Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Узорные народные ткани и «подсознание» культуры

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 5179

Память выселенных деревень

1. Рушники как тексты

Уже более четверти века коллектив Ветковского музея занимается изучением ткацких традиций региона. Среди множества вопросов – происхождение и семантика орнамента рушников[1]. Ткачество, угасающее сегодня, представляло когда-то целое пространство перетекающих друг в друга традиций с особыми фондами орнаментальных знаков, техник, композиций узора. Памятники, собранные во время музейных экспедиций (а это более тысячи рушников), хранят уникальную и во многом не расшифрованную информацию этнического, эстетического характера. Порой история здесь погружается в археологию. Бесконечное разнообразие орнамента тканей выявляет, однако, действовавшие в этом древнейшем виде человеческой деятельности единые законы. Они, безусловно, имеют семантический характер. Рушники предстают как тексты духовной культуры – в многочисленных вариантах отдельных традиций. В этом смысле мы попытались «прочитать» и узорные ткани из отселённых деревень Ветковского района. Ибо это возможность услыхать голоса теперь ушедшие и неповторимые.

2. Вопрос о древних знаках

Если вглядеться в красно-белые узоры старых льняных тканей, обнаружишь магические знаки с возрастом в несколько тысяч лет. Геометрический чин орнамента (основанный на ромбо-крестовой системе знаков) – теперь угасший язык, которым когда-то наши предки передавали небу свои заветные чаянья. Как предполагают, как система он сложился во II – I тысячелетиях до н. э.

Для прояснения значений таких разных ромбов необходимо обратиться ко времени более раннему, времени символического наполнения геометрического чина, доставшегося нам как орнамент. При изучении афинских земледельческих культов, ещё в начале 20 столетия было обращено внимание на множественность образов, под которыми земледельцы понимали землю: земля вообще как смутное, неоформленное понятие; мать-земля как мать всего живого; земля-почвенная – как более близкий земледельцу образ; божество покрытого бороздами, вспаханного поля; божество спелого хлебного поля[2]. На основании этих разных образов учёные позже предположили возможную «привязку» к ним и разных ромбических фигур – от простого ромба до ромба, раскрещенного косым крестом, и – далее – до «проросшего» ромба-«поля» и до знаменитого «ромба с крючками». Последний в ряду – символ, украшающий и белорусский государственный флаг. В древности он, вероятно, «был символом матери-земли плодоносящей, знаком плодоносящего поля», что являлось одним из вариантов идеограммы Древа жизни вообще[3]. Знаки геометрического чина представали в особой геометрии, где каждая их перемена в строении символизировала перемену смыслов. «Крючки» – это геометризованная спираль завитка, передающая силу гибкой жизни вообще, но здесь она представала склонённой и даже гравитационно притянутой к земле, ибо имела плод или зерно в себе и готовилась уронить его для нового сева. Наиболее выразительным оказался образ зрелых колосьев. Из них в наших местах и сегодня связывают ритуальные фигуры во время жатвенных обрядов.

На базе этого геометрического единого чина развилось множество ментальных понятий, тем не менее, все они сохраняют в глубине единый земледельческий архетип круговорота жизни.

Возможно ли, чтобы хотя бы отголоски древних смыслов сохранились в неслучайных последовательностях узоров? Ведь имеются сведения, что и в середине 19 века нашей эры в некоторых областях России сохранялся обряд «чтения» узоров во время крещенских смотрин невест[4]. Наши экспедиционные записи свидетельствуют, что среди сотен местных названий узоров есть и очень древние термины[5].

Рушник из Акшинки.
«Помолятся за нас и предки…» Конец 19 в.
Автор – Болмотова Прокседа Устиновна (1886 – 1980)[6].

1. На стыке традиций

Междуречье Сожа и Беседи вблизи их слияния (где и находилась Акшинка) – таинственный «угол», где задержались древнейшие орнаменты и древнейшие композиции узоров. Несколько традиций ткачества сходятся здесь, отражая, быть может, архаику взаимодействия славянских племён, чьи границы сходились и взаимопроникали на юго-востоке Беларуси.

Наиболее любопытны вещи, родившиеся на стыке традиций. Они содержат их разные «слова» и стремятся ко взаимной понятности. Но если в таком «переводе» достигнут гармоничный результат, это само свидетельствует об особой традиции. Чаще всего традиция связана с рекой. Действительно, Акшинка – имя и речки (она же – и Нёманка, Немейка, Неменка, Угол), левого притока Сожа, у истоков которой стояла деревня.

2. Главная фраза

«Главная фраза» акшинского рушника-текста – полоса орнамента, сочетающая два раннеземледельческих символа с возрастом в несколько тысяч лет. Оба – знаки земли-женщины (ср.: Мать-Сыра-Земля) – ромбы, раскрещенные косым крестом, со знаками семян внутри, что, как предполагают, символизировало вспашку и сев-зачатие. Один из ромбов имеет выступы, т. е., «уже пустил паростки», в другом они достигли стадии созревших, склонённых колосьев. Знаки известны во многих древних культурах, считаются индоевропейскими по происхождению. Но, что важно, их находят и в более поздних археологических материалах (на посуде поселений 1 – 2 веков н. э. на близкой нам Верхней Десне, в Почепском районе Брянской области)[7]. Помимо материалов из Почепа и Синькова, что на притоке Десны, реке Судости, нам известны и белорусские «ромбы с крючками» и «крюки» на пряслицах раннего железного века и синхронных верхнедеснинским находкам (в том числе артефакты обнаружены и на притоке Сожа, р. Узе)[8]. Размещение подобных знаков на пряслицах и на археологической посуде не носит орнаментального характера, напоминая, скорее, магическое нанесение символов. Следовательно, на рубеже и в 1 – 2 вв. н. э. в наших местах и на р. Судости этот геометрический чин был ещё жив, а символы имели отношение к идеологии[9].

В местной народной терминологии соответствующие элементы называют «лапа» и «крючье»[10], они есть в большинстве наших традиций (на притоках Сожа, Бесяди и Ипути, близкой к Судости, что свидетельствует об их «общем корне»). Сочетание ромбов, «единых по утробе», но разных по символическим выростам, обращает внимание именно на смену формы – фазы.

Итак, в центре каждой полосы акшинского рушника – ромб «с паростками» в окружении двух «урожайных» ромбов с крюками. «Нива красует» – «нива уродила» – возможное прочтение орнаментальных элементов. Это никак не констатация фактов. Рушники ткали весной, прогнозируя желаемый урожай в поле, ткали к свадьбе, обеспечивая будущее «плодородие» семьи. Магическое действие (ткачество нового времени) наполнялось смыслом орнамента, завещанного от предков.

3. Два магических импульса в основе композиции

Итак, древняя магическая «фраза» сказана. Но как по-своему её произносят разные соседние традиции!

Севернее Акшинки, рядом с ней, но на другом притоке Сожа, на Покоти, развивалась бабичская традиция (по имени деревни Бабичи Чечерского района, где впервые определена нами). Там заветное заклинание ткётся, повторяясь трижды – всё выше и выше к небу Красного угла[11]. Между «строками» узора – широкие красные «вольные полоски»[12].

Акшинский рушник также знает, что повторять следует трижды – и это одна из архаичных формул. Однако между «строчками» – только едва намеченные белые линии, «строки» тесно сжаты и почти слились. «Вольные полоски» и их носители (а краснополосые рушники связываются с дреговичами)[13] не участвовали в сложении акшинской композиции, или эти красные «междустрочия» были вытеснены под влиянием иной традиции.

Действительно, с трёх сторон от Акшинки (вдоль правого берега Сожа и поднимаясь по Беседи через её устье) – пульсирует традиция «ливней и ростов» – приснянская (выявлена в д. Присно Ветковского района)[14]. Приснянская композиция не знает разделов на полосы-строки (фризы), предпочитая сливать орнаменты в вертикальные цепи вдоль рушников. Не к этой ли безраздельности склоняется и рушник из Акшинки? Судя по тому, что вертикальность приснянского типа отзывается, хотя бы как «цитаты», в разных традициях региона, явление это в местном ткачестве очень старое. Вертикальную цепь ромбов (причём, чередующихся – простых и крюковатых, как на наших рушниках) – нашли на керамике железного века (1 – 2 вв. н. э.) на той же Судости, в Синьково[15]. Вообще же это «привет» из эпохи бронзы. В узорных тканях, прежде всего, в рушниках, такая особенность прослеживается по северу Беларуси и «стекает» вдоль Днепра и его притоков на востоке страны – рождая и приснянскую традицию. Может быть, это композиционное наследие пронесено сквозь века кривичами и задержалось в нашем «углу» до 20 века[16]?

Повторив трижды, «по-бабичски», магическую фразу о плодородии, рушник из Акшинки делает почти не заметными разделы строк и почти соединяет орнаментальные элементы в вертикальные цепи – древние идеограммы непрерывного пульсирования жизни. Таким образом, два магических импульса сотворения орнамента (и мира) присутствуют в одной композиции, делая её понятной носителям двух традиций. Где могла бы быть актуальной подобная «переводческая» деятельность? Там, где замуж шли «из одной традиции в другую». Ведь приданое для дочерей ткали, вероятнее всего, «па-свякрухінаму». И большой труд по «переводу» разных языков традиций был всякий раз «переводом для себя», творимым женщиной тогда, когда сам узор и его композиция имели смысл и требовали воплощения. Во всяком случае, двойное измерение акшинского рушника (тройной повтор узора-«фразы» и слияние полос по вертикали) увеличивает магическое начало в орнаменте вдвое, привлекая силу двух традиций – и это когда-то было достаточным основанием для эксперимента. Удержаться же приём мог только тогда, когда перекрестное замужество было устойчивым явлением для определённого региона. Окрепнув, род осознавал себя как традицию, родовая композиция орнамента передавалась по наследству.

4. Композиция орнамента как модель мира

Такова внутренняя, срединная часть композиции акшинского рушника – та, где красные знаки выступают над белой поверхностью фона, являя «видимый» мир, Белый Свет (с трёхкратной просьбой о «красном» урожае). Но сверху и снизу обрамляют узор две краснофонных полосы, где браные знаки исполнены «наоборот», белым по красному («па-цёмнаму», говорят мастерицы). Это свидетельство ещё одного взаимодействия традиций. На этот раз «взаимопереводятся» ценности носителей браного ткачества и тех, кто ткал перебором.

Первые (те, кто ткал браной техникой, и это один из древнейших типов), пропускали красную нить через всю ширину ткани, то поверх основы (красные знаки), то под ней (белые промежутки фигур). Тайна такого тканья в том, что красное на этой стороне было белым на той и наоборот. Ни один промежуток не имел случайной формы. Под ним – тоже красные знаки, обращённые к обратной стороне мира. Знак, отправленный на ту сторону, обусловливал появление следующего знака на лицевой, «доброй» стороне. Постеленная на землю ткань в ритуале могла осуществлять связь между миром предков (внизу) и миром живущих. Известно, как тесно были связаны культ предков (и вообще покойников) с плодородием. Вся строка узора имела смысл диалога между Этим и Тем Светом. От того времени и самого кода ткачества нам достались многие ментальные понятия, в том числе и о «потустороннем».

Вторые (те, что ткали закладом и перебором) закладывали узорную нить только на ширину самого знака, делая его красным или белым с обеих сторон. Понятнее всего такой чин орнамента воспринимался на вертикально укреплённой ткани (наследие этого способа – вывешивание рушника в Красном углу, на кресте и т. д.). Архаично утверждение неглюбчанки (д. Неглюбка Ветковского района) о смысле рушника на кресте на Радуницу: «Ета ж дарога на неба...». Белый фон орнамента при таком ткачестве мог ассоциироваться с воздухом, нашим Белым Светом, а тёмный фон мог символизировать землю и вообще «твердь».

Традиции перебора расположены совсем рядом с Акшинкой. Они спускаются по Беседи и выходят на акшинский берег (Казацкие Болсуны, Светиловичи), чередуясь с традициями – носителями браного ткачества.

Можно было бы объяснить краснофонные полосы-«тверди» на акшинском рушнике простым заимствованием «нового» приёма. Однако составы знаков, изображённых внизу и вверху, отличаются.

Внизу вытканы те же раннеземледельческие символы (знаки цветущей нивы и урожая), что и по белому фону, однако наоборот, белым по красному (красный узор видели бы предки – сысподу ткани). «Обратная сторона мира», выражаемая обычно изнанкой браного рушника, предстаёт здесь как нижняя часть его композиции.

Вверху – по красной полосе «течёт» одна из древних идеограмм воды – две переплетённых волны (этот символ распространён, опять же, в нескольких местных традициях, свидетельствуя о давней истории его осмысления). Тёмный фон наследует смысл «тверди небесной», удерживающей «верхние воды».

В целом это слишком сложное и точное решение, чтобы быть простым совпадением.

Композиция орнамента акшинского рушника предстаёт перед нами как модель мира – с его тремя ярусами: верхом, серединой и низом. Более того, она сохраняет импульс тройного повтора-молитвы об урожае (проходящей весь срединный мир к «небу», хранящему запасы влаги). Начинается же эта молитва с обращения к нижнему – Тому свету, к предкам, на их «обратном языке».

«Переводя» на словесный язык смыслы древних знаков, технологий и композиций, мы ни в коей мере не стремились к утверждению, что так по-современному осознанно действовала родовая цепь потомственных ткачих. Но только ли словами создаётся и обновляется мысль? И не более ли ценен поэтому таинственный текст рушника мастерицы из Акшинки – теперь уже отошедшей «на ту сторону»?

Рушник из Амельного. «Умножение колосьев» 1920-е гг.
Автор – Кушнерова Мария Семёновна (1894 – 1936)[17]

1. Сначала о месте на карте

В старину малые притоки известных славянских рек были многоводнее. Вдоль них селились родичи. В рушниках – ритуальных родовых тканях, ткавшихся до наших дней, когда-нибудь смогут угадать и те, скрытые сегодня, особенности символического языка, что отличали один род от другого. Пока же мы зовём такие особенности традицией. Вдоль речки Очёсы (правый приток Ипути в «большом углу» между Сожем и Ипутью, близ её устья) существовала цепь деревень и посёлков, образовавших закружскую традицию ткачества (по названию главной деревни Старое Закружье, чьим посёлком было и Амельное (Омельное). Именно на Очёсе «задержались» старые геометрические орнаменты рушников, исполненных браным ткачеством – как известно, одним из древнейших. Южнее, по другую сторону Ипути, эти орнаменты активно перерабатывались на новый лад переборным тканьём. Чем теснее сходятся водные потоки, тем более локальными, тесно прижатыми друг к другу оказываются и старые традиции.

Всего в шести километрах на север – неглюбские рушники. Среди них много и старых браных, однако, совсем других (см. Рушник из Гибков). С востока, через речку Очёсу – архаичные бобовичские ткани (такой пришёл с одной из невесток в Закружье – см. Рушники Закружья, КП № 318/2). С запада, на том же расстоянии в несколько километров – приснянские рушники с вертикально «стекающими» узорами (см. подробнее «Рушник из Акшинки»).

Закружские, в том числе и амельнянские, рушники определяются прежде всего наощупь – они чрезвычайно тонки и деликатны, подробны и их орнаменты. Возможно, приближение к Гомелю и опыт производства ручных тканей на продажу сыграл свою роль (так же тонки и гомельские рушники, Гомель стоит на слиянии Ипути и Сожа). Но похожие закономерности построения композиций обнаруживаются и в более массивных тканях по Ипути – на её левых притоках.

2. Путешествие в пространство композиции

Большая часть амельнянских (как и закружских вообще) рушников имеет композицию с повтором в нескольких полосах одного и того же узора[18]. Однако здесь встречаются и те, что удваивают тот же узор в центральной полосе[19].

Вглядимся в «топографию» этого узора «с удвоенным центром» – ведь всякий раз орнамент передаёт некое «культурное пространство». Черты древнего представления об устройстве мира переплетаются здесь и с историей общения с соседями, фиксируя участников взаимодействий – среди них, может быть, и очень старые связи.

На этот раз не станем пока знакомиться с конкретными «насельниками» узора, войдём внутрь самой композиции. Вы – в центре, ограждённом по сторонам рядом «укреплений»; за этими границами – те, что пока вне круга. Осмотревшись, можно понять, что смысл схождения фигур – собирание их в пары. Это похоже на танец или ритуал. Симметрия композиции, правящая здесь бал, – чрезвычайно архаичное явление, невозможно вычислить её возраст. И всё же у неё есть не менее архаичные асимметричные соперники, известные в белорусских тканях.

Любопытно, что именно к юго-востоку страны, в «узле рек», сходятся и продолжают взаимодействовать несколько древних ритмов устроения узора, а следовательно, и понимания мира.

Так или иначе, симметричная композиция до сих пор граничит с асимметричной в реальной географии. Симметрия действует в десятках традиций и подобна кораблю-острову на востоке страны. С севера на юг её протяжённость удивительно близка территории радимичей на археологических картах. С запада же подступает гораздо более обширная территория асимметрии в традициях рушников. Возможно, это наследие дреговичей. Ряд рушников в самой закружской традиции предлагает композицию с повтором одного узора – и это также свидетельство некоей границы традиций (гипотетически – радимичей и северян).

3. Рушник и ритуальное мышление

Итак, узор нашего рушника, сотканного в Амельном в 1920-х годах, «радимичски» симметричен. Вернее, почти симметричен. И это «почти» настораживает. Оно обращает наше внимание к «составу» фигур орнамента. Если соседние рушники, например, неглюбские, на пути к центру композиции сменяют от полосы к полосе несколько разных фигур, то в амельнянском повторяется один и тот же узор. Он только удваивается в центральной полосе. Похоже, тут таится свой ритм. Он «принимает правила игры в симметрию», оставляя собственный фонд знаков. Так фиксируются произошедшие некогда встреча и взаимодействие разных традиций. Тройной повтор узора-«фразы» мы уже видели в композиции из Акшинки. Здесь, в Амельном, «центральная фраза» приобрела новый акцент удвоения, спаривания. Так понял смысл симметричности ритуально мыслящий рушник, ориентированный на «заговорную» традицию орнамента.

4. Нива умножает колосья, рушник умножает знаки

Что же «говорится», что повторяется тканью, в чём её собственный глубинный мотив?

«Главный знак» узора – ромб с крючками, тот самый «раннеземледельческий культовый символ» (см. «Рушник из Акшинки»), что возможно связать с символикой урожайной нивы. Местное название – «крючче». Однако это особый его вариант, не с четырьмя, а с восемью крючками. Увеличение числа отростков у фигур древнего геометрического чина, при сохранении их внутреннего архаичного строения, отмечается по направлению к юго-востоку, к Ипути и далее. Удивительно, но в этом же направлении более мелким и затейливым становится и узорочье деревянной домовой резьбы в деревнях. Трудно сказать, насколько архаично это «изящество», но оно, безусловно, отражает своё отношение к форме, идеалы красоты, скрывая неизвестные нам особенности происхождения традиции.

Всякое умножение, в том числе и отростков-крючков на древнем символе земли-нивы (как знаков склонённых зрелых колосьев), имеет благопожелательный смысл.

Но есть и ещё одно «умножение» на этой ткани – это умножение числа знаков. На каждой полосе по три с половиной символа. В закружской традиции, к которой относилось и Амельное, мы когда-то впервые увидели, как аккуратно, полоса к полосе, скреплялись (сшивались) вместе концы рушника, охватывавшего икону. Это следы архаической магии: той, древней асимметрии узора и древнего же способа её ритуального преодоления. При сцеплении концов восстанавливалась полнота заданной ещё при тканье композиции. Незавершённость «раздельного существования», магическое тяготение концов друг к другу (три с половиной знака) разрешалось в нечётном же, но гораздо более благоприятном результате (в итоге семь знаков). Всех же символов на рушнике в такой соединённой композиции насчитывается двадцать восемь. Символика числа семь имеет множество проявлений в обрядах и фольклоре. Рушник утверждает, что оно имеет связь и с числом двадцать восемь, а это напоминает нам о календаре – о неделе и о лунном, «женском» месяце.

Среди тайн узора амельнянского рушника – «птички», странные белые значки, возникающие в центре композиции между «крюччами». Они ткались на обоих концах направленными в одну сторону, слева направо. Однако при сцеплении концов оказывались летящими друг навстречу другу, т. е., к центру общей композиции. Вряд ли это случайный приём.

Так или иначе, белые птицы, как чьи-то души, по-прежнему летят между знаками урожая. Может быть, это нам к добру. Может быть, есть среди них и душа мастерицы со старинным именем Мария.

Большое село Бартоломеевка и «приданое» разных невест

Бартоломеевка – старое большое село на левом берегу Беседи близ её устья. Оно было окружено деревнями разных традиций, подступающих в этом месте совсем близко друг к другу. Сюда отдавали замуж своих невест с охотой. Поэтому в наследии Бартоломеевки – рушники разных традиций. Большинство их перестало быть активными в первые два десятилетия 20 века. Именно с того времени остались и многие привезенные в Бартоломеевку, но так и не переработанные ею композиции орнамента. Сами же они, как и более старые ткани, свидетельствуют о том, что диалог в этих местах происходил очень насыщенный.

«Солнечный» рушник из Бартоломеевки.
Конец 19 – начало 20 вв.
Автор – Жукова Арина (1860-е – 1930-е гг.)[20]

 

1. Символы закладного ткачества. Славяне и кочевники

Одна из тем диалога традиций, который застало и бартоломеевское ткачество, – перевод узоров с языка одной технологии на язык другой. Среди них – браное ткачество и заклад.

На «Аринином рушнике» нет уже знакомых нам по браному ткачеству знаков земли, её вспашки, прорастания, урожая. Геометрический чин рушника имеет иной фонд знаков. Происходя из того же незапамятного прошлого, их символическую систему сохранил другой тип ткачества: закладного, а затем переборного. Красным по белому исполнялись фигуры, как бы врезаясь в поверхность полотна.

Животворная встреча женских и мужских символов есть и здесь. Женские знаки – по-прежнему ромбы (ещё с палеолита). Мужские – прямые кресты (в отличие от косого креста – «козлика», излюбленного браным ткачеством). Чувствуется, что активность прямого креста мощно подпитывалась в течение тысячи лет его христианской символикой. Ведь рушники – «святые» ткани.

Неделимость, цельность использованных символов свидетельствует о том, что ткачиха, создавшая эту композицию, воспринимала такие знаки как стихийные, природные (ведь свои узоры проходили все этапы культурной разработки - деления, имея соответствие в этапах возделывания земли). На земном уровне взаимодействия традиций так воспринимались «чужасельскія» узоры. До сих пор большинство элементов закладного чина помещается местными традициями на «стихийных» полосах – с краю или в межевых позициях. Часто это ярусы орнамента, связанные с водой или небом. Так поступают, например, казацко-болсунские рушники Ветковского района[21]. Возможно, монолитные фигуры закладного орнамента были, действительно, привезены по воде – поступая в «узел рек», скорее всего, с юга по Днепру, где были давние контакты славян с кочевниками. Ведь именно с ними связывается происхождение такой техники тканья. Процесс мог усиливаться и в новое время (например, в период 17 – 18 вв.), когда здесь «осаживались» переселенцы с разных местностей. Кто-то из них мог иметь опыт закладного ткачества – уже с собственной символикой.

Наш канал на YouTube:

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа Facebook · 1 295 участников
Присоединиться к группе