Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Узорные народные ткани и «подсознание» культуры

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 5328

Содержание материала

Память выселенных деревень

1. Рушники как тексты

Уже более четверти века коллектив Ветковского музея занимается изучением ткацких традиций региона. Среди множества вопросов – происхождение и семантика орнамента рушников[1]. Ткачество, угасающее сегодня, представляло когда-то целое пространство перетекающих друг в друга традиций с особыми фондами орнаментальных знаков, техник, композиций узора. Памятники, собранные во время музейных экспедиций (а это более тысячи рушников), хранят уникальную и во многом не расшифрованную информацию этнического, эстетического характера. Порой история здесь погружается в археологию. Бесконечное разнообразие орнамента тканей выявляет, однако, действовавшие в этом древнейшем виде человеческой деятельности единые законы. Они, безусловно, имеют семантический характер. Рушники предстают как тексты духовной культуры – в многочисленных вариантах отдельных традиций. В этом смысле мы попытались «прочитать» и узорные ткани из отселённых деревень Ветковского района. Ибо это возможность услыхать голоса теперь ушедшие и неповторимые.

2. Вопрос о древних знаках

Если вглядеться в красно-белые узоры старых льняных тканей, обнаружишь магические знаки с возрастом в несколько тысяч лет. Геометрический чин орнамента (основанный на ромбо-крестовой системе знаков) – теперь угасший язык, которым когда-то наши предки передавали небу свои заветные чаянья. Как предполагают, как система он сложился во II – I тысячелетиях до н. э.

Для прояснения значений таких разных ромбов необходимо обратиться ко времени более раннему, времени символического наполнения геометрического чина, доставшегося нам как орнамент. При изучении афинских земледельческих культов, ещё в начале 20 столетия было обращено внимание на множественность образов, под которыми земледельцы понимали землю: земля вообще как смутное, неоформленное понятие; мать-земля как мать всего живого; земля-почвенная – как более близкий земледельцу образ; божество покрытого бороздами, вспаханного поля; божество спелого хлебного поля[2]. На основании этих разных образов учёные позже предположили возможную «привязку» к ним и разных ромбических фигур – от простого ромба до ромба, раскрещенного косым крестом, и – далее – до «проросшего» ромба-«поля» и до знаменитого «ромба с крючками». Последний в ряду – символ, украшающий и белорусский государственный флаг. В древности он, вероятно, «был символом матери-земли плодоносящей, знаком плодоносящего поля», что являлось одним из вариантов идеограммы Древа жизни вообще[3]. Знаки геометрического чина представали в особой геометрии, где каждая их перемена в строении символизировала перемену смыслов. «Крючки» – это геометризованная спираль завитка, передающая силу гибкой жизни вообще, но здесь она представала склонённой и даже гравитационно притянутой к земле, ибо имела плод или зерно в себе и готовилась уронить его для нового сева. Наиболее выразительным оказался образ зрелых колосьев. Из них в наших местах и сегодня связывают ритуальные фигуры во время жатвенных обрядов.

На базе этого геометрического единого чина развилось множество ментальных понятий, тем не менее, все они сохраняют в глубине единый земледельческий архетип круговорота жизни.

Возможно ли, чтобы хотя бы отголоски древних смыслов сохранились в неслучайных последовательностях узоров? Ведь имеются сведения, что и в середине 19 века нашей эры в некоторых областях России сохранялся обряд «чтения» узоров во время крещенских смотрин невест[4]. Наши экспедиционные записи свидетельствуют, что среди сотен местных названий узоров есть и очень древние термины[5].

Рушник из Акшинки.
«Помолятся за нас и предки…» Конец 19 в.
Автор – Болмотова Прокседа Устиновна (1886 – 1980)[6].

1. На стыке традиций

Междуречье Сожа и Беседи вблизи их слияния (где и находилась Акшинка) – таинственный «угол», где задержались древнейшие орнаменты и древнейшие композиции узоров. Несколько традиций ткачества сходятся здесь, отражая, быть может, архаику взаимодействия славянских племён, чьи границы сходились и взаимопроникали на юго-востоке Беларуси.

Наиболее любопытны вещи, родившиеся на стыке традиций. Они содержат их разные «слова» и стремятся ко взаимной понятности. Но если в таком «переводе» достигнут гармоничный результат, это само свидетельствует об особой традиции. Чаще всего традиция связана с рекой. Действительно, Акшинка – имя и речки (она же – и Нёманка, Немейка, Неменка, Угол), левого притока Сожа, у истоков которой стояла деревня.

2. Главная фраза

«Главная фраза» акшинского рушника-текста – полоса орнамента, сочетающая два раннеземледельческих символа с возрастом в несколько тысяч лет. Оба – знаки земли-женщины (ср.: Мать-Сыра-Земля) – ромбы, раскрещенные косым крестом, со знаками семян внутри, что, как предполагают, символизировало вспашку и сев-зачатие. Один из ромбов имеет выступы, т. е., «уже пустил паростки», в другом они достигли стадии созревших, склонённых колосьев. Знаки известны во многих древних культурах, считаются индоевропейскими по происхождению. Но, что важно, их находят и в более поздних археологических материалах (на посуде поселений 1 – 2 веков н. э. на близкой нам Верхней Десне, в Почепском районе Брянской области)[7]. Помимо материалов из Почепа и Синькова, что на притоке Десны, реке Судости, нам известны и белорусские «ромбы с крючками» и «крюки» на пряслицах раннего железного века и синхронных верхнедеснинским находкам (в том числе артефакты обнаружены и на притоке Сожа, р. Узе)[8]. Размещение подобных знаков на пряслицах и на археологической посуде не носит орнаментального характера, напоминая, скорее, магическое нанесение символов. Следовательно, на рубеже и в 1 – 2 вв. н. э. в наших местах и на р. Судости этот геометрический чин был ещё жив, а символы имели отношение к идеологии[9].

В местной народной терминологии соответствующие элементы называют «лапа» и «крючье»[10], они есть в большинстве наших традиций (на притоках Сожа, Бесяди и Ипути, близкой к Судости, что свидетельствует об их «общем корне»). Сочетание ромбов, «единых по утробе», но разных по символическим выростам, обращает внимание именно на смену формы – фазы.

Итак, в центре каждой полосы акшинского рушника – ромб «с паростками» в окружении двух «урожайных» ромбов с крюками. «Нива красует» – «нива уродила» – возможное прочтение орнаментальных элементов. Это никак не констатация фактов. Рушники ткали весной, прогнозируя желаемый урожай в поле, ткали к свадьбе, обеспечивая будущее «плодородие» семьи. Магическое действие (ткачество нового времени) наполнялось смыслом орнамента, завещанного от предков.

3. Два магических импульса в основе композиции

Итак, древняя магическая «фраза» сказана. Но как по-своему её произносят разные соседние традиции!

Севернее Акшинки, рядом с ней, но на другом притоке Сожа, на Покоти, развивалась бабичская традиция (по имени деревни Бабичи Чечерского района, где впервые определена нами). Там заветное заклинание ткётся, повторяясь трижды – всё выше и выше к небу Красного угла[11]. Между «строками» узора – широкие красные «вольные полоски»[12].

Акшинский рушник также знает, что повторять следует трижды – и это одна из архаичных формул. Однако между «строчками» – только едва намеченные белые линии, «строки» тесно сжаты и почти слились. «Вольные полоски» и их носители (а краснополосые рушники связываются с дреговичами)[13] не участвовали в сложении акшинской композиции, или эти красные «междустрочия» были вытеснены под влиянием иной традиции.

Действительно, с трёх сторон от Акшинки (вдоль правого берега Сожа и поднимаясь по Беседи через её устье) – пульсирует традиция «ливней и ростов» – приснянская (выявлена в д. Присно Ветковского района)[14]. Приснянская композиция не знает разделов на полосы-строки (фризы), предпочитая сливать орнаменты в вертикальные цепи вдоль рушников. Не к этой ли безраздельности склоняется и рушник из Акшинки? Судя по тому, что вертикальность приснянского типа отзывается, хотя бы как «цитаты», в разных традициях региона, явление это в местном ткачестве очень старое. Вертикальную цепь ромбов (причём, чередующихся – простых и крюковатых, как на наших рушниках) – нашли на керамике железного века (1 – 2 вв. н. э.) на той же Судости, в Синьково[15]. Вообще же это «привет» из эпохи бронзы. В узорных тканях, прежде всего, в рушниках, такая особенность прослеживается по северу Беларуси и «стекает» вдоль Днепра и его притоков на востоке страны – рождая и приснянскую традицию. Может быть, это композиционное наследие пронесено сквозь века кривичами и задержалось в нашем «углу» до 20 века[16]?

Повторив трижды, «по-бабичски», магическую фразу о плодородии, рушник из Акшинки делает почти не заметными разделы строк и почти соединяет орнаментальные элементы в вертикальные цепи – древние идеограммы непрерывного пульсирования жизни. Таким образом, два магических импульса сотворения орнамента (и мира) присутствуют в одной композиции, делая её понятной носителям двух традиций. Где могла бы быть актуальной подобная «переводческая» деятельность? Там, где замуж шли «из одной традиции в другую». Ведь приданое для дочерей ткали, вероятнее всего, «па-свякрухінаму». И большой труд по «переводу» разных языков традиций был всякий раз «переводом для себя», творимым женщиной тогда, когда сам узор и его композиция имели смысл и требовали воплощения. Во всяком случае, двойное измерение акшинского рушника (тройной повтор узора-«фразы» и слияние полос по вертикали) увеличивает магическое начало в орнаменте вдвое, привлекая силу двух традиций – и это когда-то было достаточным основанием для эксперимента. Удержаться же приём мог только тогда, когда перекрестное замужество было устойчивым явлением для определённого региона. Окрепнув, род осознавал себя как традицию, родовая композиция орнамента передавалась по наследству.

4. Композиция орнамента как модель мира

Такова внутренняя, срединная часть композиции акшинского рушника – та, где красные знаки выступают над белой поверхностью фона, являя «видимый» мир, Белый Свет (с трёхкратной просьбой о «красном» урожае). Но сверху и снизу обрамляют узор две краснофонных полосы, где браные знаки исполнены «наоборот», белым по красному («па-цёмнаму», говорят мастерицы). Это свидетельство ещё одного взаимодействия традиций. На этот раз «взаимопереводятся» ценности носителей браного ткачества и тех, кто ткал перебором.

Первые (те, кто ткал браной техникой, и это один из древнейших типов), пропускали красную нить через всю ширину ткани, то поверх основы (красные знаки), то под ней (белые промежутки фигур). Тайна такого тканья в том, что красное на этой стороне было белым на той и наоборот. Ни один промежуток не имел случайной формы. Под ним – тоже красные знаки, обращённые к обратной стороне мира. Знак, отправленный на ту сторону, обусловливал появление следующего знака на лицевой, «доброй» стороне. Постеленная на землю ткань в ритуале могла осуществлять связь между миром предков (внизу) и миром живущих. Известно, как тесно были связаны культ предков (и вообще покойников) с плодородием. Вся строка узора имела смысл диалога между Этим и Тем Светом. От того времени и самого кода ткачества нам достались многие ментальные понятия, в том числе и о «потустороннем».

Вторые (те, что ткали закладом и перебором) закладывали узорную нить только на ширину самого знака, делая его красным или белым с обеих сторон. Понятнее всего такой чин орнамента воспринимался на вертикально укреплённой ткани (наследие этого способа – вывешивание рушника в Красном углу, на кресте и т. д.). Архаично утверждение неглюбчанки (д. Неглюбка Ветковского района) о смысле рушника на кресте на Радуницу: «Ета ж дарога на неба...». Белый фон орнамента при таком ткачестве мог ассоциироваться с воздухом, нашим Белым Светом, а тёмный фон мог символизировать землю и вообще «твердь».

Традиции перебора расположены совсем рядом с Акшинкой. Они спускаются по Беседи и выходят на акшинский берег (Казацкие Болсуны, Светиловичи), чередуясь с традициями – носителями браного ткачества.

Можно было бы объяснить краснофонные полосы-«тверди» на акшинском рушнике простым заимствованием «нового» приёма. Однако составы знаков, изображённых внизу и вверху, отличаются.

Внизу вытканы те же раннеземледельческие символы (знаки цветущей нивы и урожая), что и по белому фону, однако наоборот, белым по красному (красный узор видели бы предки – сысподу ткани). «Обратная сторона мира», выражаемая обычно изнанкой браного рушника, предстаёт здесь как нижняя часть его композиции.

Вверху – по красной полосе «течёт» одна из древних идеограмм воды – две переплетённых волны (этот символ распространён, опять же, в нескольких местных традициях, свидетельствуя о давней истории его осмысления). Тёмный фон наследует смысл «тверди небесной», удерживающей «верхние воды».

В целом это слишком сложное и точное решение, чтобы быть простым совпадением.

Композиция орнамента акшинского рушника предстаёт перед нами как модель мира – с его тремя ярусами: верхом, серединой и низом. Более того, она сохраняет импульс тройного повтора-молитвы об урожае (проходящей весь срединный мир к «небу», хранящему запасы влаги). Начинается же эта молитва с обращения к нижнему – Тому свету, к предкам, на их «обратном языке».

«Переводя» на словесный язык смыслы древних знаков, технологий и композиций, мы ни в коей мере не стремились к утверждению, что так по-современному осознанно действовала родовая цепь потомственных ткачих. Но только ли словами создаётся и обновляется мысль? И не более ли ценен поэтому таинственный текст рушника мастерицы из Акшинки – теперь уже отошедшей «на ту сторону»?

Рушник из Амельного. «Умножение колосьев» 1920-е гг.
Автор – Кушнерова Мария Семёновна (1894 – 1936)[17]

1. Сначала о месте на карте

В старину малые притоки известных славянских рек были многоводнее. Вдоль них селились родичи. В рушниках – ритуальных родовых тканях, ткавшихся до наших дней, когда-нибудь смогут угадать и те, скрытые сегодня, особенности символического языка, что отличали один род от другого. Пока же мы зовём такие особенности традицией. Вдоль речки Очёсы (правый приток Ипути в «большом углу» между Сожем и Ипутью, близ её устья) существовала цепь деревень и посёлков, образовавших закружскую традицию ткачества (по названию главной деревни Старое Закружье, чьим посёлком было и Амельное (Омельное). Именно на Очёсе «задержались» старые геометрические орнаменты рушников, исполненных браным ткачеством – как известно, одним из древнейших. Южнее, по другую сторону Ипути, эти орнаменты активно перерабатывались на новый лад переборным тканьём. Чем теснее сходятся водные потоки, тем более локальными, тесно прижатыми друг к другу оказываются и старые традиции.

Всего в шести километрах на север – неглюбские рушники. Среди них много и старых браных, однако, совсем других (см. Рушник из Гибков). С востока, через речку Очёсу – архаичные бобовичские ткани (такой пришёл с одной из невесток в Закружье – см. Рушники Закружья, КП № 318/2). С запада, на том же расстоянии в несколько километров – приснянские рушники с вертикально «стекающими» узорами (см. подробнее «Рушник из Акшинки»).

Закружские, в том числе и амельнянские, рушники определяются прежде всего наощупь – они чрезвычайно тонки и деликатны, подробны и их орнаменты. Возможно, приближение к Гомелю и опыт производства ручных тканей на продажу сыграл свою роль (так же тонки и гомельские рушники, Гомель стоит на слиянии Ипути и Сожа). Но похожие закономерности построения композиций обнаруживаются и в более массивных тканях по Ипути – на её левых притоках.

2. Путешествие в пространство композиции

Большая часть амельнянских (как и закружских вообще) рушников имеет композицию с повтором в нескольких полосах одного и того же узора[18]. Однако здесь встречаются и те, что удваивают тот же узор в центральной полосе[19].

Вглядимся в «топографию» этого узора «с удвоенным центром» – ведь всякий раз орнамент передаёт некое «культурное пространство». Черты древнего представления об устройстве мира переплетаются здесь и с историей общения с соседями, фиксируя участников взаимодействий – среди них, может быть, и очень старые связи.

На этот раз не станем пока знакомиться с конкретными «насельниками» узора, войдём внутрь самой композиции. Вы – в центре, ограждённом по сторонам рядом «укреплений»; за этими границами – те, что пока вне круга. Осмотревшись, можно понять, что смысл схождения фигур – собирание их в пары. Это похоже на танец или ритуал. Симметрия композиции, правящая здесь бал, – чрезвычайно архаичное явление, невозможно вычислить её возраст. И всё же у неё есть не менее архаичные асимметричные соперники, известные в белорусских тканях.

Любопытно, что именно к юго-востоку страны, в «узле рек», сходятся и продолжают взаимодействовать несколько древних ритмов устроения узора, а следовательно, и понимания мира.

Так или иначе, симметричная композиция до сих пор граничит с асимметричной в реальной географии. Симметрия действует в десятках традиций и подобна кораблю-острову на востоке страны. С севера на юг её протяжённость удивительно близка территории радимичей на археологических картах. С запада же подступает гораздо более обширная территория асимметрии в традициях рушников. Возможно, это наследие дреговичей. Ряд рушников в самой закружской традиции предлагает композицию с повтором одного узора – и это также свидетельство некоей границы традиций (гипотетически – радимичей и северян).

3. Рушник и ритуальное мышление

Итак, узор нашего рушника, сотканного в Амельном в 1920-х годах, «радимичски» симметричен. Вернее, почти симметричен. И это «почти» настораживает. Оно обращает наше внимание к «составу» фигур орнамента. Если соседние рушники, например, неглюбские, на пути к центру композиции сменяют от полосы к полосе несколько разных фигур, то в амельнянском повторяется один и тот же узор. Он только удваивается в центральной полосе. Похоже, тут таится свой ритм. Он «принимает правила игры в симметрию», оставляя собственный фонд знаков. Так фиксируются произошедшие некогда встреча и взаимодействие разных традиций. Тройной повтор узора-«фразы» мы уже видели в композиции из Акшинки. Здесь, в Амельном, «центральная фраза» приобрела новый акцент удвоения, спаривания. Так понял смысл симметричности ритуально мыслящий рушник, ориентированный на «заговорную» традицию орнамента.

4. Нива умножает колосья, рушник умножает знаки

Что же «говорится», что повторяется тканью, в чём её собственный глубинный мотив?

«Главный знак» узора – ромб с крючками, тот самый «раннеземледельческий культовый символ» (см. «Рушник из Акшинки»), что возможно связать с символикой урожайной нивы. Местное название – «крючче». Однако это особый его вариант, не с четырьмя, а с восемью крючками. Увеличение числа отростков у фигур древнего геометрического чина, при сохранении их внутреннего архаичного строения, отмечается по направлению к юго-востоку, к Ипути и далее. Удивительно, но в этом же направлении более мелким и затейливым становится и узорочье деревянной домовой резьбы в деревнях. Трудно сказать, насколько архаично это «изящество», но оно, безусловно, отражает своё отношение к форме, идеалы красоты, скрывая неизвестные нам особенности происхождения традиции.

Всякое умножение, в том числе и отростков-крючков на древнем символе земли-нивы (как знаков склонённых зрелых колосьев), имеет благопожелательный смысл.

Но есть и ещё одно «умножение» на этой ткани – это умножение числа знаков. На каждой полосе по три с половиной символа. В закружской традиции, к которой относилось и Амельное, мы когда-то впервые увидели, как аккуратно, полоса к полосе, скреплялись (сшивались) вместе концы рушника, охватывавшего икону. Это следы архаической магии: той, древней асимметрии узора и древнего же способа её ритуального преодоления. При сцеплении концов восстанавливалась полнота заданной ещё при тканье композиции. Незавершённость «раздельного существования», магическое тяготение концов друг к другу (три с половиной знака) разрешалось в нечётном же, но гораздо более благоприятном результате (в итоге семь знаков). Всех же символов на рушнике в такой соединённой композиции насчитывается двадцать восемь. Символика числа семь имеет множество проявлений в обрядах и фольклоре. Рушник утверждает, что оно имеет связь и с числом двадцать восемь, а это напоминает нам о календаре – о неделе и о лунном, «женском» месяце.

Среди тайн узора амельнянского рушника – «птички», странные белые значки, возникающие в центре композиции между «крюччами». Они ткались на обоих концах направленными в одну сторону, слева направо. Однако при сцеплении концов оказывались летящими друг навстречу другу, т. е., к центру общей композиции. Вряд ли это случайный приём.

Так или иначе, белые птицы, как чьи-то души, по-прежнему летят между знаками урожая. Может быть, это нам к добру. Может быть, есть среди них и душа мастерицы со старинным именем Мария.

Большое село Бартоломеевка и «приданое» разных невест

Бартоломеевка – старое большое село на левом берегу Беседи близ её устья. Оно было окружено деревнями разных традиций, подступающих в этом месте совсем близко друг к другу. Сюда отдавали замуж своих невест с охотой. Поэтому в наследии Бартоломеевки – рушники разных традиций. Большинство их перестало быть активными в первые два десятилетия 20 века. Именно с того времени остались и многие привезенные в Бартоломеевку, но так и не переработанные ею композиции орнамента. Сами же они, как и более старые ткани, свидетельствуют о том, что диалог в этих местах происходил очень насыщенный.

«Солнечный» рушник из Бартоломеевки.
Конец 19 – начало 20 вв.
Автор – Жукова Арина (1860-е – 1930-е гг.)[20]

 

1. Символы закладного ткачества. Славяне и кочевники

Одна из тем диалога традиций, который застало и бартоломеевское ткачество, – перевод узоров с языка одной технологии на язык другой. Среди них – браное ткачество и заклад.

На «Аринином рушнике» нет уже знакомых нам по браному ткачеству знаков земли, её вспашки, прорастания, урожая. Геометрический чин рушника имеет иной фонд знаков. Происходя из того же незапамятного прошлого, их символическую систему сохранил другой тип ткачества: закладного, а затем переборного. Красным по белому исполнялись фигуры, как бы врезаясь в поверхность полотна.

Животворная встреча женских и мужских символов есть и здесь. Женские знаки – по-прежнему ромбы (ещё с палеолита). Мужские – прямые кресты (в отличие от косого креста – «козлика», излюбленного браным ткачеством). Чувствуется, что активность прямого креста мощно подпитывалась в течение тысячи лет его христианской символикой. Ведь рушники – «святые» ткани.

Неделимость, цельность использованных символов свидетельствует о том, что ткачиха, создавшая эту композицию, воспринимала такие знаки как стихийные, природные (ведь свои узоры проходили все этапы культурной разработки - деления, имея соответствие в этапах возделывания земли). На земном уровне взаимодействия традиций так воспринимались «чужасельскія» узоры. До сих пор большинство элементов закладного чина помещается местными традициями на «стихийных» полосах – с краю или в межевых позициях. Часто это ярусы орнамента, связанные с водой или небом. Так поступают, например, казацко-болсунские рушники Ветковского района[21]. Возможно, монолитные фигуры закладного орнамента были, действительно, привезены по воде – поступая в «узел рек», скорее всего, с юга по Днепру, где были давние контакты славян с кочевниками. Ведь именно с ними связывается происхождение такой техники тканья. Процесс мог усиливаться и в новое время (например, в период 17 – 18 вв.), когда здесь «осаживались» переселенцы с разных местностей. Кто-то из них мог иметь опыт закладного ткачества – уже с собственной символикой.


2. Путешествие солнца

Весь симметричный узор бартоломеевского рушника – лучистые, вибрирующие фигуры. На белом фоне, хранящем символическое значение воздуха, записана небесная партитура благоприятных событий. По краям – снизу и сверху – испускает лучи-стрелы светлый красный ромб[22]. Не солнце ли это, проходящее свой верхний и нижний путь? Далее (ближе к центру) – длинные тёмные ромбы. Глухие ромбы – знак закрытого, тайного. Но они в соседней казацко-болсунской традиции зовутся «челнами»[23]. Что везут эти челны? Следующая полоса – цепи спаренных светлых ромбов с крестами внутри. Такие крестчатые пары ромбов известны в древности славян и германцев как знаки солнечного транспорта – колесницы солнца[24].

Случайно ли в следующем большом селе на Беседи, в Казацких Болсунах, узор зовут «колёсы», «колессе», а сами белофоновые полосы могут называть «боговой дорогой»[25]? Из-за моря солнце спешит к середине года – на челнах, на колеснице – прямо в Центр, где крестчатые и ромбические знаки сходятся, сводя огонь и воду в животворное начало бытия.

Дуб-дуб галляты, ты на сыноў багаты...
(з мясцовай замовы).
«Дубровский» рушник из Бартоломеевки[26]

 

1. «Дубровская» невеста

Каково было молодой хозяйке в мужнином роду привыкать, мы теперь уже не узнаем. Только среди всего непривычного были и узоры на рушниках в здешних красных углах. Ведь попала девушка в древние геометрические «изводы» с ромбами да крючьями из «дубравной» дубровской традиции (по имени деревни Дубровка Добрушского района). Видно, именно там, на заросших дубами берегах Ипути и её левых притоков, и переводили местные ткачихи на понятный изобразительный язык тысячелетние геометрические «растительные» знаки. Впрочем, ни одного реального дерева мы не найдём среди «дубов» (а именно так и зовётся узор) этих белофоновых рушников, вытканных специальным «дубровским» перебором.

2. Дуб на острове Буяне и «воронье око»

Прежде всего, стоит этот дуб в самом центре всего мира, соединяя собой землю и небо. «Небо» же здесь течёт вокруг вместе со всеми своими звёздами – вверху и внизу. Почему звёздами? Именно так называют восьмиконечные звёзды в местных традициях: «звёзды», «зоркі».

Ярусы этой «вселенной», очень древней по устроению, разделяют узорные полоски. Их у нас называют «калодкі». Их старинный смысл в подобных композициях – отделять и удерживать наш «подлунный мир» от смешения с теми, что «не наши», от верхнего и нижнего ярусов. Выражения «твердь земная» и «твердь небесная» подошли бы здесь более всего.

На узких полосках «тверди» – особые орнаменты. Такие, как здесь, часто называют в местных традициях «варонняе вока». Но это название в сочетании с главным элементом («дуб») может быть не случайным. Обращаясь к лечебным заговорам, записанным в Дубровской традиции, мы найдём эти же образы. Связь дуба и ворона тут никогда не была утрачена. Сами заговоры считаются воплощением архаических моделей мира[27]. Их «дуб» тоже стоит «на море-Океане, на острове Буяне...»[28].

А как было в браном ткачестве? Похожие названия («вочкі») и весь узор «колодок» мы уже встречали и там, в геометрическом чине[29]. Только в браных узорах, гораздо более мелких, фигуры выполнялись в «микроскопическом» варианте. Самый древний смысл таких узоров «колодок», возможно, «семя», «зерно» (о возможном развитии значения «зрение» – см.: Рушник из Гибков; Рушники из Закружья).

Здесь же орнаментальные элементы выросли и чётче обозначили себя. При переводе узоров из одной техники в другую мастерицы акцентируют и «разбирают по складам» те элементы и структуры, что близки и пока понятны им. Так возникают орнаментальные «разъяснения» древних символов, имеющих абстрактную форму. Так, в полосах-«колодках» этого рушника мы видим выразительные символы глаз.

«Дубровцы» разработали новые узоры «на базе» прежних геометрических. Они перешли на изобразительный язык. Но темы изображений оставались во многом теми же, вечными. Однако, и насущными. Тот или иной образ живёт в духовной культуре традиции, проявляясь в самых разных её текстах – от приметы, предпочтения в сравнениях, былички, песни, заговора – до мотивов домовой резьбы и обрядов в календаре. Когда-то в этой системе функционировал и орнамент тканей. Если теперь мы обнаружим, что «перевод» узоров происходит не по случайным ассоциациям, а по глубинным смысловым закономерностям, то откроем источник бесценной информации, даже способов её передачи – в культурных текстах. По ним-то и видно, что не мог взяться этот чудесный мир «ниоткуда», что самое большое его волшебство – верный «космологический» перевод с языка геометрических знаков. Тех самых, что существуют несколько тысячелетий? Но трудно представить, чтобы кто-то понимал их правильно спустя такой космический срок времени! Однако, пока струится в жилах традиций кровь культуры, красный её цвет и символический пульс передаётся от матери – дочери, от свекрови – невестке.

3. Натурализм и геометрия

Прежде всего, сохраняется и воспроизводится сам ритм чередования фигур: замкнутые, целые, таинственные элементы геометрического чина сменяются развитыми, имеющими разнообразные выступы.

В браном ткачестве, создававшем свои композиции многие века подряд, чередование замкнутых и развитых фигур символизировало пульс самой жизни, цикличность её (например, пребывания в семени – ростке – древе).

Так же поступает и «изобразительный» рушник. Однако возможно ли «при переводе» понимание предельно обобщённых выступов прямоугольной или крюковатой формы именно как «отростков»?

Взгляните на «Дуб» нашего рушника[30]. Он имеет крону из натуралистических дубовых листьев. Однако развивается она по диагональным осям в виде косого креста – точно так же, как диагональны и все “отростки” геометрических фигур браного ткачества. Следовательно, смысл прорастания и расцвета был понятен “переводчице”-ткачихе и в древних преобразованиях орнаментальных элементов.

А что говорят названия “старых” узоров? Есть среди них “проросший” косой крест с ромбом посредине. Он называется в местных традициях “елка” (ср. косой крест как “база” для дубовых листьев в нашем рушнике). А в прибалтийском браном ткачестве зафиксировано название для “проросшего” ромба – “дубок”. Как вариант название “дуб” применяет наша дубровская традиция и для другого узора – ромба, процветающего натуралистическими ветками[31].

4. Планиметрия и три яруса космоса

Браный рушник по природе планиметричен – он представляет мир как план. Сменяя фигуры от полосы к полосе, он “рисует” смену состояний этого мира, воплощает время – наш путь через этапы в едином круге года или судьбы.

Есть и принципиально иной способ “нарисовать” вселенную: это её “вид сбоку”, когда чудесное мастерство пронизывает взглядом весь мир – от подземных и потусторонних глубин – через воздушный слой Этого Света – до таинственного существования Верхнего мира. Таков космос во многих белофоновых рушниках.

Что происходит там, где эти два древних принципа соседствуют и проникают друг в друга? Дубровская традиция оказалась как раз на меже, в зоне взаимодействия. Её композиция сочетает и взаимопереводит планиметрию и ярусность, её “мир” дважды мифологичен.

5. Дуб в обряде – ось мира и его центр

Прежде всего о самом Мировом древе дубровского рушника[32]. Его “Дуб”, как мы увидели, распространяет ветви во все четыре стороны, продолжая планиметрический импульс браных орнаментов. Но в то же время он имеет “ствол”, соединяющий верх и низ, живёт в “вертикальной”, ярусной модели мира как её космологическая ось.

Итак, от браного ткачества «дуб» принял символическую мужскую природу косого креста (известную с эпохи бронзы)[33]. От ярусной модели мира – представление о Древе как космической оси (с её колёсами – колесницей всего мира. Последняя мифологема хорошо представлена в «Ригведе» и принадлежит индоевропейскому возрасту). Это тоже мужской символ.

Наложение двух «систем координат» приводит и к наложению друг на друга двух идеограмм Мирового древа. Естественно, оно происходит через совмещение точек Центра – единых для обеих систем. Косой крест + вертикальная ось = шестилучевая фигура. Мы увидим её на множестве наших резных наличников[34]. Иногда она – шестиспичное колесо[35]. Последнее же, как предполагают, “громовой” и “огненный” знак. Некоторые считают его символом Рода. Так или иначе, это один из важнейших знаков славянского язычества[36].

6. Ось, колёса и солнечные знаки

Браное ткачество сохранило и передало “изобразительному” переборному и комплекс крестовых фигур, приуроченный к середине ствола “дуба”. Это целиком символическая система.

По сторонам ствола можно увидеть две пары прямых крестов. Эта идеограмма связывается с солнечной символикой и имеет давние аналогии в славянском и древнегерманском мире. Сравните: “Парус ладьи на надгробном камне из Спарлёза (Швеция) украшен двумя крестами – солярными знаками”[37].

На самом стволе “укреплена” система из двух горизонтальных ромбов (повсеместное название местных традиций – “калёсы”, “калессе” и даже “воз”, “калясачкі”) и двух сложных прямых крестов (кресты с перекрещенными концами, в балтийской традиции исследователей их называют “кресты крестов”). Это ещё одна, дублирующая идеограмма солнечного “колёсного” транспорта. Её в наших местах сохраняют носители переборного ткачества, возможно, она и пришла с этой системой.

Дважды рушник обращает наше внимание на “солнечную” и “летнюю” природу обращения к символу Мирового древа. Ведь архетип, принадлежащий всем традициям, начиная с Древнего Египта, утверждает, что на колеснице солнце едет днём, летом, в этой жизни, на этом свете, а на ладье – ночью, зимой, в той жизни... Когда-то на этом основании мы допустили обрядовый смысл чтения подобного рушника, назвав его “Рушник с купальским дубом”[38].

С браным ткачеством связан и принцип взаимообусловленности красных и обратных им белых фигур. Так, антропоморфные и зооморфные признаки наблюдаются в белых просветах между красными листьями “дуба”. Конечно, допущение, что это “молящиеся” или жрецы, гипотетично. Однако ряд дополнительных деталей внутри этих белых фигур-просветов кажется излишним для образа собственно дерева, но рисует “внутренние черты” “существ, обращённых к дубу”[39].

7. Звёзды и бабочки

Наконец, о двух «неземных ярусах», что окружают срединное изображение дуа, отделённые от него «зоркими» межами-колодками. Мы уже упомянули о том, что эти «верхний» и «нижний» ярусы одинаковы, и о «звёздах», что вытканы на них.

Следует сказать, что и такая особенность «космологии» («что вверху, то и внизу») напрямую связана с местным браным ткачеством, хотя имеет она глубинные корни в древнем символизме мышления. Зеркальная симметрия узора «рушника с дубом» – «родня» зеркально-симметричным композициям в рушниках ряда соседних традиций, в том числе и в самой бартоломеевской. Мы помним, что так выделяется Центр (и именно Центр мира обозначается обрядом). Таилась ли в поздних рушниках, исполненных браным ткачеством, «космическая» мысль? Но в изобразительных дубровских композициях центр окружается не только звёздами. Мы порой найдём там и солнечные символы, и знаки текущих вод, и загадочных «бабочек». А последние – не только представители воздушного слоя, но и воплощения душ умерших родственников – и это по всем местным традициям.

…Знала ли Василиса – невестка, жена и мать – все эти значения, теперь по крупицам восстанавливаемые из исторических и культурных сопоставлений? Логическим умом, видимо, нет. Но она пела обрядовые песни и произносила заговоры «с дубом и вороном», помнила зажжённое колесо – символ солнца, видела резной шестилучевой символ вверху окон, слыхала и рассказывала о «невидимых богатырях»… Весь мир этот жил в образности своего восприятия – он утверждался каждым из носителей традиции!

Рушник из Быковца.
«Узор и артефакты каменного века» 1910-е гг.
Автор – Бычкова Кулина Фёдоровна (1880 – 1953)[40].

1. “Сеть-мрежа, помоги мне же...”

Эта деревня стояла через речку с Бартоломеевкой, на Беседи, но на её правом берегу. В том самом «углу» между Сожем и устьем Беседи, что сохранил на тканях традицию «ливней и ростов» – вертикальных цепей узоров, как бы стекающих вдоль рушника (см.: Рушник из Акшинки).

Один из вариантов «вертикальной», неделимой композиции – диагональная сетка, заполняющая весь узорный конец рушника и «улавливающая» благоприятные знаки в свои ячейки. Именно она организует «культурное пространство» ткани из Быковца.

2. Символизм сети в истории

Сам этот мотив имеет архаичное происхождение. Современное название мотива – «сетка» – хранит древний смысл. Окаменевший изящный костяной челночок времён мезолита (с возрастом не менее шести тысяч лет) мы нашли на берегу Сожа в Ветке. Когда-то с его помощью плели сеть. Того же времени и символика улавливания добычи. С тех пор узор сети возобновлялся неисчислимое количество раз на керамике, металле, кости, в плетении и произошедшем от него ткачестве.

Использование реальной сети имеет богатую символику в обрядах и фольклоре. Сетью на севере Руси обвязывали молодых, чтобы защитить от вредоносного воздействия колдуна (пока не развяжет всех узелков, не сможет «добраться» до тела и души человека)[41].

Позднее символизм улавливания и защиты восприняло христианство в мотиве «улавливания душ человеческих» (как Богом, так и его противником дьяволом). Перешёл сюда из язычества и образ мудрёности плетения как защиты.

Считают, что мотив диагональной сетки особенно распространился в эпоху готики, в 13 – 14 веках он использовался даже в узорной кирпичной кладке на стенах храмов, но и, конечно, в вышивке. Полагают, что именно немецкая вышивка на льняных тканях того времени вдохновила впоследствии издателей альбомов узоров для вышивки и вязания (в 16 – 18 веках вышло более ста их изданий на Западе). Ткани и образцы с Запада, безусловно, проникали и на белорусские земли[42].

Однако достаточно взглянуть на узоры древних славянских рукописей, чтобы увидеть ту же живую передачу богатого символизма сетки (так называемый балканский стиль). И снова для проведения аналогий незачем далеко ездить: древние манускрипты жили на нашей земле, а в традиции старообрядцев Ветки они дошли до 20 века. Целый ряд общих закономерностей в работе древних художников книги сближает их с мастерицами-ткачихами[43]. Непрерывный ряд во времени представляют и декоративные мотивы сетки на бытовых предметах и украшениях.

Наконец, народная обрядовая символика использования сети (по-старому «мережи»), видимо, породила плетёные узоры-«мережки» в украшении тканей[44].

Сети и плетёнки до сих пор «хранят» красоту и добро в многочисленных вариантах белорусской одежды и рушников. Состав знаков, «пойманных» мережами, обычно древнее христианских символов и свидетельствует о непрерывной жизни мотива в традициях.

3. Сетка как образ возделывания земли

Важно, что символика улавливания благ сетью в самые древние времена перешла и на образ обработки земли – сохой её пахали крест-накрест (как ещё и теперь боронят, взрыхляя и обороняя; кстати, тянут зубатую борону за угол, ромбом). И любая сетка – это идеограмма вспаханного поля. Её диагональный ритм – продолжение не только реального вида плетёной сетки. Диагональные оси имеет большинство узоров браного ткачества. Вид косой решётки («множителя» благ) наиболее близок ромбу – всеобщему символу земли и женщины. Поэтому случайно ли в «вочках» узорной сетки на белорусском рушнике размещаются те же знаки архаического геометрического стиля – они обычно чередуют символы последовательных этапов культурного возделывания земли. Они напоминают нам, что и сама гео-метрия – обрядового, жреческого происхождения. В математическом термине таится память о Земле-матери. Льняная ткань (по-народному, материя) – также хранит этот материнский образ, принимая на себя или в себя единые знаки древних и недавних земледельцев.

4. Рушник – сосуд – земля - женщина

Рушник, сотканный в Быковце в начале 20 века, не знал, что век станет компьютерным и потомки явно ощутят силу древнего символа, называя его именем свои телефонные и интернетовские сети. Символика тканого узора по-прежнему земледельческая. Можно сказать, что функция защиты, оберега и ограды здесь усилена. Достаточно посмотреть на края диагональных «абводак» – они «зубатыя». Вообще, монолитность и лаконичность композиции этой ткани напрямую связывает её с древними образцами.

Совсем рядом, в урочищах Стрелица (Ветковский район) и Липовый брод (Чечерский район) среди археологических артефактов эпохи неолита найдено множество керамики с очень похожими «зубатыми» и сетчатыми орнаментами. Наносились узоры палочкой, обмотанной нитью. Предполагают, что это могло быть веретено, что лепили и украшали горшки женщины.[45] Геометрический прямолинейный орнамент на неолитической посуде никак не обусловлен требованиями материала: на мягкую глину легче наносить плавные линии. Следовательно, уже тогда он был символическим. Ведь горшок, должный «рожать» новую пищу, это тот же образ земли и женщины.

На рушнике из Быковца в ячейках зубчатой решётки помещены концентрические ромбы. В самой середине каждого такого женского знака – маленький символ семени (ромбик с точкой). Он помещен в большой ромб, «трижды возрастающий», будто бы набухая. Наконец, эти живые семена «посеяны» в углубления вспаханной и пробороненной крест-накрест земли. «Весенний» рушник выполнил магическую задачу: он вознёс к Богу знаковый смысл земного действия – сева. Он ждёт урожая.

«Девичий» рушник из Воробьёвки. 1920-е гг.
Автор – Дорожкова Матрёна(1900 – 1940 гг.)[46]

1. Ромб с отростками и девичьи инициации

У Бартоломеевки были два её посёлка с «птичьими» именами: Петуховка и Воробьёвка. Конечно, это случайно, но мелкие и многочисленные – все одинаковые – фигурки воробьёвского рушника напоминают вспорхнувших воробьёв. Ещё в этом узоре есть что-то детское, недаром мы говорим: «стайка детей». На самом деле, здесь нет никаких фигурок птиц. Основу орнамента составляют древние знаки геометрического чина (мы помним, что ему не первое тысячелетие). Это целые, нераздельные ромбы «с отростками».

Но в семье таких ромбов, судя по материалам, собранным в регионе, есть самые разные по величине и количеству отростков. Если допустить, что гипотеза о целых ромбах как «девичьих» знаках верна, то нельзя ли увидеть в разном количестве «ростков» символическое обозначение разных возрастов девочки – девушки? Сегодня никто уже не помнит конкретного предназначения таких знаков. Однако они встречаются и в украшении рукавов старинных женских (может быть, девичьих) рубах. А по тем же воспоминаниям местных жительниц, изменения в костюме отмечали принятие девочки в следующую возрастную группу, были «привязаны» к особым обрядам, праздникам и занятиям и происходили несколько раз до самого замужества.

Не мог ли сохраниться этот принцип и в орнаменте рушников – причём, в тех традициях, где композиция строилась на повторе одного и того же знака, и только в сумме ритуальных тканей представал весь ряд разных символов?

Возможно, древний смысл инициаций (обрядов, связанных с испытанием юных представителей рода, и посвящённых их переходу из одной социально-половой группы в другую) живёт и народных именах подобных знаков. Названий орнаментальных элементов в Воробьёвке не удалось записать, однако в соседних традициях (например, неглюбской, бабичской, приснянской) ромбы с отростками называют «лапа», «лапка». Причём в деревнях известны и «малая лапка», и «вялікая лапа», «кучарявая лапа», «мядзьведзява лапка»[47].

2. Девушка – луг; женщина – нива

Названия порой хранят архаическую информацию. Логика композиции в тех традициях, где знаки сменяются от полосы к полосе, помещает целые ромбы с отростками «на пути к Центру», и уже там ромбы раскрещиваются косым крестом, представляя архаичный символ со значением «засеянное поле». Язык человеческих отношений во многом основан на древней земледельческой терминологии. Именно оттуда «земля» = «женщина», «центр» = «брак». Если представить композицию рушника как модель некоего культурного пространства, то в «земледельческом коде» посредине будет «культурная земля» – нива, вокруг неё или до неё, или ранее неё – земля «девственная» (божественно, независимо от человека прорастающая и цветущая). Это луг, иногда лес (некоторые ромбы с отростками называются «елка», «елачка». Но ведь и ёлка имеет «лапки»). В коде человеческой жизни в центре будет брак, «до свадьбы» же будет детство и девичество.

Глубинная связь и продолжение взаимодействия этих «разных» кодов – в том, что и обрядово, и образно девушка связана с лугом, молодыми дикими растениями на лугу и в лесу. От этого – и большинство «растительных» образов в народных песнях. Девичье место и наибольшая магическая сила – в «зелёных» обрядах, проводимых «на дикой природе» (наше «на лоне природы»).

3. О Машеньке и медведе

Если же переводить пространство рушника на язык взаимоотношений культуры и стихии, а более конкретно на язык взаимоотношений «человека культурного» с «диким зверем» и с архаичными языческими божествами и демонами «дикого мира», то выяснятся ещё некоторые закономерности.

Одна из главных символических пар, которые выражают наши главные отличия, это оппозиция «рука» – «лапа». И символическое, и магическое значение звериной лапы дольше всего прожило в амулетах (ср. название ромба с отростками: «мядзьведзява лапка») и представлениях о «мохнатости» волшебных существ. В самой Неглюбке мы записали обряд девичьих гаданий, где должна появиться и погладить девушку «махнатая лапа» – в знак богатого замужества. Это память о древнем языческом боге Велесе. Что-то ещё хранится и в нашей смутной, автоматизированной памяти о связи богатства с «мохнатой, волосатой лапой».

Если вспомнить, что девичьи гадания производились с распущенными волосами (а сама девушка имела право «светить волосом», т. е., ходила с открытыми волосами), то связь «девичьего» и «дикого» становится более понятной. Среди древних божеств славянской мифологии именно Велес, Волос был «скотьим богом» («скот» – не только животные, но и «богатство»). Он же был богом нижнего «загробного» мира, золота и зерна. Из диких животных с Велесом ближе всего был связан медведь[48].

Инициация предполагает символическое «умирание» в прежнем образе и новое «рождение» в новом. Когда-то в древности это были действительно испытания на грани жизни и смерти. Сегодня только в детстве мы испытываем архаические эмоции в переживании игр с «медведем» и сказок о девочке и медведе.

Таким образом, в сплетение образов «девственной природы» должен войти и этот «звериный код».

Народное название целого (невспаханного, дикого) ромба с отростками – «лапка» – оказывается архетипическим, т. е., воспроизводит чрезвычайно древнюю информацию.

Но «мядзьведзява лапка» и девичий образ сегодня мало связываются в нашем сознании. И ласково называя девочку «лапкой», «лапушкой», мы не осознаём всей глубины сравнения.

И всё же, наши изыскания в местных традициях позволяют предположить, что это именование образно связано и с названием «девичьего» знака в орнаменте рушника. Что, может быть, когда-то его «девическая суть» была понятна, и имя знака переходило на «величание» девичества.

4. Число как образ

Вернувшись к узору конкретного рушника из Воробьёвки, мы увидим, что «читать» его следует сверху. Именно там расположены «начальные строки» (кстати, «строчка» в письме – из терминологии ткачества и вышивки). В первой полоске – знаки семян. У нас такие ромбики зовут «глухоўкі», «глуховачкі». Такие, как вспоминают в Неглюбке, вышивали на рубашечках детям, которые начинали ходить. Во второй – ромбы с вертикальным просветом (такой символ в древнем Шумере обозначал женщину) и целые «девичьи» ромбики с четырьмя отростками. Спустя тысячелетия знак продолжал читаться, ибо с четырёхлетним возрастом и в нашей традиции связано изменение в костюме: надевание первой поясной одежды – «калышкі» (льняного фартучка сзади) поверх рубашки, а возможно, и перемены в орнаментации рукава[49].

Симметричность геометрического знака позволяет ему менять количество отростков с разницей в четыре. Есть ли эта «геометричность» в обрядовом обозначении смены возрастов девочки (когда-то – инициаций)? Другие информанты в той же Неглюбке и её посёлках дают возраст 8 лет для шитья такой первой «калышкі» – льняной, «ператыканай чырвонымі палоскамі». Следующий возрастной период сегодня помнится размытым: от 9-11 до 14-16 лет. «Калышка» становилась суконной, ототканной при тканье материнской «панёвы». Менялся и узор рукава. Число 12 входит в этот круг возраста.

Так или иначе, «возраст» ромбика-«лапки» на воробьёвском рушнике – 12. Именно таково количество «ростков» (по разным традициям в регионе «разбросаны» «лапы» с 4, 8, 12, 16, 20 «растамі»-«возрастами». Они есть и в узорах рубах, и на рушниках). Возможно, подобные ткани были предназначены для обрядов посвящения девочек.

До наших дней дотянулись только наиболее важные обрядовые предназначения рушника, причём, они восстанавливаются частью по воспоминаниям. Среди «возрастных» применений – комплексы «родильный», «свадебный» и «погребальный» (вместе с поминальным). Продолжается также и «календарная» практика смены рушника в Красном углу (с дифференциацией орнамента) к различным праздникам. Однако и она всё более свёртывается. Только в Неглюбке помнят об обычае “вешаць ік Вялікадню абязацельна новы рушнік”. Важную информацию должен хранить и обряд вывешивания и смены рушников на криницах. К каждой из них в наших местах ходили в разные христианские праздники, как бы закреплённые за тем или иным местом. Однако хорошо известно, что почитание криниц – значительно старше христианства. Возможно, “весенний” смысл рушника из Воробьёвки (для весеннего обряда у криницы или для весеннего вывешивания в Красном углу) был последним из его богатого образного достояния.

Далее в «чтении» рушника мы вступаем в область только ассоциативных допущений. Бесспорно, что числовые отношения в композиции ритуальной ткани имеют символическое происхождение. Здесь это 3 (число целых фигур в полосе) и 3,5 (общее число фигур в полосе, возможно, предназначенное для сцепления концов). В результате ритуального соединения орнамента концов получаем следующее «магическое» число фигур – 7. На каждом конце фризы повторяются 5 раз. Каждый конец заканчивается внизу неполной, ототканной наполовину полосой. Неполнота, нарочитая (ритуальная) неоконченность – важный признак. Таким образом рушник вступает в «коммуникацию» с иным миром (здесь – нижним, « в глубины» которого опускается плетёная сетка кружев).

Но это общекультурные смыслы. Из «местных» же признаков отметим то, что разные традиции действительно «неравнодушны» к этим числовым закономерностям. Воробьёвский рушник ближе всего по строю бабичским и, особенно, закружским тканям. Повтор пяти с половиной полос, однако, редок.

Архетипически рушник абсолютно соотносится с возможностью посвящения его Параскеве-Пятнице (её число – пять; незаконченность имеет обрядовые и мифологические соответствия: в наказании тех, кто хотел закончить работу, несмотря на наступление «запрещённого» (Пятницей) времени или праздника). Христианская покровительница прядения и тканья, сменившая и продолжившая функции языческой Мокоши[50], хорошо известна и почитается в наших традициях. Известны и особые календарные пятницы («дзевятуха», «дзесятуха» и др. по счёту от Пасхи). Был обычай ходить в эти дни к криницам. Кое-где в наших местах он жив и сегодня. Криницы и дети, в свою очередь, имеют особую связь с вызыванием дождя (см.далее главу «Дожчык, дожчык, лімані…»).

Может быть также, что пятикратный повтор, имея образное и символическое происхождение, закрепился затем как признак особой традиции, где такая числовая символика считалась насущной (например, древний праздник имел характер «престольного»; в нашем случае «весенние ромбы» предполагают весеннее «свято»). Впрочем, без культурного контекста конкретной традиции такие предположения – всего лишь «этимология». Число пять могло быть механическим умножением повтора или заимствованием количества полос в соседней традиции. Но подлинных своих «числовых» тайн воробьёвский рушник пока не открывает.

Рушник из Гибков
«Мир и календарь земледельца»
Автор – Приходько Ольга Григорьевна (1935 г.)[51]


1. Прадедушка цветных рушников

Любуясь роскошными многоцветными рушниками, прославившими Неглюбку (а именно к этой традиции принадлежали Гибки), трудно представить, что «алгоритм» её расцвета уже содержался в старинном браном рушничке, хранящем древнюю композицию, возможно, принадлежавшую радимичам, и ещё более древние знаки.

Дело в том, что в неглюбской традиции сохранились две техники тканья рушников: браное ткачество и перебор. Очевидно, когда-то здесь сошлись две традиции. Узоры тканей разные, но композиция – одна и та же.

Современные гибковские рушники, как и неглюбские ткани, чаще всего исполнялись техникой перебора, происходящей от закладного ткачества (повсеместно у нас перебор и называют «закладом»). Таковы четыре из пяти представленных здесь произведений.[52] Возможность выполнять закладные крупные фигуры так кстати пришлась к размерам выросшего рушника и посветлевшего жилья. Это позволило неглюбчанам сохранить за рушником и Красным углом (Кутом) роль главы всего тканого убранства дома и не потеряться в цветной новой жизни. Гибковские ткани с удовольствием восприняли выразительный красно-черно-белый чин, пришедший из соседнего Верещацкого района Брянской области. Активность чёрного естественна на былых черниговских землях.

2. Пришелец заклад и старые традиции

Однако сам по себе древний заклад, скорее всего, «пришелец», и в наши земли явился (или являлся много раз) из тех традиций (или вместе с ними), что осваивали эту выразительную технику в контакте с неславянским населением (полагают, что «вырезной» контур закладных фигур происходит от войлочных, а затем и тканых ковровых композиций кочевников).

Первоначально он исполнялся на белых фонах, возможно, передавая «чужие» знаки как «дикие», стихийные (см. Рушник из Бартоломеевки). Таковы и белофоновые полосы на гибковских рушниках. На одном из них вокруг Центра «катятся» солнечные символы (КП № 1206/1). На двух других – сложный узор, известный на белорусских землях ещё в 12 веке[53], переосмыслен как «Жалуддзе і мядзьведзькі» (КП № 540/1 и 1045/1). Местное название узора связывает его с “мядзьведзькамі” браного ткачества. Оно подчёркивает “стихийность” белых, не-земных полос орнамента.

Распространяясь по белорусским землям, заклад-перебор, как гость в хозяйский дом, входил в старую композицию узора. Она же была особой у каждой из традиций и хранила долее всего своё представление об устройстве культурного пространства, вплоть до космогонических «воспоминаний» об устроении мира. Но если так, то у переборных тканей должны быть «автохтонные» и «аутентичные» предшественники.

Сложилось так, что на юго-востоке Беларуси встречные волны культурных традиций периодически образовывали «стоячую волну» (этот физический принцип действует и в культурных взаимодействиях). Именно здесь «сгустилось» наибольшее разнообразие рушников по орнаменту, «законсервировались» древние чины знаков, продолжали жить и ритуалы с тканями. Именно здесь следовало искать древние композиции.

Наиболее логично глубинная волна возникает на столкновении традиций, там, где применяя разные техники, ткачиха ощущает необходимость сохранять и охранять своё, исконное пространство – в том числе и в понимании узора. «Рушник получился – когда согласие в нём есть», – говорила мастерица из неглюбского посёлка Репища, чудная Марья Павловна Ковтунова, царствие ей небесное!

3. Симметрия – древний импульс радимичей?

На территории Среднего и Нижнего Посожья, а также междуречья Днепра – Сожа и Сожа – Ипути «пришлый» узор переборных и закладных рушников «укладывается» в одно и то же, очевидно, глубинное «русло». А именно: он становится симметричным, т. е., полосы-фризы разных узоров, симметрично повторяясь сверху и снизу, ведут к единственному и неповторимому Центру композиции (см. также: Рушник из Красного Угла). Может быть, это древний импульс «радимичского» понимания пространства. Так или иначе, он действовал до последнего времени в таинственном возобновлении всё на новых рушниках.

Неглюбка же и сегодня продолжает ткать симметричные узоры на переборных рушниках и – на браных, с архаичным чином орнаментов. Причём оба эти типа были уже в деревне более ста лет назад. К сожалению, более старых тканей не найти. Пока жива традиция, она не хранит ветхого – отправляя рушники в последний путь с родными покойниками, вешая и обновляя ежевесенно на родовых крестах свою радуничную «дорогу на небо». Передаётся и возобновляется суть рушников – их узоры. Новые же элементы неглюбчане до сих пор перерабатывают «па-неглюбьску». И это знаменательное свидетельство.

4. Узор Центра – культовые земледельческие знаки.

Символический смысл: нива – женщина

Итак, старый браный рушник, сохранённый в Гибках, явственно и упорно держится своего родового симметричного вида.

Рушник пятиполосный. По две полосы с каждой из двух сторон (т. е., со всех сторон) зеркально-симметрично окружают центральную, неповторимую полосу. Она шире, узоры крупнее.

Что же ставит символическая композиция в свой Центр? Это пара «урожайных» знаков, тех самых раннеземледельческих культовых символов – ромбов с крючками. Их зовут «крюччем» (см.: Рушник из Акшинки; Рушники из Амельного, из Селицкой, из Старого Закружья). Ромбы в них не простые. Они раскрещены косым крестом и «засеяны» четырьмя знаками семян. Между «крюччам на ряшоткі» (местное название знака) – плотный, глухой знак целинной земли, таинственно разделённый вертикальной полосой – надвое.

Вернёмся к «глухому» ромбу (его зовут в наших традициях «глуховка») между урожайными ромбами-«крюччем». Итак, по происхождению, он – символ в ряду знаков геометрического чина. Его архаическое значение – «смутное, неоформленное» состояние земли, которое присуще ей до культурного возделывания (см.: Рушник из Акшинки). Символически понятие «целина» гораздо глубже, чем просто «невспаханная земля». Целое – источник божественной энергии, которую человек затем получает и делит. Разделённый пополам вертикальной чертой, центральный «целинный» ромб гибковского рушника удивительным образом абсолютно совпадает с шумерским знаком женщины (ср. эту же уменьшенную фигуру в рушнике из Воробьёвки). Такова историческая глубина наших знаков.

Но что удерживает символику в последнее время её существования, в самой неглюбской традиции? Вертикальная черта, разделяющая центральный элемент в орнаменте «главной полосы» рушника, совпадает с линией сгиба ткани. Именно так (буквой «П» – рушником, сложенным вдоль пополам) оформлялся Красный угол («Кут») в Неглюбке и её посёлках. Из пары центральных «крючьев» на каждом конце была видна одна (вторая обращалась «лицом» к стене и к… иконе). «Искомая сумма» (соединение пары знаков в символике свадьбы) достигалась через «движение» символов друг к другу. Разобщенные, они соединялись иконой между ними. Подлинное значение такого «декоративного» решения восстанавливается из глубинного духовного смысла всего комплекса Красного угла. Пара соединяется Богом. Восстанавливается и знак раздельного – целого, единого как творческого начала семьи.

Продолжает своё существование и земледельческий код прочтения (вернее, действия) древних знаков. Кроме свадебного применения, в этой традиции существовал обычай вывешивать новый рушник весной, на Пасху (Вялікдзень), оставляя его «на Куту» до Вознесения (Ушэсця). Это время, «калі Бог па зямлі ходзе», совпадает со временем сева. Сотканный заранее, рушник представляет символическую «программу удачного года». С этой точки зрения, центральная пара «крючьев» имеет соответствие в двух жатвенных циклах – озимом и яровом «жниве». Имея происхождение в нераздельном образе жатвы и урожая, «успения» нивы и её «родов», удвоенное «крючье» соотносится и с двумя любимыми в народе христианскими праздниками: Успения и Рождества Богородицы. И «Первая», и «Другая Прачыстая» проникнуты земледельческой символикой и обрядностью.

5. Земля девственная и «мядзьведзь на мяжы»

Можно ли верить в то, что древний геометрический чин всё ещё требовал определённой последовательности «предъявления» своих знаков и в пору создания конкретной композиции – в пору формирования нашей традиции? Если да, то узорам Центра должны предшествовать некие приуготованные к нему символы. Наш рушник даёт только три варианта узоров полос (3-2-1Ц-2-3). Вглядимся во вторую, «промежуточную» фризовую композицию. Это «целые» по внутренней структуре концентрические ромбы, «проросшие» 12 выступами каждый. Внутри фигур выделяется значок семени (точка в ромбике). Античная «земля-почвенная – как более близкий земледельцу образ» продолжала своё существование и у нас, как хранимый весенними обрядами образ девственной процветающей земли – луга, «Луки». Христианские праздники Вознесения и Троицы впитали древнюю энергию таких обрядов (у нас – «Вясну пець», «Луку каціць”, «Вадзіць і хаваць Стрялу», «Хаваць Ляльку», «Тройца», «Русалку праводзіць»).

Итак, в предцентровой полосе – знак целой цветущей весенней земли, он же, видимо, и символ девичества, и символ весенних обрядов. Чин с возрастом в несколько тысяч лет всё ещё действует!

Что же поставил рушник из Гибков на краю, на внешних межах и границах своего пространства? Та же архаическая логика требует сосредоточения наивысшей “культурности” и “сакральности” в Центре и усиления “стихийного” по направлению от него, к краям. Межевые узоры должны хранить память об образах меж как границах стихии и выделенной из неё культуры.

Мы видим очень вытянутые целые ромбы (их по семь в полосе) с необычными отростками, напоминающими пары голов медведя и его “косолапые” лапы. В неглюбской традиции эти узоры так и зовут: “вядзьмедзькі”, “мядзьведзькі”. Они бывают “вялікія”, “малыя”, “сляпыя” , “глухія” і “зоркія”[54]. Такое умножение деталей вполне характерно для древнего мышления. Известна археологическая находка: двуглавая “медвежья” подвеска с соседней для нас территории вятичей[55]. Известна богатая обрядовая символика медведя, имеющего и звериные, и человеческие черты его восприятия – в земледелии, в свадьбе[56]. Там его место – “на мяжы”. Помнятся нам ещё из детских сказок и роль косолапого как “ходока” из леса в деревню и обратно. Обратившись к традиционному календарю, найдём дни, связанные с медведем. Прежде всего, они связаны с уходом в берлогу и выходом из неё. Когда-то это было одним из признаков начала и конца земледельческого года. Перейдя на “новую” технику тканья, мастерицы Гибков сохранили верность древнему символу, переработав его для переборных рушников (узор «Жалуддзе і мядзьведзькі» (КП № 540/1 и 1045/1).

Знаки орнамента ещё хранили смысл в пору создания узора – тем, «первым» рушником традиции, которую унаследовала неглюбская мастерица, продолжившая жизнь в посёлке Гибках. Для неё, возможно, комплекс символов имел общее благопожелательное значение. Порядок и названия знаков были освящены этой же традицией как памятью предков. Рушник из Гибков сохранил информацию о духовном и историческом своём формировании для будущих исследователей. И всё же… Ведь в обрядах, проводимых в деревнях вокруг нас, в тех ритуалах, где участвовала и наша ткачиха, видят седую древность. Сами же участники знают их смысл.

Рушник из Красного Угла.
«Жаркім сонцам абгараджуся...» 1930-е гг.
Автор – Чваркова Мария Егоровна (1911 – 1987)[57].

 

1. Появление чёрного цвета в Красном Углу

Красный Угол по названию символически совпадает с именем самого святого места в крестьянском доме. В наших местах этот посёлок, часть которого составляли неглюбские переселенцы, чаще звали Чырвоным Кутом. Один из смыслов такого названия – «красивое, возвышенное место». Красив и рушник, привезенный нами оттуда.

Он симметричен по строению узора (см.: Рушник из Амельного, Рушники из Гибков). Семиполосная композиция орнамента хранит древнюю символику благопожелания. Но вспомните и о радимичских височных кольцах – с семью лучами, среди которых один – в центре – самый большой, главный. Влияние соседней верещацкой традиции (Верещаки Новозыбковского района Брянской области), дополнившей свой колорит чёрным ранее Неглюбки, сказалось в торжественной трёхцветной гамме и этого рушника. Исторически обе деревни (Неглюбка и Верещаки) относились к территории Черниговской губернии. Склонность к употреблению чёрного была связана, возможно, и с этноопределяющим смыслом традиций этих земель (ср.: Чернигов).

Так как все фигуры “чужасельскага” происхождения всегда обрабатывались традицией по-своему, любопытно посмотреть, в каких зонах орнамента употребляется чёрный. Возможно, в этом таится понимание его смысла местными ткачихами. Для этого сравним чёрно-красно-белые узоры с теми же фигурами, вытканными в бело-красной гамме (что было характерно для Неглюбки).

Во-первых, чёрным по красному проложены все горизонтальные линии и узорные полоски, пересекающие ткань и делящие композицию на фризы. Это знаки меж, они так и зовутся: “колодки”. В значении чёрного таится его древний смысл “тёмный”, “земной”, “земная твердь”. Кажется, это значение выявилось в чёрных “дорожках”(ср. местное название: “цёмная сцежка”) по красным широким “колодкам”.

Во-вторых, чёрным выделены внутренние элементы в более крупных фигурах. В красно-белом переборе (вслед за архаичным браным ткачеством) внутренние элементы выделялись за счёт самих просветов внутри знаков. Это обычно земледельческие древние знаки: косые и прямые крестики, “колодцы”. С них “начинается” большая фигура.

В-третьих, чёрным обозначены “зоны роста” – диагональные отростки-ветки.

Таким образом, все отдельные смыслы чёрного (межа, начало, деление, рост) укладываются в общее архаическое значение “земное”. “Живописность” чёрного, его способность передавать тени (в изобразительной вышивке, явившейся у нас в очередной раз в конце 19 века) менее всего действует в красно-чёрно-белых рушниках – наследниках геометрического стиля.

Самим введением чёрного узор становится более драматичным. Ведь каждый цвет получает “оппонента”. Несмотря на “мирный” смысл чёрных деталей, звучание колорита обращается к древнейшей триаде белого – красного – чёрного. Ей около сорока тысяч лет, поэтому подсознательное её воздействие на нас непреодолимо и легко “вычисляется” нашим же подсознанием.

2. “Небесные” знаки и преобразование “вселенной” рушника

Фигуры орнамента исполнены перебором, когда-то возникшим из взаимодействия браной техники с “пришельцем” закладом (см. Рушник из Гибков). Они более изобразительны, чем знаки древней геометрии браного ткачества. Полосы-фризы разделились на краснофонные и белофонные. Поразительным образом за ними закрепились “земные” и “небесные” знаки (см.: Рушник из Бартоломеевки; Рушники из Гибков). “Небесные” – все пришли из закладного ткачества. Ведь они воспринимались как “чужасельскія”, а, значит, стихийные (заморские, неземные). Для земного по природе орнамента браных рушников стихийными оказывались небесные и водяные символы.

Но, восприняв “новые” знаки, изменилось само строение пространства, представленного в композиции орнамента.

Старая браная система зашифровывала в симметричных композициях пространство-план с выделенным Центром и усиленными в “оборонном” значении краями. Мы до сих пор пользуемся этой системой в административно-территориальном, военном мышлении. Не избежали её подосновы и коллективные ментальные процессы, например, представления о “центрах” и “передовом крае науки”, а также об “окраинах” и вообще о “конце”. Культовые основы такого мировосприятия заложены очень давно[58].

Введение «водных» знаков ещё не изменило планиметрии, просто «земля» рушникового орнамента оказалась ограниченной или рассечённой «водными потоками», что характерно и для реальных условий проживания у нас. Но некоторые фигуры никак иначе, кроме как «небесные» символы, не могли быть осмыслены. Богатая обрядовая и поэтическая символика этого плана живёт в славянских традициях не одно тысячелетие, восходя к индо-европейскому периоду (эпоха бронзы). Белорусские варианты считаются одними из древнейших. Небо было одушевлено и одухотворено у нас всегда.

Сам рушник в принципе уже содержит в себе «небесную» часть. Это его белая середина, соединяющая «земные» концы. «Небесные» знаки – крестики (символы света, огня, живого начала семени), ромбики-капельки, зигзаги вод – издавна ткались белым по белому на этой срединной части рушника. В комплексе Красного угла она организовывала его верхнюю часть, покрывая иконы. Изобразительное развитие орнамента привело к помещению на белой середине дополнительных звездных, солнечных знаков, символов птиц и насекомых (в неглюбской традиции – «мушкі», «цярэшкі» (бабочки).

Но пространство «земной» орнаментальной композиции рушникового конца, поместив в себя солнечные и звёздные знаки, переставало быть планом. В нём появлялась «высота и глубина», так хорошо знакомые нам по духовным стихам.

3. Звёзды-цветы и звёзды-воины

Зеркально-симметричный фризовый узор Неглюбки и Красного Угла, имея самое «культовое» место в Центре, оставил его «земным», так как «земной» по происхождению была сама традиция. Приурочив к Центру и «высоту», орнамент выявил глубинное значение Центра: земли сакральной, изначальной и божественной. Так организован и наш рушник.

Восьмиконечные звёзды использованы в узорах его краснофонного Центра и двух симметричных белофонных полос, окружающих и отделяющих центральный фриз. Выразительно передают восприятие орнаментальных элементов их местные народные названия. Выполненные в центре «па-цёмнаму», звёзды превратились в белые «рожы» (розы). Из звёзд-цветов проросли диагональные ростки, лучи звёзд воспринимаются как листья, поэтому иногда узор называют «лісце», «лістаўка»[59].

В окружающих белофонных полосах красные «васьми-рогі» ощетинились копьями и стали называться «кап’ё, капейко». Если обратиться к материалам по славянскому язычеству, то и форма «оборонных» небесных символов, и форма их названия (типа Сва-рог), и роль копья в древних обрядах кажутся не случайными. Они заставляют задуматься о глубинных процессах в порождении орнаментов, которые принято считать «новыми»[60].

По сторонам, за небесной охраной Центра, следует симметричный повтор красных темнофоновых полос с земными “кучаряўкамі”. Эти фигурки близки браным узорам с символикой этапов культурной обработки земли и урожая.

Если знать, что рушник представляет собой образ дороги через круги некоего пространства, то двойной повтор по сторонам центра – это части большого земного круга, охватывающего Центр[61]. Наконец, последним кольцом, окружающим весь “Белый Свет”, является снова белофонный “небесный” круг. На рушнике из Красного Угла здесь изображены солнечные знаки – возможно, они символизировали когда-то круговой путь солнца.

Вечное цветение в Центре мира, воинственные знаки небесной охраны, урожайность земных полей и вечный круговорот дающего жизнь солнца – всё это воплощает узор рушника, сотканного Марией Егоровной Чварковой. По белой его середине изображены символы бабочек-“цярэшак”. Множество записей из неглюбской традиции говорят о том, что в этом образе являются неглюбчанам души их умерших родственников. Нить и узор не должны прерваться!

 

Рушник из Лесков.
Число пять и Параскева-Пятница[62]

Соединив концы, читаем разный текст...

Левобережный посёлок стоял в низовьях Беседи вблизи Бартоломеевки. Здесь, как и в Быковце (см.: Рушник из Быковца), действовала приснянская традиция ткачества, она поднималась по Беседи через её устье с Сожа. Любопытно, что левобережные селенья сохраняют архаику культурных традиций, в то время как породившие их центры уже ушли вперёд (видно, что проникавшие сюда привозные кролевецкие рушники никак не взаимодействовали с собственной традицией[63]). Но для традиционного мышления «вперёд» всегда обозначает “то, что было первым, прежде”, а не удаление от исконного образца. Кроме архаики узора, эта ткань – одна из самых старых из коллекции рушников «приснянского» типа.

Композиция орнамента здесь – та же диагональная сетка, что и в Быковце (см.). Имея многие импульсы своего древнего образования (прежде всего образ реальной сети, улавливающей блага), сеть-решётка является одной из идеограмм вспаханного крест-накрест и засеянного поля. Такой смысл придавался композиции ещё ранними земледельцами. «Борозды» в Лесках, так же, как в Быковце, имеют обережный «зубатый» вид. Может быть, такое «усиление границ» понадобилось для культурного пространства не только рушника, но и всей традиции – в условиях каких-то старых противостояний. Близки быковецким и внутренние фигуры «в вочках» – ячейках сетки. Всё говорит о стабильности существования и мышления старой традиции – во многих населённых пунктах. Сегодня они разделены вкраплениями “новых» традиций (возникших, скорее всего, в результате миграционных процессов на наших землях в 17 – 18 вв.), а также выступами территорий-локусов традиций, существовавших и ранее.

Как обычно в «архаичных» деревнях, узор этого рушника лаконичен. Декоративное развитие и умножение элементов не коснулось его диагонального «засеянного поля» Всё в нем значимо и необходимо.

Прежде всего, это «краткая версия» решётки. В высоту в ней помещается всего два ромба. В ширину – два с половиной. Видно, что композиция «восстанавливалась» до полной (5 элементов) при ритуальном соединении концов. На это и рассчитан узор. Число 5 издавна связано с христианской покровительницей женских рукоделий Параскевой-Пятницей (от работы с пряжей до получения готовой ткани и её украшения). Полагают, что её языческой предшественницей была Мокошь. По крайней мере, пятилучевые звёзды и повтор пяти элементов очень часты в орнаменте и в самой форме древних пряслиц – грузиков, которые надевали на конец веретена. Их находят археологи на наших землях в слоях, относящихся к раннему железному веку (7 – 3 вв. до н. э.)[64].

Не одинаково и заполнение ячеек («вочак») решётки. В одних из них – большие концентрические ромбы, плотно заполняющие пространство в зубчатых рамках. Ромбы-«поля» имеют «первое семя» внутри и шашечный рисунок вокруг центра, они засеяны множеством семян. В других ячейках (в шахматном порядке) – ромбики с тем же, но ясно выделенным «семенем» внутри и отсутствием знаков вспашки. Подчёркивается их целостность, «девственность». Похоже, что так выражается древняя оппозиция «женского» и «девичьего» состояния женщины и земли.

Отсутствие случайности, связь каждого из знаков с общей композицией орнамента обнаруживается и при дальнейшем наблюдении. Если женские знаки размещаются в ромбах решётки по два в высоту, символизируя необходимость пары, то девичьи – «одинокие», имеющие половинки элементов сверху и снизу как символ незавершённости. Женские увенчаны знаками креста, «освящены». Девичьи – «свободны» от дополнительных знаков.

Рушник «запрограммирован» на возможность соединения концов (сцепления, сшивания орнамента в одну композицию). Но соединение возможно в двух вариантах – левой или правой стороной. При одном восстанавливается « девичий» ряд: пять элементов. При втором – получаем женский вариант: пять пар.

Наконец, в рушнике есть особая полоска узора над основной композицией. В ней чередуются фигурки двух видов: 1) прямокрестные на основе «засеянного» ромба и 2) косые кресты. Косой крест – давний (с эпохи бронзы) многозначный символ: разрушения (например, целины при распахивании) и умножения, мужской символ оплодотворения нивы. Косой крест сохраняет зооморфное название – «козёл», «козлик». Оно далеко не случайно, как и сам образ «козы», «козла» в земледельческой обрядности, дожившей до 20 века. У южных славян он зовётся «крат», акцентируясь на умножении-кратности. Таково символическое происхождение этой верхней композиции-фриза.

Ритм верхнего узора чётко привязан к ритму нижнего. Прямокрестные фигурки рисуют и освящают «будущее» «девственных» знаков. Косые кресты расположены над парами «женских» ромбов, символизируя грядущее плодородие. Мало того, если соединить концы рушника левыми или правыми сторонами, в центре ритуально полученной композиции оказывается нужный знак и верхнего яруса.

Такова «упаковка информации» в древнем геометрическом чине. Она напоминает способы свёртывания и хранения информации живым организмом и свидетельствует о сложнейших ментальных процессах порождения того, что мы называем декором.

Рушник из Лесков – ещё один неповторимый «текст» в собрании наших тканых «свитков».

“Рушник-молитва” из Селицкой[65]


1. Селицкий рушник и «индийские гости»

Деревня Селицкая (Селицкое) занимала своё место между двумя левыми притоками Сожа – Неманкой и Покотью. Вдоль Покоти развивалась бабичская традиция ткачества (см.о ней: Рушник из Акшинки). В Селицкую со своим приданым и пришла когда-то молодая невестка Алёна. С тех пор родовой рушник объявлял «программу жизни» в Красном углу дома новой семьи. Под ним рождались дети, это был первый узор, увиденный их глазами и первый образец красоты, завещанный предками.

Состав знаков здесь архаичен до глубины нескольких тысячелетий. Пара знаков в его основе, главная фраза текста – прорастающий ромб и ромб с крючками, символы прорастания, цветения нивы и её урожая.

Древность подобных идеограмм порой фиксируется не только существованием опубликованных памятников и обращением к литературе. Так, именно «крючье» этого рушника, сегодня экспонируемого в Ветковском музее, «опознала» однажды индийская делегация. Такой знак, утверждали они, им хорошо знаком. Его рисует и выкладывает на дворе дома невеста в день свадьбы. Подобные живые свидетельства индо-европейского происхождения элементов орнамента впечатляют наиболее сильно. Ведь часть индо-европейцев, называемая ариями, преодолев хребты Гиндукуша, проникла в Индию в середине ІІ тысячелетия до н. э. Ещё более поразительно свидетельство многовекового функционирования единых по происхождению символов в обрядовой практике народов, разделённых впоследствии тысячами километров, каковы традиции индийские и местные белорусские.

2. Орнаментальный элемент как слово в «предложении» композиции

Можно сказать, что композиция здесь ещё более архаична, чем в акшинском рушнике (см.: Рушник из Акшинки), который в полосе даёт симметричный повтор знака урожая, а тему процветания ставит в центр, что более декоративно. В селицкой ткани симметрия внутри полосы отсутствует. Приводятся только два знака: слева – знак «красующей» нивы, справа – «урожайной». Смена двух фаз развития одного и того же женского ромба (Мать-Сыра-Земля) приводится последовательно и действительно напоминает строение словесной фразы, которое так же асимметрично. Именно эта особенность когда-то толкнула нас к предположению, что такие орнаментальные «фразы» можно перевести на код языка. Итак, «главная фраза» рушника, освящавшего семейный очаг в деревеньке Селицкой, это древнее «высказывание» о процветании нивы, которое должно смениться её урожаем. Но что удерживало в неизменности это древнее заклинание, не давало ему «обрасти» декоративными повторами?

3. Сведение концов как достижение «согласия»

Древний смысл симметричного повтора – это «завершение цикла», достижение результата, к которому стремится импульс энергии, заданный в асимметричном, однонаправленном движении. Этот смысл остался и на декоративном уровне нашего восприятия любого орнамента: динамичный узор успокаивается в симметрии и становится статичным, за-вершённым.

Возможность сохранить динамику в узоре одного конца рушника могла быть обусловлена только тем, что вслед за его тканьём следовало ритуальное движение. Именно оно достигало гармоничного результата. Оно направляло асимметричные импульсы орнамента друг навстречу другу и успокаивало энергию поиска в завершённости новой композиции. Это происходило при обрядовом сведении концов рушника (здесь – его сторонами). Гармония достигалась прямо на глазах участников ритуала (например, во время первого укрепления «на Куту» рушника во время свадьбы). Существовал тип Красного угла с соединёнными под иконой и сцепленными вдоль концами рушника. Его традиционное возобновление в течение долгого периода времени донесло до нас и древнюю асимметричность отдельного узора. Таков Кут или восстанавливается таким в приснянской, бабичской, закружской традициях. Соединяя рушник левыми или правыми сторонами, можно было, видимо, ставить в центр либо символику нивы цветущей, либо урожайного поля. Это актуально в календарной обрядовости, ведь до сих пор на наших землях живут ритуалы весеннего и жнивного почитания нивы, прежде всего озимой. Узор мог менять свою ритуальную направленность. Косвенным подтверждением этого являлось сохранение традиции вывешивать самый красивый рушник на Покути дважды: к Пасхе и к Успению (воспоминания об этом ярче всего сохранились в самой живой из ткацких традиций – в неглюбской).

4. О четырех углах земли и о зрении узора

Симметричны, т. е., завершены и все отдельные знаки древнего геометрического чина. Они «помнят» об архаической возможности применять каждый из них отдельно, как символ, оберегающий свою суть со всех четырёх сторон, как идеограмму, призванную распространять своё влияние во все концы земли (этот смысл был известен уже в шумерские времена: «Четыре угла земли расцвели для Энлиля подобно саду»[66].

И здесь тоже всякое отклонение от симметрии сообщает об особой информации. Ромб, раскрещенный косым крестом и «засеянный» четырьмя точками-семенами, – исходная симметричная форма (см. на рушнике из Акшинки). Ромб, вытянутый по горизонтали, – не только «техническое» следствие плотного прибивания более тонкой горизонтальной нити – утка. Так отмечают себя ряд традиций, но смысл в том, чтобы обозначить, что у фигуры есть верх и низ, что она «живёт» и движется в узком пространстве-мирке полосы (см.: Рушник из Гибков). Любопытно, что знаки, «живущие» в диагональных композициях и вертикальных цепях, не стеснены подобным форматом пространства и одинаковы по осям (см. рушники из Быковца, из Лесков, из «переходной» Акшинки).

Однако следующий этап асимметричного изменения фигуры – неодинаковое заполнение её внутренней структуры. Так, в селицком рушнике по-разному заполнены ячейки ромбов. В них ясно выделяются горизонтальные пары ячеек. Они напоминают глаза и называются «вочкі». Код зрения и слепоты культурой освоен до глубины и из глубины происходит. Он живёт в традициях как мотив взаимной слепоты живых и мёртвых, как признак ясного взора героя и слепоты хтонических, подземных существ. Он эмоционально живёт в подсознании современного человека, получающего таинственную информацию ещё в детских играх с закрытыми или завязанными глазами. На нём основаны многие эффекты «ужастиков» современной культуры. «Узор» и «зрение» связаны единством происхождения корня слова. Эффект общения с орнаментом этого рушника основан на том, что не только мы взираем и узреваем фигуры, но и они прозревают и взирают на нас.

5. Повторить трижды…

Есть и ещё одна «асимметрия» в рушниках бабичской традиции, к которой принадлежит и наш рушник. Он повторяет узор-фразу одной полосы трижды, как мы повторяем любое действие (три попытки), как повторяются три действия тремя братьями в сказках, причём удачлив – третий брат. Так же – трижды – повторяют формулы заклинания и молитвы. А что, если в основе композиции – именно её молитвенное построение? Тогда к содержанию фразы (нива цветёт – нива уродила) следовало бы добавить «Дай, Боже, чтоб» или любую аналогичную формулу. Ведь вертикально и самим порядком тканья композиция направлена именно вверх (через три яруса мира к небу). Пройдя же свою срединную белую «небесную» часть, рушник как бы возвращает «урожайное» движение на втором конце вниз, к земле. Этот ожидаемый результат магических усилий закладывается уже при ткачестве, он приуготован к ритуальному воссоединению концов, к сведению «обеих пол времени» в коло, в цикл, в цельность пространства, хранимого традицией.

6. Ткачиха и Бог

Незавершённость, ожидание результата заложены ещё в одной асимметрии, в незавершённости композиции каждого из двух концов рушника. Ведь кроме тройного магического повтора узора, там есть и верхняя, добавочная полоса, ототканная только наполовину.

Неполнота, однобокость есть признак потустороннего (от одноногих животных богов из Ригведы до хромоты чудесного кузнеца Гефеста, до одноглазости античных богинь прядения судьбы и до ведьм, до неземного мастерства Левши). Неполнота знаков есть тайна непрочитанного. Однако, с другой стороны, обычай не завершать работу, оставляя знак неполноты, существовал в славянских традициях и по причине того, что совершенен только божий результат. В этом смысле половинки знаков верхней полосы повторены и на другом конце рушника. Именно через белую «небесную» середину ткани половины восстанавливаются до целого, которое «знает Бог». А в сумме 3,5 + 3,5 = 7. Семь – счастливое число. Об этом знало ещё радимичское височное кольцо с семью лучами. Семь – число, заложенное в биоритмы нашего мозга.

«Красный» рушник из Сивенки[67]

Сивенка, известная с 18 века, – православная деревня, ближайшая к посёлку Чырвоны Кут (Красный Угол), образованному в 1920-е гг. Фамилия автора – оттуда. Однако годы жизни Евдокии Филипповны говорят о том, что рушник соткан ещё до основания посёлка, в Неглюбке, откуда пришла часть насельников Чырвоного Кута. Это старый неглюбский тип композиции, ещё не преображённой многоцветием и новыми орнаментальными элементами. В Сивенку он попал, скорее всего, с приданым дочери ткачихи.

Симметричное построение узора – в виде зеркально повторенных фризов, ориентированных на Центр (“серядавыя хрясты”, по-неглюбски), – устойчивый признак рушников неглюбской традиции. Он проявляется как в браных, так и в тканых перебором вещах. Он древнее различия техник (см.: Рушник из Гибков, Рушник из Красного Угла). Браная техника всё же архаичнее перебора, который применён в данной ткани, и главный вопрос, который возникает при рассматривании этого рушника, это: почему он такой красный? Ведь южнее и восточнее традиции избрали для освоения перебора привычный по браному ткачеству белый фон.[68]

Похоже, красный цвет дважды вошёл в смысл орнамента. Первый раз – в выборе межполосных разделителей узора – «колодок». В том же рушнике из Гибков мы видим, как красные широкие полосы (в бабичской традиции выразительно названные «вольными полосками») ритмически отделяют друг от друга белые полосы с браным орнаментом. Красные «колодки», возможно, в древности возникшие как «пограничные знаки» с западной дреговичской культурной территорией, в ряде местных традиций ощущаются как «этноопределяющие», т. е., те, что дают осознать и выделить свою традицию, отличную от «чужасельских». В главных узорных полосах по-прежнему воспроизводились раннеземледельческие культовые символы, знаки земли. Между красными полосами они воспринимались как белофоновые (см. Рушник из Гибков).

Но с юго-востока подступали «изобразительные» рушники с мотивами Мирового древа, звёзд, солярных знаков и антропоморфных фигур – на белом фоне (см. Дубровский рушник из Бартоломеевки). Красные поперечные полосы здесь обозначали «земную и небесную твердь», они разделяли ярусы мира – верхний, серединный и нижний. Они исполнялись «новой» для браных традиций техникой – закладным ткачеством (из него происходит перебор).

Восприняв новые способы тканья, целая полоса браных традиций ощущала их как «чужасельские» и выполняла так стихийные знаки, чаще всего символы воды и небесных светил. Естественно, их ткали «па-беламу» (см. Рушник из Красного Угла). Красный (тёмный) фон всё более ассоциировался с землёй. «Па-цёмнаму», пользуясь «новой» техникой (перебором), стали ткать земные символы, «па-беламу» – небесные знаки. «Земная» по браным узорам Неглюбка продолжала мыслить не ярусно (с воздухом-фоном и делением на три яруса), а планиметрически (с этапами разработки земли), как и положено браной традиции. Чтобы усилить свои культурные границы с юго-восточными соседями, она и в технике перебора избрала «красную» землю. Так второй раз красный обозначил себя уже внутри узорных полос. Зато сами узоры стали выполняться белыми нитями – являя, может быть, святую сущность своего древнего смысла.

Белофоновыми – «неземными» на рушнике из Сивенки остаются только две крайние, «пограничные» полоски орнамента. На них геометрический узор с архаичным названием «вутки». Он входит в число «водных» орнаментов.

Далее по направлению к центру мы видим пары лучистых знаков, которые ткутся и на белом фоне, и тогда ассоциируются с солярными символами. В краснофонном варианте эти элементы называются «калессе па-цёмнаму». Если возобновить древнюю символику этих знаков (одна из идеограмм солнечной колесницы), то здесь «солнечные колёса» едут уже по земле.

Ещё ближе к центру ткутся древние идеограммы звезды-цветка-древа (связь звёздного неба с урожайностью на земле продолжала жить в приметах и гаданиях до 20 в.). Это «девственные» знаки, сменившие «лапы» браного ткачества. Они связаны с вольной природой и с весной.

В самом центре – сдвоенный ряд разделённых ромбов, «освящённых» маленькими знаками креста (с его дохристианской символикой огня и жизни и христианским продолжением идеи святости). Местные ткачихи называют такой узор иногда «калёсамі», что, безусловно, связано и с крайними солярными символами. Но чаще – уже только «хрэшчыкамі кучарявымі”. Так или иначе «последний смысл» – это культурное разделение «глухих» ромбов (знаков земли и женщины) и «посев» – вхождение в их «адтуліны» огня и жизни.

Рушники Закружья

«И радимичи, и вятичи, и север один обычай имаху…»
(Повесть временных лет)

1. Закружский остров – в пространстве или во времени?

В межречье Ипути и Беседи, левых притоков Сожа, в узком пространстве вблизи их устьев, сохранила архаические композиции своих рушников закружская традиция (см. рушники из Амельного, этой же традиции). Собственно, это вариант р. Очёсы, правого притока Ипути. Здесь водные потоки несут архаику разных традиций и сходятся ближе всего. В таких местах в определённые моменты истории возникает ситуация культурного взаимодействия. В результате рождаются «двуязычные» узорные ткани. Со временем творческая энергия перемещается в новые центры, а в самих пограничных деревнях на обмелевших речках, какова и Очёса, задерживается и передаётся из поколения в поколение тот тканый текст, который когда-то нёс важную информацию о культурных связях. Часто – это весьма старые сведения.

 

2. Повтор орнамента – декоративность или заклинание?

Закружские рушники несколько раз повторяют один узор в нескольких полосах. Таковы, н-р, рушники, сотканные в 1920-х гг. Косточко Анной Исааковной (КП № 321/1, 321/2[69]). Разница между комопзицией “повтора” и симметричной композицией хорошо видна при сравнении двух тканей из самого Старого Закружья: пришедший сюда, очевидно, вместе с невесткой, рушник бобовичской традиции (ниже по Ипути) имеет, как и закружский, узорные колодки, но абсолютно иное строение узора.[70] И подобный принцип мы найдём ещё в нескольких традициях региона.

Рушники-«повторы» проходят узкой полосой через ряд притоков разных рек, близко подходящих друг к другу, и через ряд традиций на территории Ветковского и Чечерского районов – столбунскую, бабичскую, волосовичскую, чечорскую[71]. «Тексты-заклинания» (так мы назвали композиции с повтором одной и той же орнаментальной «фразы») с притоков Ипути и Беседи переходят на правый берег Сожа и поднимаются по его правому притоку – Чечоре. И это, возможно, западная граница пространства, где такие композиции понимали и считали своими.

Но к востоку, поднимаясь по Беседи, уже на юго-востоке Могилёвской области (там, где ближе всего взаимодействовали древнеславянские племена – кривичи и северяне), можно опять встретить композиции-повторы (в Костюковичском и Хотимском районах). Образцы таких архаичных тканей сохранились и в коллекциях Брянского и Черниговского музеев, они происходят с былых северянских территорий. Тканей сохранилось крайне мало, так как на землях былой Черниговской губернии узорное ткачество подверглось сильнейшему воздействию Кролевецкого ткацкого центра с его мануфактурами 18 – 19 вв. (“кролевецкий”, с орлами, и один из двух рушников из Лесков).[72] «Орловые» рушники расходились по всему православному миру и «очаровывали» крестьянские архаичные традиции.

Надо сказать, что сами традиции повтора очень отличаются друг от друга, так как развивались в разных условиях. Единственное, что их объединяет, это принцип многократного воспроизведения полосы с одним и тем же узором. Следовательно, он – архаическое явление. Возможно, этот приём имеет северянские корни.

Конечно, сегодня мы рисуем «пространство повтора» на основе собранного материала, далеко не полного. Часто один-два рушника сохранились от прежнего богатства той или иной традиции. В этом смысле закружская коллекция – одна из наиболее полных по сохранности памятников. И в самом этом гипотетическом пространстве ей подстать только бабичская традиция (см.: Рушник из Селицкой). В их разнице может содержаться важнейшая древняя информация. Сравним закружские и бабичские рушники на примере тех тканей, что не подверглись новым изменениям (а такие есть).

3. О «вольных полосках» и узорных «колодках»

Обе традиции сохранили древнейший геометрический чин орнамента. Обе пользуются браным способом ткачества. В обеих композиция орнамента асимметрична. И там, и тут за основу построения берётся повтор одинаковых по узору полос. Однако между этими «главными» полосами существуют полоски-разделители (местное название «калодкі»). И здесь-то ясно выражается различие двух традиций.

В бабичском рушнике-«молитве» (см. рушник из Селицкой) между строками с архаичными магическими знаками узора – широкие красные полосы без орнамента. Не поэтому ли их зовут «вольнымі палоскамі»? Но ведь «полоска» – это термин и земледелия. Вольная – не вспаханная!

В закружской композиции узорные полосы с «главным текстом» не имеют между собой «вольных» красных полос. Они разделяются узорными же, узкими фризами (иногда с дополнением (позднейшим?) узких полосок-“нитков”, “городков” – ср. ткани КП № 321/1 и 321/2).

Итак, орнаменты “главных” широких полос обеих традиций имеет общий древний фонд. Однако узорные разделители закружской традиции резко отличаются от красных “вольных полосок” бабичских рушников. Похоже, что когда-то в просветы узорных полос одной традиции вошли полосы другой – «пальцы в пальцы». Но «руки»-то были разные!

Историческая (и доисторическая) глубина этих процессов сегодня ещё не поддаётся конкретности анализа. Однако, пересматривая тысячи и тысячи рушниковых композиций (ярче всего сохранившихся на Беларуси), можно заметить, что по признаку краснополосных или узорнополосных делителей (колодок) традиции рушников группируются территориально. Краснополосные подступают в наш регион с запада, узорнополосные занимают крайний юго-восток и восток Беларуси и далее продолжаются в северо-восточной Украине и в Брянской области. Наиболее близкие по времени археологические параллели этим территориям – территории славянских племён: на западе – дреговичей и на юго-востоке – северян. Сегодня археологи считают, что в 8 – 10 столетиях радимичи входили вместе с северянами и вятичами в юго-восточную группу восточных славян[73]. Возможно, неважный сегодня декоративный признак рушников – узорные колодки между главными полосами орнамента – воспоминание о мирных контактах радимичей и северян. Закружские же ткани с двойным повтором – и главного узора, и узкого, «колодочного», может быть, помнят о двух волнах проникновения в эти земли тех, кто наследовал традицию рушника-«молитвы»...

4. И одни сели по Сожу, другие – по Беседи, третьи – по Ипути...

Наиболее впечатляет то, что некоторые традиции, нёсшие единую композицию, оказывались разделёнными именно этой межой и продолжали развитие в разных лагерях: краснополосном или узорнополосном. Не в таком ли положении находились когда-то носители композиции-повтора? Одни из них «сели по красным колодкам» (среди них – бабичская традиция), другие – «по узорным» (среди них – и Закружье). Но тогда следует признать, что и сам тип рушника-молитвы (с тройным или иным повтором одинаковых полос) – не является признаком «генетического кода» какого-то отдельного, хотя и древнего, славянского рода, жившего на малой реке и имевшего на ней свои угодья. Признак этот шире или глубже, и сегодня он оставил наследие в шести традициях ткачества – и это только на обследованной территории юго-востока Беларуси.

О древности типа рушника-«молитвы» свидетельствует тот факт, что каждая из традиций, сохранивших композицию-повтор, даёт серию разных рушников. На одном из них повторяется знак целого, «девичьего» ромба, на другом – раскрещенный ромб – знак засеянного поля, на третьем – знак урожая... Но в сумме получается единый геометрический чин, перечисляющий все архаические символы. Видимо, рушники предназначались для обрядового применения в разные периоды года... или жизни. Они похожи на разные молитвы.

...И если археологические находки впечатляют нас своей древностью, то насколько увлекательно узнавать, что в узорах тканей, которые ткала ещё ваша бабушка, пульсирует живая древность – память о ваших собственных предках – их путях, обрядах и мыслях. И тысячу, и более лет передавалась эта память, чтобы мы прочли и поняли – мы разные и единые.

«Как правая и левая рука... »

Два рушника со странными знаками.
Начало 20 в. 1920-е гг.
Авторы – Косточко Матрёна Исааковна (1890 – 1957),
Грецкая Акулина Ивановна (1905 – 1952)[74].

1. Чёт или нечет?

Вот они, перед нами, одни из самых странных – закружские рушники. Вот их повторяющиеся из полосы в полосу одинаковые «фразы» (в каждом рушнике – своя) и вот те самые узорные колодки между главными узорами.

Сначала – о «главных» орнаментах и их композиции. Чаще всего закружский рушник повторяет узор четырежды, и этим отличен от древнего «родственника» – бабичского рушника (см.: Рушник из Селицкой). Тот трижды произносит свою магическую фразу, как и положено в молитве.

Возможно, «трижды» – более «правильный» тип. Однако посмотрим, только ли в декоративном «преумножении» дело. Оказывается, рушники очень чётко распределяют чётность и нечётность в числе своих знаков.

При тройном (нечётном) повторе полос (бабичский тип) число символов внутри полосы чаще всего – пара или четыре (чёт).

Закружский рушник имеет четыре целых полосы. Применив чётность в числе полос, он склонен внести магическую формулу нечётности (сравните: три попытки; пять – число Параскевы-Пятницы, покровительницы ткачества; семеро братьев и т. д.) в количество символов внутри каждой полосы.

Таким образом, нечётность (энергия, с которой неполное ищет дополниться) и чётность (достижение результата) взаимно распределяются и выражаются обоими типами (композициями) древнего геометрического орнамента.

Но есть ещё одна тайна счёта – она применяется обеими традициями, и, возможно, относится к числу архаических импульсов, т. е., «старших» по сравнению с возрастом каждой из них. Эта тайна – употребление дополнительных половинок фигур в полосе (большая счасть рушников из Закружья) или даже половин полос (полос, ототканных наполовину) на каждом из концов (большая часть рушников бабичской традиции; рушник КП № 760/4 из Амельного; рушник из Закружья КП № 1248/1). Очевидно, и в том, и в другом “счёте половинами” здесь сохранён расчёт на некое обрядовое действие, воссоединяющее число знаков до полного счёта. Или расчёт на некое мысленное действие, соединяющее «половинки».

Первое (каждая из полос заканчивается половинкой знака) мы наблюдали в закружской традиции в пору её живого существования. Именно там удалось зафиксировать особый тип Красного угла – с соединёнными (сцепленными вдоль) под иконой концами рушника. И о таком обрядовом воссоединении «помнят» узоры самых старых бабичских и закружских рушников. Они дают 2,5; 3,5 или 4,5 знаков в полосе (в сумме – 5, 7 или 9).

Таким образом, когда мы смотрим на один конец бабичского рушника, то воспринимаем в целых фигурах ту же пару (символ брака) или четвёрку (символ полноты и достижения). Когда обращаемся к узору одного конца закружского рушника, то видим нечётный импульс в числе целых фигур – 3. И только при соединении концов из половинок элементов возникает ещё одна целая фигура. Она зависит от успешности обряда, в конечном итоге – от Бога.

Когда сверху всех целых полос одна выткана только наполовину (см. рушник КП № 1248), целостность восстанавливается только мысленно или технологически. Мысленно – через белую середину рушника, символизирующую небо, и через икону, через сам Образ Бога. Технологически – через возобновление и довершение узорного элемента ткачихой, уже прошедшей через белое ткачество «небесной» середины, теперь уже на втором, «ответном» конце рушника. Ведь в повторе орнамента на двух концах заключён древний смысл просьбы к небу и – божьего ответа, дарения благ, о которых молит первый конец.

2. «Где коза ногой – там жито копой... »

Знак засеянной и цветущей нивы (земли – женщины) передаёт главный смысл одного из закружских рушников (КП № 1248). Он повторён внутри полосы 3,5 раза. То есть целых фигуры – три, и это магическое заклинание, чтобы нива «красовала», и ещё половинка – она усиливает магию, ибо соткана для обрядового соединения концов рушника. Когда это произойдёт, фигур в сумме станет семь – счастливое число. Семь умножены на четыре (количество полос), получается двадцать восемь, а это лунный месяц и вообще «женское» число. Однако, между привычными нам древними символами (раскрещенные городчатые ромбы), в узоре этого рушника есть необычные знаки: они напоминают букву «З». Так на одном конце, а на другом – её зеркальное «отражение». Если бы эти «крючки» приросли к ромбу, получился бы знак урожая – «крючье». Но здесь урожай только «в проекте». Он спешит к ниве и загадывается на будущее? А может быть, это «З» – рога козы – символа плодородия (вспомните озорную козу – её водят во время колядования)? Так или иначе, слева и справа эти необычные крючки-рога спешат к центру, к соединению – где всё и разрешится.

3. Дороги невидимых богатырей

Когда мы находим на рушнике ромбические знаки с разными «отростками», поразительно сознавать, что льняные ткани в течение тысяч лет несли к нам те раннеземледельческие культовые символы, что связываются с обожествлением земли. Значение таких символов, их общая история достаточно хорошо изучены, особенно что касается древних этапов бытования. Когда же мы вглядываемся в особые, неповторимые композиции орнамента, включающего эти древние знаки на местных рушниках, то оказываемся уже не в области общекультурных параллелей, но в пространстве собственной истории той или иной традиции. О древности здесь свидетельствуют целые системы закономерностей – числовых, цветовых, зональных... Сочетание и последовательности архаических символов говорят о том, что в пору создания этих разнообразных «миров» знаки понимались и «читались».

И если традиция доносит нечто особенно своеобразное, то не всегда это новшество. Такой кажется и закружская традиция. Её «лево-правые» узоры были рождены для особого предназначения: для обрядового воссоединения двух отдельных композиций узора концов в одну общую (при сцеплении концов). Но таков исконный смысл самого рушника: соединение разобщённых концов в ритуально целое («коло» – форма-понятие самых разных культурных явлений). Эта предназначенность ткани сродни роли ритуала вообще. Именно так преодолевается однонаправленность и конечность времени, так пугающая нас и сегодня. Соединяя «обе полы времени», обряд циклически воссоздаёт исконный порядок, утраченный обыденностью, и создаёт вновь «правильный» мир.

Возможно, архаика ритуального действия, закодированная в орнаменте закружского рушника, сохранила и особые знаки, в соседних традициях не распространённые. Таковы «буквы «З» в рушнике, сотканном в 1920-е гг. Акулиной Ивановной Грецкой. Таковы и полумесяцы-«копытейки» («капыцце», «капыткі», «капыццейкі»), сотканные Матрёной Исааковной Косточко в начале 20 в. (рушник КП № 321/3). Можно представить, что это лунарные символы и они сродни археологически известным у восточных славян подвескам-«лунницам». Тогда зеркально симметричные слева и справа «месяцы» в полосах напоминают растущую, а затем убывающую луну. Похожие дуги наносились и на местные горшки – совсем «недавно», в 17 – 18 вв. Однако повторы дуг находим в наших местах и на пряслицах раннего железного века[75].

Но народное название орнамента обращает нас к символическим значениям следа копытных животных, хорошо известным в фольклоре («Не пей из копытечка...»). А ещё – к символике подковы – воплощения того же следа. А ещё – к образу конных «невидимых богатырей», иначе «доброхожих», что до сих пор охраняют «параллельный мир», разъезжая по местным просёлкам[76]. И в заговорах встречается ситуация, когда беда ожидает того, «хто пяройдзе багатырскі след...». Иногда и полосы орнамента так называются: «дорожки» (ср. в Казацких Болсунах: «Богава дарога», «царская дарога», «лебядзіная дарога» – всё названия тканых полос с разным узором).

Недаром узор «капыткі» переняла (или тоже сохранила?) неглюбская традиция, употребляя его только на «колодках», что ткутся магическим повтором между основными узорными полосами. Недаром узор этот повторили по-разному в близкой Антоновке (приснянская «вертикальная» традиция)[77] и в соседнем Амельном (рушник КП № 760/3). Впрочем, может быть, это их общее наследие.


4. О «знании» и «зрении»

Что же касается узких фризов орнамента (колодок) между широкими («главными») узорными полосами, то закружские (и близкие к ним) рушники употребляют в этих позициях повтор одной и той же колодки. Но выделяется нескольких типов таких узорных колодок, прменённых в одной закружской традиции. Похоже, она застала распад когда-то целостной системы. Выше мы говорили о «территории узорных колодок» как возможном наследии племенного уровня. Тогда разные колодки на этой территории – определители разных родов? Хорошо видно, что в традициях они отличаются. С изменением культурных связей (например, направлений брачных связей) такие «другие» колодки поступали в орнаментальную систему «материнской» традиции, в том числе и закружской. Они могли означать, например, признак традиции невестки (ср. высказывание «красноколодочных» неглюбчан о рушниках с узорными колодками: «Ні калодкі, ні малодкі!»). Так могла возникнуть двойная ритмика: повтор основных узоров – повтор узорных колодок.

Но в разнообразии делителей композиции в закружской традиции прослеживается закономерность. В узкой полоске ткётся «меньший» по чину знак (в широкой полосе – тот, что представляет «развитие» первого). Чаще, однако, ткётся середина знака из широкой полосы (таковы оба наши примера). Очевидно, что второй тип – производный из первого. Он продолжает нести информацию «начала», «семени». Новый технологический ход возможен потому, что такое «семечко» в центре, в самой глубине обычно и содержится в «целых», концентрических ромбах с отростками (точка в ромбической рамке – давний знак семени). Сами большие ромбы символизируют «жизнь зерна в земле» – его набухания, прорастания (хотя это однозначное объяснение существенно сужает полифонический смысл древнего символа, здесь оно уместно для конкретного примера). Исполняя только середину знака, невольно (?) обратишься к его спрятанному внутри ядру.

Обследуя местные традиции, мы встретились с общей закономерностью: «наименьший и неделимый элемент» именуется как в терминологии земледелия («бубка», «канапельки»), так и через «код зрения». Так, в Неглюбке точка или крестик в белой ячейке посредине большого ромба назван «вочкам». Есть в местных традициях и целый ряд узоров с названиями, связанными со зрением (очевидно, необычайным): «вароннія вочы», «вароннее вока», «сароччае вочка», «зязюльчына вочка», «зоркі верябей», «відушчы казёл» і т. д.[78] Как есть и целый ряд «глухіх» и «сляпых» знаков. Всякий раз так осмысливается наличие или отсутствие маленького просвета-окошечка, часто с ещё меньшим значком-зрачком внутри.

Подобное взаимопревращение образов (зерно и зрение) не порождается только народной этимологией, склонной давать объяснения по случайному признаку, как привыкли считать. Это архаический импульс, куда надо было бы включить и само понятие узора как увиденного, предназначенного для зрения. Как и мотив взаимной слепоты живых и мёртвых, и чудесного зрения, и почти тотемные местные наименования узоров типа «вароннега вока» (при активности ворона в местных лечебных заговорах). Ещё глубже во всём этом накоплении и развитии информации лежит архетип знания как рождения.

Так или иначе, этот мотив, напоминающий глаза (часто и пары глаз) имеет самое глубокое происхождение. Он осознаётся ткаческими традициями, ибо имеет целый реестр названий. К сожалению, живого языка в закружской традиции мы уже не застали. Однако этот же мотив перевела на новую технику ткачества наследница закружского импульса – дубровская традиция (хотя и она дала последнюю волну рушников, самое позднее, в 1930-е гг.). И возможно, и чудесные «следы» на «неведомых дорожках» орнаментальных полос, и глаза чудесных существ, следящих за порядком, – всё это неслучайные черты чудесного рушникового мира.


[1] Обобщение опыта наших исследований - в коллективной монографии Ветковского музея: Арнаменты Падняпроўя. – Мн., 2004.

[2] Богаевский Б. Л. Земледельческая религия Афин. І. – Пгр., 1916. С. 96 и далее.

[3] Амброз А. К. Раннеземледельческий культовый символ (“ромб с крючками”) // СА – М., 1966 – №3. С. 22.

[4] Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI – XIX вв. Тр. ИЭ, XL. – М., 1957. С.113.

[5] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. – С. 74 – 162.

[6] Рушник тканый. Место производства – д. Некрасово, Ветковский р-н. Конец 19 в. Бытовал в д. Акшинка. Льняные и х/б белые, красные нити. Браное ткачество. Автор – Болмотова Прокседа Устиновна (1886-1980 гг.) Поступил в 1990 г. ВМНТ КП 746/2.

[7] Амброз А. К. К истории Верхнего Подесенья в I тысячелетии н.э. // СА – М., 1964 – № 1. С. 56 – 71; Поболь Л. Д. Славянские древности Белоруссии (ранний этап зарубинецкой культуры). – Мн., 1971.

[8] Арнаменты Падняпроўя, с. 25, 437, 438. См. также библиографию в этой книге.

[9] Амброз А. К. К истории Верхнего Подесенья в I тысячелетии н.э. С. 68.

[10] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 108, 110 – 111; 133, 138, 143 – 144; 148 -149; 151, 155.

[11] См в данной книге: “Рушник-молитва” из Селицкой.

[12] Местное название. См.: Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 157.

[13] Лабачэўская В. Повязь часоў – беларускі ручнік. Альбом. Мн., 2002. С. 20 – 21; 48 – 49.

[14] Нячаева Г. Р. Вертыкальныя ланцугі ромбаў – “дажджы” і “расты” // Арнаменты Падняпроўя. С. 232 – 233.

[15] Амброз А. К. К истории Верхнего Подесенья в I тысячелетии н.э. С. 59.

[16]Нячаева Г. Р. ‘Крывыя’ кампазіцыі паўночнай Беларусі //Арнаменты Падняпроўя. С. 252 и далее.

[17] Рушник тканый. Амельное, Ветковский р-н. 1920-е гг.

Льняные отбеленные, х/б красные, белые нити; ткачество полотняное, браное.150х30. Автор – Кушнерова Мария Семеновна (1894-1936 гг.). Поступил в 1990 г. ВМНТ КП 760/2.

[18] Таковы рушники браные КП 322, 323, 729, 759/1, 760/4 (все – конца 19 в. – до 1920-х гг.).

[19] Кроме анализируемого КП № 760/2, это рушники браные КП 324/1, 760/3 (все – конца 19 в. – до 1920-х гг.).

[20]Рушник тканый. Бартоломеевка, Ветковский р-н. Конец 19 – начало 20 вв. Льняные, х/б красные нити, закидное, вязание крючком. 321х42. Автор – Жукова Арина (приблиз. 1860-1930 гг.). Поступил в 1989 г. ВМНТ КП 683/1.

[21] Нячаева Г. Р. Казацкія Балсуны. Традыцыя “нябесных дарог” //Арнаменты Падняпроўя. С. 169.

[22] Даркевич В.П. Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси // СА –1960. – №4.

[23] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 93.

[24] Среди исследований по этому вопросу см.: Петрухин В. Я. Погребальная ладья викингов и «корабль мертвых» у народов Океании и Индонезии // Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии. – М., 1980. С. 82. Подробнее – Арнаменты Падняпроўя. С. 168 .

[25] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 83 – 85.

[26] Рушник тканый. Бартоломеевка, Ветк-кий р-н (?). 1920 – 1930-е гг. Нити х/б белые, красные. Ткачество простое полотняное, одноличный перебор. 222,5х29,5. Автор – Бурмистрова Василиса Ивановна (1897 – 1968 гг.). Поступил в 1990 г. ВМНТ КП 775/3.

[27] Заговоры и мифы // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1980. С. 450 – 452.

[28] Подробнее о связи орнамента рушника и языка заговоров см.: Рушнік і замова як розныя “тэксты” адной традыцыі // Арнаменты Падняпроўя. С. 339 – 371.

[29] См.: Рушники из Закружья. Закружская традиция легла вместе с несколькими другими в основу дубровской, хотя сама потом и “законсервировалась”, не приняв “нового” изобразительного стиля.

[30] Целая серия рушников с вариантами этого орнамента – см.: Арнаменты Падняпроўя. Іл. № 388 – 396.

[31] Там же. С. 80.

[32] Подробнее об этом символе см.: Мифы народов мира. Т. I. С. 398 – 406.

[33] Многозначный символ: разрушения (например, целины при распахивании) и умножения, мужской символ оплодотворения нивы. Косой крест сохраняет зооморфное название, далеко не случайное, как и сам образ в земледельческой обрядности, дожившей до 20 века – «козёл», «козлик». У южных славян он зовётся «крат», акцентируясь на умножении - кратности.

[34] Арнаменты Падняпроўя. С. 264.

[35] Навуковыя запіскі Веткаўскага музея народнай творчасці. Гомель, 2004. Іл. 25.

[36] См.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1985. С. 455.

[37] Петрухин В. Я. Погребальная ладья викингов и “корабль мёртвых” у народов Океании и Индонезии. С. 82.

[38] Нячаева Г. Р. Ручнік з купальскім дубам // Мастацтва. 1997. – № 2. С. 27 – 28.

[39] Арнаменты Падняпроўя. Іл. № 388 – 396.

[40] Рушник тканый. Быковец, Ветковский р-н. 1910-е гг. Льняные отбеленные, х/б красные нити, ткачество полотняное, браное; вязание крючком. 352х32. Автор – Бычкова Кулина Фёдоровна (1880-1953 гг.) Поступил в 1990 г. ВМНТ КП 743.

[41] Толстой Н.И. 1995. Язык и народная культура. М., 1995. С. 234 – 242.

[42] Об аналогичном процессе на прибалтийских землях см.:Вундер Э. О возможном происхождении мотивов орнамента южноэстонской народной вышивки // Народное прикладное искусство. Актуальные вопросы истории и развития. Рига, 1989. С. 205.

[43] С. І. Лявонцьева, Г. Р. Нячаева. Манускрыпт і этнаграфія. Лёс архетыпаў // Навуковыя запіскі Веткаўскага музея народнай творчасці. С. 58 – 59.

[44] Г. Р. Нячаева. Мярэжы, тэхналогія як магія // “Мастацтва”, 2000. – №4.

[45] Шолохов В. Г. 2001. Археологическая керамика и традиционное ткачество // Музейныя сшыткі. Веткаўскі музей народнай творчасці. Мн., 2001. С. 63 – 67.

[46] Рушник тканый. Воробьёвка, Ветковский р-н. 1920-е гг. Льняные, х/б белые, красные нити; ткачество браное. 261х31. Автор – Дорожкова Матрёна(1900 – 1940 гг.). Поступил в 1980 г. ВМНТ КП 739.

[47] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях //Арнаменты Падняпроўя. С. 111, 144, 148.

[48] Образ медведя см.: Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 159 – 177. Об орнаменте «вядзьмедзь»: Нячаева Г. Г. Арнаментальны элемент і абрад. «Вядзьмедзь» на мяжы. Неглюбка // Арнаменты Падняпроўя. С. 177 – 178.

[49]Смирнова И. Ю. Возрастная дифференциация женской одежды неглюбского строя // Навуковыя запіскі Веткаўскага музея народнай творчасці. С. 107 – 110.

[50] Мокошь //Мифы народов мира. Т. 2. М., 1982. С. 169.

[51] Рушник тканый. Неглюбка – пос. Гибки, Ветковский р-н. 1925 г. Нити льняные, х/б белые, красные. Ткачество браное двухуточное. 322х43. Автор – Приходько Ольга Григорьевна. Поступил в 1988 г. ВМНТ КП 540/2.

[52] КП № 540/1; 1045/1; 1202/1; 1206/1. Рушники 1930-х – 1962 гг.

[53] К. Лавыш. Художественные изделия Востока в древних городах Беларуси // ГАЗ №18. Мн., 2003. С. 197 – 212. Рис. 12.2.

[54] Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 100, 113.

[55] Арнаменты Падняпроўя. С. 440.

[56] Краткий обзор темы и литературы см.: Г. Нячаева. Арнаментальны элемент і абрад // Арнаменты Падняпроўя. С. 177.

[57] Рушник тканый. Пос. Красный Угол (Чырвоны Кут). 1930-е гг. Нити х/б белые, красные, чёрные. Одноличный перебор. 290х35. Автор – Чваркова Мария Егоровна (1911 – 1987). Поступил в 1988 г. КП 589/1.

[58] Элиаде М. Космос и история. М., 1987. С. 38 – 39; Генон Р. Символы священной науки. М., 1997. С. 87 – 98.

[59] Все местные названия орнаментальных элементов вместе с иллюстрациями см.: Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 74 – 162.

[60] Мнения и литературу о восьмиконечной звезде см.: Арнаменты Падняпроўя. С. 260 – 264. Однако в последнее время восьмиконечные звёзды на белорусской территории найдены на фрагментах ткани из раскопок 12 в. – См.: К. Лавыш. Художественные изделия Востока в древних городах Беларуси. С. 197 – 212. Рис. 12.2.

[61] Нечаева Г. Ручнік –шлях // Мастацтва. 1998. № 2. С. 67 – 70.

[62] Рушник тканый д. Лески, Ветковский р-н. Начало 20 в. Льняные отбеленные, х/б белые, красные, чёрные нити; ткачество браное. 108х35 (конец рушника). Автор – Ващенко А. Д. (1870-1949 гг.). Поступил в 1983 г. ВМНТ НВФ163. Опубликован. См.: Арнаменты Падняпроўя. С. 468.

[63] Рушник тканый. Место производства – Кролевец (бывшей Черниговской губ.). Х/б белые, красные нити; закладное ткачество. Поступил в 1983 г. ВМНТ НВФ № 89.

[64] Арнаменты Падняпроўя . С.23, 437, 438.

[65] Рушник тканый. д. Фёдоровка, Ветковский р-н. Начало 1920 гг. Бытовал в д. Селицкой. Льняные, х/б белые, красные нити; одноуточное многоремизное ткачество, на концах – браное двухуточное. Кружево – вязание крючком. 306х37. Автор – Алесенко Алёна Ахремовна (1909 – 1957 гг.) Поступил в 1983 г. ВМНТ КП 328/1.

[66]Антонова Е.В. Очерки культуры древних земледельцев Передней и Средней Азии. – М., 1984. С. 71.

[67] Рушник тканый. Начало 20 в. Сивенка, Ветковский р-н. Льняные, х/б белые, тёмно-красные нити; одноличный перебор. 370 х 45. Автор – Сарасеко Евдокия Филипповна (1864 – 1924 гг.) Поступил в 1982 г. ВМНТ КП № 271/2. Опубликован: Арнаменты Падняпроўя. Іл. 241.

[68] См.: Чырвонафонавыя і белафонавыя ўзоры // Арнаменты Падняпроўя. С. 180 – 183.

[69] Рушник тканый. Старое Закружье, Ветковский р-н. 1920-е гг. Льняные, х/б белые, бордовые, черные нити, ткачество полотняное, браное двухуточное. 302х35 (вместе с кружевом). Автор – Косточко Анастасия Исааковна (1879-1971 гг.). Поступил в 1983 г. ВМНТ КП № 321/1.

Рушник тканый. Старое Закружье, Ветковский р-н. 1920-е гг. Льняные, х/б белые, бордовые нити; ткачество полотняное, браное двухуточное. 184х30 (вместе с кружевом). Автор – Косточко Анастасия Исааковна (1879-1971 гг.). Поступил в 1983 г. ВМНТ КП № 321/2.

[70] Ср. рушники КП № 318/2 и 1248/1.

Рушник тканый. Место производства – д. Вышково, Новозыбк, р-на, Брянской обл. 1910-е гг. Льняные, х/б белые, красные, чёрные нити; ткачество полотняное, браное двухуточное, одноличный перебор.

390х39 (вместе с кружевом). Автор – Зайцева Екатерина Васильевна (1895-1979 гг.). Поступил из Старого Закружья в 1983 г. КП № 318/2.

Рушник тканый. Старое Закружье, Ветковский р-н. 1920-е гг. Льняные, х/б белые, красные нити; браное ткачество, вязание крючком. 176х32. Автор – Грецкая Акулина Ивановна (1905 – 1952). Поступил в 2005 г. ВМНТ КП 1248/1.

[71] Подробнее об этих традициях см.: Арнаменты Падняпроўя. С. 43 – 73.

[72] Карась А. В. Кролевецьке ткацтво // Кролевеччина, білі плями історії: Збірник навукових праць. Матеріали другої конференції по краезнавству. Кролевець, 2002. С. 25 – 28.

[73] Драбушэўскі А. І. Кароткі нарыс этнакультурнай гісторыі Верхняга Падняпроўя // Арнаменты Падняпроўя. С. 32.

[74] Рушник тканый. Старое Закружье, Ветковский р-н. 1920-е гг. Льняные, х/б белые, бордовые нити; ткачество полотняное, браное двухуточное. Автор – Косточко Анастасия Исааковна (1879-1971 гг.). Поступил в 1983 г. ВМНТ КП № 321/3. Второй рушник – КП № 1248/1, см. сноску 70.

[75] Арнаменты Падняпроўя. Мал. 95.1.

[76] Лапацін Г. І. Міфалагічныя ўяўленні аб «Дабраходжым» // Памяць. Веткаўскі раён. Кніга 2. Мн., 1998. С. 411 – 413.

[77] Арнаменты Падняпроўя. Іл. 25, 355.

[78] См.: Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях // Арнаменты Падняпроўя. С. 73 – 162.

Нечаева Галина Григорьевна

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе