Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Синтаксис обрядового текста

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 3211

Содержание материала

Ткачество – обряд – фольклор. Регион юго-востока Беларуси.

Символика орнаментальных элементов представляется большей частью как историческая реконструкция древних значений на уровне отдельных фигур. При этом не учитываются соположения знаков, их своеобразный синтаксис в конкретных композициях орнамента. [1] Между тем, разнообразие данных одного региона, как археологических, так и локальных этнографических традиций, говорит о системах отдельных знаков. [2] Восходящие к древнему геометрическому чину, эти системы свидетельствуют о его разной исторической судьбе. Разный «синтаксис» геометрических культовых символов прослеживается здесь уже с древности, в материалах, начиная с эпохи бронзы по XI – XIII вв. [3] Сопоставление археологических и этнографических артефактов позволяет приблизиться к пониманию действительных культурных процессов. Ветковский музей работает в этом направлении, уже более четверти века изучая традиционную культуру юго-востока Беларуси и порубежья с Украиной и Россией. [4]

Самыми выразительными «различителями» отдельных традиций являются тканые узорные рушники. Наш опыт их систематизации обнаруживает богатый материал, позволяющий выйти за рамки одного орнаментального элемента в область его «синтаксического» соположения и упорядочивания. О том, что такое развёртывание может быть различно, говорит сам факт существования различных по традициям устойчивых композиций. Именно к рушникам и их обрядовому контексту наиболее применимо следующее положение: «Орнамент чаще всего приурочен к предметам, имевшим сакральную функцию... Тем самым дополнительно подтверждается связь знаковой системы, из которой развивается орнамент, с ритуалом. Для древнейшего времени план содержания этих обеих систем знаков практически совпадает». [5]

В ряды сопоставляемых с рушниковым орнаментом «синтаксических структур» могут входить и другие локальные явления. Помимо богатой обрядовой практики, в том числе и использования рушников, это фольклорные тексты, ткацкая терминология и другие самосвидетельства отдельных традиций.

О древности происхождения узоров местных рушников свидетельствует участие в них разных знаков единого фонда (геометрического чина), восходящего к системе раннеземледельческих культовых символов. [6] В основе этой системы лежат два ‘главных знака’: крест (прямой и косой кресты) как возможный ‘мужской’ символ и ромб как символ земли-женщины. Продленные стороны ромба трактуются обычно как ростки, ромб с крючками – как знак урожая. [7]

Ряды разных знаков выявляются как парадигматически (например, фонд знаков одной археологической культуры или этнографической традиции), так и синтагматически (на основании соположения различных фигур в «тексте» одного артефакта: археологической керамики, древней ткани, традиционного рушника). Живое функционирование вплоть до недавних времён предполагает сохранение в композициях некоего «синтаксиса», пусть даже и перешедшего в категории «правильного» – «неправильного» развёртывания как эстетического принципа собственной традиции. В таких «текстах» древняя «семантика … часто выветривается, хотя отчётливо сохраняются (и иногда доводятся до полного набора антисимметричных признаков) синтаксические структуры, некогда воплощавшие эту семантику» [8].

Асимметрия – характеристика времени. В языке именно схема временной развёртки актуализирует поле предикации. Временная развёртка отражает связь и последовательность понятий, «грамматику мысли». [9]

В связи с этим и в орнаменте обратим внимание именно на асимметричный фрагмент целого (внутри последовательности разных знаков… композиции узорного конца… всего рушника). Асимметрия здесь может рассматриваться как проявление предикативности, а сам асимметричный фрагмент композиции как своеобразное «высказывание». При этом весь «текст» текстиля выступает как многоуровневая система. [10] «Не исключено, что геометрический синтаксис является отражением идеологии». [11]

1-й уровень.

Внесение знака в поверхность-пространство, до этого гомогенное. Не зависит от техники и материала. Таково, по местным материалам, нанесение отдельных знаков и их асимметричных последовательностей на археологические артефакты (керамика, ткани), что свидетельствует «об отношении символов к идеологии». [12] Зафиксированы сегодня: нанесение знаков на дорогу или на дно реки во время ритуала вызывания дождя [13]; размещение ритуальных объектов, в том числе и геометрических знаков, в определённых зонах совершения обрядов (например, креста из колосьев в комплексе «бороды» на краю поля во время дожинок). [14] Подобную роль играет внесение нового знака в устоявшуюся до того композицию. Таково вышивание процветшего крестика только на одном из вытканных ромбов в рушнике из Белой Дубровы Могилёвской обл., что может связываться со знаком на благополучное вынашивание и рождение ребёнка. [15]

Исполнение знаков является продуцирующим, магически направленным в будущее. В языке этому соответствует свойственное предложению «объективно-модальное значение ирреальности» (‘возможное, желаемое, должное или требуемое’). В связи с этим возможно представление данной знаковой операции в виде высказывания. Характерно, что ритуальное нанесение знаков сохраняет древнюю «единичность»: отдельный символ или минимальная группа – на краю или меже культурного пространства. Однако календарное следование подобных действий (например, изготовление на одном и том же поле объектов из растущих колосьев на Вознесение и из созревших колосьев в обряде дожинок) может сопоставляться со следованием элементов в орнаментальной композиции при её «календарном» прочтении.

2-й уровень.

Асимметрия знаков на двух сторонах ткани. Фиксируется в способе отдельной техники устанавливать диалогические отношения между лицевой и обратной поверхностью ткани как символа «границы миров».

Наиболее древний способ создания ‘диалогических’ текстов в ткачестве – браная техника. Промежутки знаков, представленных на лицевой поверхности – знаки, обращённые к потустороннему пространству: «Калі на етым баку «лапа», дык на другом – «ёлка» (Неглюбка). Так одна из древнейших техник утверждает первичность диалогической речи перед всеми производными в диапазоне: от «внутренней речи» до «речи письменной». [16]

Знаки ромба с отростками (символ «растительной силы земли»), исполняемые красной нитью, предполагают движение нити-заболоти «на ту сторону» между символами, причём на оборотной стороне ткани можно рассмотреть красные знаки косого крюковатого креста – символы мужские, продуктивные, до появления на поверхность пребывающие в потенциальной пассивности (Бабичи Чечерского р-на). [17]

Между красными фигурами ромба с крючками (символами урожайной нивы) в рушниках Бабичской традиции рисуется белый раскрещенный ромб – символ засеянного поля [18], в котором красная нить (активный деятель тканья) уходит на исподнюю сторону, повторяя, кстати, реальное действие земледелия «вглубь»: вспашку, внесение семени в потусторонний мир. Таким образом, оказываются включёнными в диалог знаки лицевой поверхности и их промежутки (знаки оборотной стороны).

Подобно действует обряд. Когда в деревнях региона на Вознесение «Хаваюць Стрялу» – во ржи закапывают различные ритуальные предметы. Синтаксический’ смысл несёт закапывание, ‘отправление на ту сторону’. Исполнители обряда осознают процесс: «Эта Бог дасць на лета харошы ўражай, што ў зямле яно». Одновременно в землю погружают как символические предметы, так и освящённое зерно, т.е., оба члена магического ‘высказывания’. Знаковость действия осознаётся: «І зярно ж не сабіраюць, а пасыпяць яго, ішчо і граблі возьмуць, пагрябаяць дажа, штоб вераб’і ня сабіралі. Штоб уражай харошы быў. Штоб жа свячоная было» (Амельное). [19]

2.3. Мифологические истоки диалога в браном ткачестве.

Взаимодействие с хтоническими силами в их благотворном влиянии на плодородие – древняя черта земледельческой мифологии. Она связана с культом предков. В связи с этим интересна «диалогическая» характеристика древних культур: «...Окончательное отделение хтонической природы означает бесплодие и, в конечном счете, гибель всего живущего. Поэтому боги вынуждены согласиться на возвращение Персефоны, воплощающей определенную хтоническую природу, на поверхность мира, но на ограниченное время...». [20]

В местном орнаменте геометрического чина чётко противопоставляются две группы ромбических знаков (восходящие к древнему символу земли) – целые и раскрещенные ромбы. Их сочетание стабильно реализуется в ‘синтагмах’ орнамента в пределах одной композиции. Оно, возможно, наследует древнюю семантику земли девственной, хтонической и – культурно разработанной.

Ряд целых городчатых ромбов с различным количеством отростков (символ «растительной силы земли») имеет и ряд соответствующих местных наименований. Городчатый ромб – «лапа»: «лапка», «мядзьвежая лапка», «лапа», «бальшая лапа», «глухая лапа», «кучерявая лапа». Название особого целого крюковатого ромба – «мядзьведзь».

Целые ромбы называются «глухія», «глухоўкі», «глушкі» при вариантах «сляпыя», «заслепленыя», «сляпыя глухія». [21] Ассоциативный ряд названий, как и преимущественное размещение этих знаков в краевых зонах композиции или вне её «культурного» центра, свидетельствуют о глубинных семантических процессах формирования и использования данных орнаментальных элементов. «Животный код» в наименованиях, как и признаки «слепого», «глухого», «кучерявого» обращают наше внимание к хтоническому аспекту культа земли и, возможно, связаны с рудиментами образа Велеса-Волоса [22]. В Неглюбке сохранился обряд гадания о замужестве, когда девушка в дверях бани ночью ждёт, чтобы её погладила “валасатая (лахматая) лапа”. [23] Былички здесь фиксируют образ “Таго, хто на мяжы жыве”. Ребёнок, который родится от него – “у валасах увесь… а замест вачэй – толькі ямкі, і як плачэ, то слёзы коцюцца [по шерсти]...”. [24] По сумме признаков эти представления близки названиям орнаментальных элементов этой же традиции. Их обслуживает один и тот же словарь. Возможна семантическая реконструкция: орнамент, как и обряд, в своё время “вызывает” представителей хтонического мира для повышения плодородия. Один из вариантов названия “глухого” орнаментального элемента – “нямы” – напоминает о местном понятии ”безгалосай магілы”: “Як ніхто не галося…бязродны… Тады, гавораць, ходзяць да й зямлю бяруць з яе, калдуюць…” (Свобода Неглюбского с/с). [25] “Культурная” неразработанность узорного знака соотносится здесь с ритуальной незавершённостью и возникающей хтонической активностью.

3-й уровень.

Композиционно-обусловленная асимметрия – соположение разных знаков в одной композиции, на одной и той же поверхности ткани.

3.1. Сочетания красных знаков ромба и креста.

«Периодом возникновения» подобных символов признаётся «период раннего производящего хозяйства, период стихийно-демонического мировоззрения», когда сложилось космогоническое представление «о матери-земле как основе всего сущего и об её мужском спутнике и супруге» [Амброз А. К. 1966. С. 23]. Подобные сочетания находим уже в эпоху поздней бронзы, в памятнике бондарихинской культуры, возможно, связанной с формированием юхновских древностей эпохи раннего железа Подесенья, а через них – с генезисом позднезарубинецких памятников I–II вв. н. э. почепского типа. Иными словами, прослеживается как бы генетическая линия развития местной символики, начиная от эпохи бронзы до исторических славян. Интересно сопоставление древней пары знаков с аналогами в тканом орнаменте и с обрядовой символикой. Сочетание тройного косого крюковатого креста и «полного» ромба на горшке из с. Зубовка [Амброз А. К. 1966. С. 23] также может иметь продуцирующий смысл, соответственный подблюдной песне «на богатство»: «Ещё ищет Никола неполного… Ещё хочет Никола дополнити…» [Успенский Б. А. С. 72]. Христианский «наследник» языческого Велеса, ответственного за сырое зерно и золото, вполне может продолжать глубинную магическую «фразу». Пара знаков напоминает и об обычае класть дожиночный крест (связанный из четырёх прядей по три колоска) в севалку с зерном, добавляя при севе зёрна из креста в посевное зерно.

3.1.1. «Перевод» взаимодополнительных знаков браного ткачества на одну сторону-поверхность.

Асимметричную группу ‘ромб – косой крест’ можно рассмотреть как «перевод» взаимодополнительных знаков браного ткачества, возникающих на обеих сторонах ткани (см. выше, 2.2), на одну сторону-поверхность. Оба знака становятся красными – явленными. Таким образом, в системе тканной ММ красные знаки браного чина проявляют потенциальную энергию земного плодородия. Причем как земной выступает и выступает на поверхность и знак косого креста.

Ритуальное появление на земной, горизонтальной поверхности роднит с техникой исполнения орнаментального знака и связывает факты разных уровней. В нужный момент здесь появляются

- божество: весной “бог па зямлі ходзіць”, “Святы Мікола па жыту ходзіць” (Новосёлки Ветковского р-на); [26]

- хоровод (иногда божественный персонаж сам участвует в танце):

Божая маці танок вя… У!

Танок вядзе,

Шчэ й з маладымі малодка… У!

З малодкамі… (Столбун Ветковского р-на); [27]

- обрядовый объект (приводится обряд изготовления «Бороды»): «Як козліка. Козлікам. Вабшчэ — не барада, а каза. На чатыры ножкі. Казу дзелалі. На спінку цвяты вешалі, а наперадзі бараду дзелалі з лёна ці з чаго…” (Сивенка Ветковского р-на. Данный вариант прямо соотносится с названием орнаментального элемента); [28]

- обрядовая песня: “Ляжыць казёл у мяжэ // Да й дзівіцца барадзе” (Носовичи Добрушского р-на). [29] Последнее подтверждает живость семантики (ср.: “Основной мифический персонаж обряда “Бороды” – “козел”); [30]

- геометрический знак: крест из колосьев помещается внутрь, на дно дожиночной ‘бороды’ (Столбун). Его форма наблюдалась нами как свастическая, но при встречном повороте колосьев возникает знак, имеющий в орнаменте название “казёл рагаты” (его аналоги – на белорусском пряслице начала н. э., а также в узорах местных рушников). [31]

3.1.2. “Сведение” знаков. Ритуальные предпосылки орнаментального синтаксиса.

Впервые мы обнаружили такое асимметричное соположение на рушнике из Вышкова. [32] Ромб – знак земли – сочетается здесь с косым крестом – символом оплодотворения, предшествуя ему в горизонтальной полосе. В таком случае «диалог» переводится в единое пространство орнаментальной «строки». «Представители» разных сторон ткани (ярусов мира) сходятся для взаимодействия.

В связи с этим представляет интерес местный термин в названии сближения, сведения фигур орнамента: «зводжаны» от «зводзіць».

Как можно сформулировать подобную орнаментальную фразу-“высказывание”? Предикатом оказывается именно “сведение” знаков. И определение композиции как “сводной”, и магический архетип действия ткачихи – «зводзіць», и речевое «вести беседу», и обрядовое «водить хоровод», и само слово «хоро-вод» – все содержат один и тот же корень «водить, вести». И для всех первичным, видимо, является ритуальное действие. «Это “первичное” знание, представленное в ритуале, формируемое в нем и существенным образом реализующее сам ритуал, было единым по своему главному признаку». [33] «По-видимому, лишь в ходе постепенного развития в недрах ритуала формировался язык, перенимая функции, исполнявшиеся ранее другими системами». [34]

В вербальных формулах, сопровождающих обрядовое действие, подобный «сводный» смысл может касаться не «реального», но причинно-следственного ряда. Магическое действие (и появление персонажа) в одно время вызывают реальный результат в другом времени: “Дзе карагод ходзіць – там жыта родзіць”; “Дзе каза нагою, там жыта капою”.

Асимметричность времени в традиционной культуре преодолевается обрядовым «сворачиванием» временных отрезков в замкнутые «циклы». Это «хронотопы» с изоморфной структурой, в связи с чем параллелизм «где» – «там» есть способ установления связи между циклическими «мирами». [35]

В орнаменте участие в сочетаниях с женскими знаками мужского символа (как и его местное название «козёл») может представлять аналогичный продуцирующий «текст».

3.1.3. “Распространение высказывания”: варианты одного знака в одной синтагме.

Рушник из Фёдоровки [36] в цепи фигур сочетает: 1) ромб с крюковатым косым крестом («козлом») внутри; по сторонам косого креста – пара прямых крестиков; 2) раскрещенный простым косым крестом на четыре клетки, «засеянный» четырьмя точками ромб. Исходя из опущенных в данной статье реконструкций семантики, речь идёт о зачатии (1) и беременности (2) – понятиях, относимых как к женщине, так и к ниве. Наличие двух видов креста в одной фигуре (1) и трёх видов креста во всем ‘высказывании’ фиксирует различие в их семантике, возможно, взаимодополнительность «мужских» смыслов. Исходный простой косой крест – известный в культуре знак разрушения и умножения – отмечается в ‘мужском’ значении с бронзового века. Косой крюковатый крест – возможный символ хтонического духа плодородия. Пара прямых крестов считается давним солярным знаком. Можно предположить наличие ‘земной’ и ‘небесной’ (глубже – ‘божественной’) семантики в ‘синтагме’ мужских знаков (1), призывание этих сил (помещение в земной – женский ромб). Аналогом орнаментальной фразы может быть строка весенней песни: «Зарадзі, божа, жыта”. Тогда ‘синтагма’ 2) – также находит аналоги в той же песне: “ядранае жыта”, которое “на ядро ядраніста”.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе