1908 г.р., урож. д. Токарёво; МИА 43:Ф1995-06Ряз., № 100, 101; Слепцова И.С. Разгонщик.

[88] Попроцкий М. Материалы.

[89] Зап. в 2000 г. в с. Макарзно Трубчевского р-на Брянской обл. от М.И. Суконкиной, 1928 г.р.; МИА 77оп:Ф2000-06Брян., № 22.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе