Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

О семантическом сопоставлении композиций заговорных текстов и орнамента рушников

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 2232

Неглюбская и Приснянская традиции

Собирая в Ветковском музее коллекции материальных и нематериальных (фольклор, обряды) памятников традиционной культуры одного региона, мы имеем дело с «микротрадициями», порождающими и те, и другие тексты, что даёт возможность изучать ситуацию на примере действительно родственных явлений. Основой выделения отдельных традиций послужили локальные особенности узорного ткачества, в частности, разные композиции орнамента на рушниках. Из словесных текстов были избраны заговоры. Как и рушники, этот жанр обладает наибольшей выразительностью композиции, имеющей древнее происхождение. Сравнение «словарей» и «синтаксиса» рушникового узора и заговорного текста обнаруживает и космологические соответствия в их строении. Первые результаты вошли в наше издание «Арнаменты Падняпроўя» [1], а затем были обобщены в статье сборника «Заговорный текст. Генезис и структура» [2].

Из пяти корпусов текстов, обследованных нами, сегодня мы обратимся к двум, характеризующим две наиболее «противоположные» по ткачеству традиции. Одна (неглюбская) даёт поперечнополосатый тип рушника, фризы которого образуют зеркальную симметрию относительно центральной полосы-фриза, обособленной как некий зрительный центр. Другая (приснянская) характеризуется продольнополосатыми или диагонально-сетчатыми композициями узора, вообще не знающего поперечного деления орнаментального поля. Неглюбский тип распространён на границе Беларуси и России: в межречье Беседи и Ипути, вернее, их притоков Столбунки и Вихолки. Приснянский занимает правые берега Сожа и Беседи, вблизи её впадения в Сож [3]. В неглюбском рушнике чётко противопоставлены центр и края. В смене узоров можно наблюдать наследие магии плодородия, в её противопоставлении центральных символов урожайного поля краевым знакам стихийного мира. Соответствия можно обнаружить и в симметрии земледельческого календаря. Собственно, порождением раннеземледельческих культов геометрический орнамент и является. Встречное движение передаётся поэтапно, направлено к центру или из него.

Приснянский рушник использует тот же «геометрический чин», т. е., целый ряд геометрических символов. Однако они размещаются не на одной ткани, а распределяются в сумме произведений, очевидно, когда-то имевших разную ритуальную «привязку». В одной же композиции чаще всего наблюдается чередование двух знаков в одной вертикальной цепи (например, малые «глухие» и большие «процветшие» ромбы). Сливаясь, такой «столп» передаёт один из архаичнейших символов Мирового древа (древа жизни, родового древа). Вертикальное «движение» от знака к знаку здесь непрерывное, пульсирующее. Оно может передавать как «восхождение» (земную энергию, рост, просьбу), так и «нисхождение» (урожай, ответ, небесную благодать).

Столь разный синтаксис единой по происхождению парадигмы знаков свидетельствует о глубинных процессах формирования композиций, имевших, по-видимому, ритуальное происхождение и семантическое наполнение. Эти «противоположные» типы орнаментальных композиций напоминают о двух типах композиций заговоров, противопоставляющихся по наличию или отсутствию в них «мифологического центра» (МЦ), в котором находится некто, осуществляющий целительские функции [4]. Аналогия с МЦ и его размещением (в начале, центре, конце текста) приводит нас к необходимости рассмотреть и другой вопрос. В связи с представлением орнаментальной композиции рушника как особого пространства с передачей в нём определённых траекторий и направлений движения, следует проследить эти параметры и в корпусах заговоров сравниваемых традиций (здесь – Неглюбка: 54 текста; Присно: Сож – 58; Беседь – 29) [5].

Семантически проблема определяется как соотношение статики и динамики в заговорах и организация движения в пространстве текста, воспринимаемом как модель мира. Тезаурусный подход (семантические словари заговорных текстов и их моделирующая пространство функция) мы применили в «Арнаментах Падняпроўя» [6]. Дальнейшее сравнение сюжетов по наличию и размещению в заговорах мифологического центра (МЦ) показало, что традиции по-разному отбирают и даже строят заговорные тексты.

Так, если сравниваемую с неглюбской приснянскую традицию саму представить как две группы (вдоль Беседи, ближе к неглюбской, – и вдоль Сожа), то результаты таковы: собственно мифологический центр («На моры, ну ўзмор’і стаяў Гасподні прыстол»; «На море, на востраве ляжыць камень 47 аршин») обозначен в 43% неглюбских заговоров, в 25% беседского и в 18% сожского вариантов приснянской традиции (т. е., МЦ для Присна встречается в 2 раза реже). Мотив «Стаіць дуб, цэркаў...» возникает в 12 неглюбских заговорах (Н); в 6 Присно-Беседь (ПБ); в 2 Присно-Сож (ПС).

В 9% неглюбских в этом центре находится (или становится туда) сам субъект заговора: “Вакруг майго двара каменная сцяна. Ісус Хрыстос с мячом запірае і замыкае...”; Последний пример отсылает нас к ещё одному известному мотиву заговоров – “чудесному одеванию” [7]: “Жарай змяёй падперажуся, ясным месяцам асвяшчуся...”. В центре мыслится сам заговаривающий и его объект: “І етую карову, сівую шарсціну, загаварываю, укрываю, дробнымі звёздамі абсыпаю, зялёным тынам абстаўляю, зялёнай зяліцай абкладаю ад неба да зямлі ад ведзьмы...”, которой в этой космологической ограде “жаркае сонца не сабраць, яснага месяца не зняць, дробных звёзд не сабраць, жалезнага тына не паламаць...”. Приснянские тексты лишены подобного космологического “эгоцентризма”, нет ни одного, где в центре находился бы сам заговаривающий.

Разнообразны и богаты неглюбские МЦ. Наряду с христианскими персонажами, здесь оказываются: “карова-ласіца, усім каровкам царыца”, “тры дзявіцы”, “лясны хазяін”, “мёрцвае цела”, даже обычная палка “дубец”.

Большинство приснянских заговоров, имеющих мифологический центр (10 сожских и 8 беседских), мыслят его как “прыстол”, “стол у горадзе Вефлееме, у гарэ, у вярцепе, на стале прыстол”, видя там “Мацер божую”, “матушку Марыю”, “Маць Прачыстую ў трох абразах”,“самога Госпада”. 6 текстов посвящены “Сну Богородицы”, с его “Кіянскай гарою”, “Русалімскай зямлёю”: “Там спала-пачывала Маці Божая”. Этот сюжет повлиял на облик мифологического центра и в других заговорах, где “пад бярозай краваць, на краваці Прачыстая Маці”, “на зарэ цясовая карваць...”.

Наблюдается разница и в соотношениях христианских и языческих по происхождению персонажей и локусов. В Неглюбке их особая сращённость даёт своеобразный “тератологический стиль”: “ангелы з жалезнымі кагцямі”, “тры арлы – то не арлы, а тры ангелы”; 9 раз обращение адресуется зверям и птицам, 1 раз – “хазяіну лесавому”. Особый локус МЦ населён змеями. Это 6 неглюбских текстов (приснянский 1).

Христианские персонажи выступают в молитвенном “вступлении”. Зачин «Госпаду памалюся…» вообще характерен: в 22 т.е., 40% неглюбских (Н); в 10/34% Присно-Беседь (ПБ); в 33/57% Присно-Сож (ПС). Однако и здесь «памалюся» перечисляет за христианскими персонажами: «яснаму месячку, сонейку праведнаму» (7% Н; 12% П). Далее часто обращение за помощью к ‘помощнику’ в повелительном наклонении глагольных конструкций. На этом этапе субъект неглюбского заговора отправляется к МЦ или констатирует своё нахождение там, причём семантически здесь часты глаголы, формирующие пространственно ‘предстояние’ у МЦ: “Прыступіце ка мне на помашч”, “Не пакіньце прыродушку”, “Станаві...”, “Ухожаю станаўлюсь”. Субъект приснянского заговора обращается за помощью к стихиям и светилам, организуя с помощью глаголов ‘сквозные каналы магического общения’: “Дым-дымочак, Ляці У камяночак Ляці-вяртайся...”; “Месячку, Яварочку, Кандраціку, Не вей ты Па лугах да па лясах...”; “Зоры-зараніцы, вы – месяцавы памашніцы, Паляціце...” Так в едином тексте продолжают жить разные исторические пласты. Например, обращение непосредственно к звезде - “зорке” (“Зорка-зараница, памагі...”) распределяется следующим образом: 6/11% (Н); 24/41% (ПС); 3/10% (ПБ). Последнее наблюдение свидетельствует об особом формировании традиции вертикальных орнаментов рушников Беседи (зато: “воўча, лясны, Хадора, памагіце”: 4/7% (Н); 5/9% (ПС); 10/34% (ПБ).

Существенно также размещение МЦ ‘на краю ойкумены’ заговора: туда ссылается антагонист: “Усе болі ссылаю на мха, на балата, на ніцые лозы, на крутые горы, за цемныя лясы, за жоўтыя пяскі. Там сталы засціланыя, кубкі наліваныя, там пьюць, гуляюць і скулу-рожу гукаюць...” (П). Таких ‘оформленных’ Центров края мало в обеих традициях (по 1 – 2). Однако в приснянских заговорах целых 8 текстов, отправляя антагониста на край света, оформляют его в виде неявного МЦ: “Там твае буванне і красаванне”; “На сіняя мора адпраўляць, там ім піць-гуляць”; “Там цябе шумець, буець і карэнні пускаць” и даже: “Сабяры сваіх сясцер, вядзі на мора, на Лукамора. Там Мацер Божжая гуляе, сталы засцілае, кубкі налівае…”. Таким образом, постулируется глубинная модель культурного пространства, где МЦ ‘середины’ не выражен статически, а при восприятии мотива МЦ, он оценивается либо как внешний, а порой и чуждый, тогда он отождествляется с ‘местом ссылки’ антагониста. Отсутствие движения как признак ‘конца света’: “не захажвае, не залятае...”, “людзі не ходзяць” – особенно характерен для приснянской традиции (8 употреблений).

Собственно говоря, даже фиксируя МЦ в обеих традициях, можно заметить качественное отличие: ‘статичность’ неглюбского и ‘динамичность’ приснянского. Если для неглюбской традиции характерно “ляжаў камень...”, то для приснянской – “ляжала дарога (тры дарогі)”. Таков и мотив “мерзербургской легенды” (“Ехаў І. Х.”) как модели и для иных сюжетов: 3/6% (Н); 8/14% (ПС); 7/24% (ПБ). Так же распределяется динамика в использовании мотива “Ішла Божая Маці”: 3/6% (Н); 11/19% (ПС); 5/17% (ПБ). Мотив “Сна Богородицы” в приснянском варианте имеет характерное “Хадзіла – паснула” : 1 (Н) и 4 (П). “В то время как “Хрыстос замыкае” характерно только для стремящегося к статике и замкнутости неглюбского МЦ: 4/7%.

Примерно такая же картина для заключительного этапа заговора. Мотив “ходзе, гуляе... памагае” и “хадзіла, помачы давала” противопоставляется ‘центричным и статичным’ (или становления, помещения): прышла, прыступілі, на месца ўстанаўляў, ўкладалі, зацірае і замыкае, закідае, зберагае, замыкае і кладзець, сыдзет, прыдзе пасячэ-парубае, не стаяць.

Это разное отношение к заговорному МЦ характеризует его как естественный для неглюбской традиции, имеющей центрическую композицию орнамента рушника, и внешний, привнесённый для приснянской традиции, не имеющей членения в вертикальных цепях орнамента. В то же время, частотность мотивов с движением действующих лиц заговорного текста несравненно выше для Присна. Таким образом, наблюдения показывают, что внутри одной традиции, в глубине ментальных процессов, влияющих на отбор и построение композиций как словесного текста, так и орнаментального, действуют единые факторы. Они же отличают традиции друг от друга. Синтаксис обоих типов текстов оказывается несущим глубинную информацию. В объёме статьи это можно только констатировать, однако подобный подход открывает перспективы.


[1] Арнаменты Падняпроўя // Аўт. тэксту Г.Р. Нячаева ды інш.. – Мн.: Беларуская навука, 2004. – 606 с.

[2] Нечаева Г. Г. Заговоры и рушники Ветковского региона: опыт сопоставления и выявления фольклорной “модели мира” (в соавторстве с Кляусом В. Л., Лопатиным Г. И.) // Заговорный текст. Генезис и структура. М., Изд-во “Индрик”, 2005. (520 с.). С. 452 – 466).

[3] Арнаменты Падняпроўя. С. 55 – 61; 64 – 69. Мал 82, 85.

[4] Агапкина Т. А. Сюжетный состав восточнославянских заговоров (мотив мифологического центра) // Заговорный текст. Генезис и структура. С. 247 – 291.

[5] Тексты из Экспедиционных материалов Ветковского музея старообрядчества и белорусских традиций (ВМНТ) любезно предоставлены Лопатиным Г.И., занимающимся в нашем музее их систематизацией.

[6] У.Л. Кляус, Г.І. Лапацін, Г.Р. Нячаева, Л.Д. Раманава. Ручнік і замова як ‘тэксты’ адной традыцыі // Арнаменты Падняпроўя. С. 339 – 393.

[7] Топорков А. Л. Мотив «чудесного одевания» в русских заговорах XVII – XVIII вв. // Заговорный текст. Генезис и структура. С. 143 – 175.

Заявка на участие
в III Международной научно-практической конференции
«Аутентичный фольклор:
проблемы изучения, сохранения, передачи»
(29 – 30 апреля 2009 г.)

Нечаева Галина Григорьевна,
учреждение «Ветковский музей народного творчества»,
директор, раб. Тел.: 8-03230-2-26-70; моб. 66-2-26-70;
e-mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Ветка, Беларусь

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 097 участников
Присоединиться к группе